Жизнь за смерть

Голос прозвучал слева. Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти. Тёмные волосы с проседью. Глубокий, внимательный взгляд. Акцент едва уловим.

– Более чем, – ответил Брайан.

– Рад слышать. Мы выращиваем большую часть продуктов сами.

– В Антарктиде?

– В условиях контролируемого климата возможно многое.

Мужчина протянул руку.

– Рафаэль.

– Брайан.

Они сели за один стол. Разговор начался нейтрально – о погоде, об автономных системах, о том, как трудно поддерживать стабильность в условиях экстремального холода. Но постепенно Брайан направил диалог.

– Вы давно здесь работаете?

– Достаточно, чтобы понять масштаб, – ответил Рафаэль спокойно.

– И вы… не жалеете?

Рафаэль посмотрел на него чуть дольше, чем нужно.

– Сожалеют те, кто не понимает цели.

– А цель?

Пауза.

– Сохранение будущего.

Фраза прозвучала слишком точно.

– За счёт настоящего? – тихо спросил Брайан.

Рафаэль слегка улыбнулся.

– Вы наблюдательны, мистер Беккер.

Он знал его фамилию. Хотя Брайан не представлялся официально, только имя. Он произнёс фамилию так, будто просто прочитал её на бейдже гостя – но Брайан точно помнил: бейдж он не носил.

– Вы работаете в лаборатории?

– Я инженер.

– Какой специализации?

– Энергетические системы.

И в этот момент Брайан осознал: этот человек – не просто сотрудник.

Разговор длился почти два часа. Рафаэль был умён, сдержан, осторожен. Он не раскрывал тайн. Но не отрицал их существование.

Когда Брайан поднялся, чтобы вернуться в номер, Рафаэль задержал его на секунду:

– Иногда ответы находятся глубже, чем кажется.

Глубже.

Лифт поднимался медленно.

Войдя в номер, Брайан остановился. На его столе лежал конверт – без марки, без подписи. Он точно помнил, что перед уходом стол был пуст. Внутри – распечатанная схема отеля. И на ней – едва заметная отметка ниже обозначенного последнего этажа. Цифра:

-4

Он поднял взгляд. Под номером кто-то аккуратно карандашом поставил крошечную точку.

Он не стал звонить в ресепшен. Не стал спрашивать у охраны. В этом месте любые вопросы звучали как просьба поставить на тебя ещё одну точку – уже в журнале. Он надел куртку и вышел в коридор. Нашёл на схеме служебный сектор – там, где для гостей «техническая зона». За неприметной дверью с гладкой панелью стоял лифт без кнопок. Только считыватель и холод, который ощущался ещё до того, как ты к нему прикоснёшься. Брайан остановился в метре от двери. Не сейчас, сказал он себе. Но я знаю, что оно есть.

В это время Рафаэль Ибарра, проводив взглядом закрывшиеся двери лифта, прошёл к служебному коридору, приложил ладонь к неприметной панели и шагнул в открывшийся проход. Лифт внутри не имел кнопок. Только уровни: 1, –1, –2, –3. И ниже – ещё один –4, доступ к которому разрешён лишь нескольким сотрудникам.

Он нажал его. Двери закрылись. Лифт поехал вниз. Гораздо глубже, чем предполагала архитектура отеля. Индикатор не показывал движение. Только глубину.

И там, под толщей льда, уже ждал человек, который искренне верил, что спасает человечество. И для этого ему нужны были жертвы.

ГЛАВА 12. ПРОТОКОЛ AV-CV19

В отеле было тихо – не той тишиной, что бывает в дорогих местах, где каждому гостю обещают покой за его деньги, а тишиной другого рода, технической, выверенной, будто воздух здесь тоже подчинялся регламенту: не шуметь, не колебаться, не вмешиваться.

За окнами Антарктида лежала как чистый лист – белая пустота, которая казалась стерильной лишь издали; вблизи же она была живая, дикая, безжалостная, и любой, кто слишком долго смотрел на неё, начинал чувствовать не романтику «края света», а хрупкость человеческого тела, для которого этот край никогда не был домом.

Рафаэль Ибарра видел эту белизну каждый день – и всё равно каждый день ловил себя на одной и той же мысли: у природы здесь нет зла – только равнодушие. Всё остальное человек привозит с собой. Он долго не мог заснуть после ресторана. Два часа разговора с туристом – формально мелочь, один из тех светских эпизодов, которые администрация отеля даже поощряла: гостям нравилось чувствовать, что «станция» населена реальными людьми, а не только стеклом, металлом и улыбками. Но этот разговор не был светским. Не был «про Антарктиду». Он был про утрату, которая уже не требует доказательств, потому что сама утрата – единственное, что остаётся человеку, когда от него отрезали всё остальное.

Брайан Беккер говорил негромко, иногда даже с улыбкой – так улыбаются не от радости, а от усталости, когда внутри давно кончилась энергия на правильные эмоции и остаётся только привычка держать лицо, потому что иначе можно развалиться прямо на глазах у постороннего, а разваливаться при свидетелях стыдно. Он задавал вопросы, которые казались простыми, но в этих вопросах была странная точность, будто он заранее знал, где именно больнее, и проверял, ударит ли туда реальность. Рафаэль слушал – и почему-то отвечал честнее, чем позволял себе обычно.

А потом, уже ночью, когда коридоры отеля стали совсем пустыми, на личный планшет Рафаэля пришло сообщение с пометкой внутреннего приоритета – короткое, как приказ, и сухое, как воздух машинного отделения:

02:10. ПРИСУТСТВИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО. УРОВЕНЬ -4. БЛОК H: ЭНЕРГОУЗЕЛ. СОПРОВОЖДЕНИЕ: ДИРЕКТОР.

Он сел на край кровати и несколько секунд смотрел на строку, словно не сразу понял, что она означает; затем поднялся, надел рабочую куртку, привычно застегнул её до самого горла и вышел из комнаты. В зеркале лифтового холла он мельком увидел своё лицо – лицо человека, которому давно пора бы перестать удивляться, но который всё ещё иногда удивляется, что внутри него живёт не только инженерный расчёт.

Лифт для персонала находился за дверью без таблички. Для туриста эта дверь была частью стены, архитектурным ритмом, декоративной симметрией. Для Рафаэля – входом в иной мир, где слово «гостиница» звучало так же нелепо, как «сауна» в бункере времён войны. Он приложил пропуск. Дверь бесшумно приняла код. За ней был коридор, короткий и лишённый всего лишнего: серые панели, ровные швы, камеры под потолком, невидимая вентиляция, запах холодного металла и тонкая, почти неуловимая нота озона – так пахнет там, где электричество не просто течёт, а живёт отдельной жизнью.

Лифт внутри не имел кнопок. Только сенсор, который узнавал допуск, и маленький экран, где высветилось: «Уровень -4, Энергоузел». Кабина пошла вниз. Сначала плавно, как будто опускалась в обычный подвал. Потом – глубже, и Рафаэль почувствовал это не столько по цифрам на экране, сколько телом: давление в ушах, смена температуры, едва слышный гул, поднимающийся снизу. Не звук – вибрация.

На уровне -4 двери открылись. И мир изменился. Энергетический узел никогда не выглядел как «комната с проводами»; он был залом – не для людей, а для машин, которые управляли жизнью людей. Пространство уходило вверх и в стороны, теряясь в полумраке, подсвеченном редкими линиями аварийных ламп; по стенам тянулись кабельные магистрали толщиной с человеческое тело, воздух был сухой и холодный, а звук – постоянный, глубокий, будто где-то за стенами вращались гигантские механизмы, которым плевать на человеческую драму.

Сандерс стоял у центральной консоли, как будто всегда стоял именно здесь и никогда – нигде больше. Директор не производил впечатления человека, который торопится. Он вообще не производил впечатления человека, который живёт в одном ритме с остальными. В его присутствии время становилось другим: не «сейчас», а «всегда»; не «мы успеем», а «мы уже сделали».

Он повернулся, когда Рафаэль подошёл. Улыбки не было. Но и холодной враждебности не было тоже. В Сандерсе не чувствовалось личных эмоций – только цель, организующая всё вокруг.

– Доброй ночи, Рафаэль, – сказал он так, будто ночь здесь была условностью, а слова «добро» и «зло» – просто удобные ярлыки. – Посмотрим распределение.

Рафаэль кивнул и подошёл к экрану. На панели светились диаграммы: потребление, нагрузка, резерв, аварийные контуры, автономные батареи, линии от турбинного поля, линия от солнечных массивов, линия от островного реактора – той самой «страховки», о которой туристам никогда не рассказывали в подробностях. И рядом – строки, от которых у Рафаэля всегда чуть сжималась челюсть:

КРИОБЛОК / 47%

БИОБАНК / 18%

ОСТАЛЬНЫЕ БЛОКИ / 9%

ЖИЛОЙ МОДУЛЬ / 0%

ОТЕЛЬ И МОДУЛЬ ДЛЯ ПЕРСОНАЛА / 6%

МЕД ЦЕНТР И ЛАБОРАТОРИИ / 12%

РЕЗЕРВЫ / 8%

И тут он впервые увидел это не как проект. А как распределение будущего. Отель, ради которого сюда прилетали «экстремальные туристы», был пылью на фоне того, что работало ниже.

Рафаэль задержал взгляд на «ЖИЛОЙ МОДУЛЬ / 0%» и почувствовал, как внутри поднимается не вопрос – знание: где-то здесь есть ещё один уровень, ещё один мир, пустующий, ожидающий, готовый включиться, когда наверху станет слишком шумно и опасно.

– Ноль, – произнёс он вслух, хотя не хотел.

Сандерс посмотрел туда же, будто это была не цифра, а штрих на картине.

– Он ждёт, – сказал директор. – И правильно делает.

Рафаэль сглотнул. Он знал, что «Жилой Модуль» существует. Знал, что его строили как запасной город – не на случай аварии, а на случай конца света, который в кабинетах богатых людей давно перестал быть фантазией и стал пунктом в бизнес-плане. Но видеть эту цифру здесь, на живом пульте, было хуже, чем слушать слухи.

Сандерс переключил экран. Появились журналы обслуживания. Подписи. Метки. Коды доступа. И в уголке одного из протоколов – маленькая, едва заметная отметка, словно случайная: точка карандашом, поставленная аккуратно, без нажима.

Рафаэль видел эту точку раньше. На отчётах. На внутренней документации. На листах, которые приходили из административного блока – после которых никто уже не спорил.

Он почувствовал, как внутри него возникает раздражение – не к точке, а к собственной беспомощности перед тем, что выглядит так просто.

– Ваши люди опять… – начал он, но осёкся.

Сандерс спокойно, почти ласково, как учитель, который не хочет унижать ученика, сказал:

– Это не «мои люди». Это система. Мы не можем держать такую структуру на эмоциях. Эмоции – роскошь. Система держится на знаках, которые понимают все.

Рафаэль хотел ответить – хотел сказать, что знак не делает решение справедливым, что аккуратная точка не превращает кровь в цифры, – но вместо этого у него вырвалась другая фраза, тихая, будто чужая:

– Чтобы кто-то жил… кто-то должен умереть.

Сандерс не отвернулся. Не сделал вид, что не слышит. Он посмотрел на Рафаэля с почти искренним интересом.

– Вы начинаете понимать, – сказал он. – Поздравляю.

Это было хуже любого крика.

Рафаэль вдохнул и почувствовал в воздухе узла ледяную сухость, от которой першило в горле. В этом месте было легко быть рациональным. Здесь даже дыхание становилось частью механизма.

– Зачем мы здесь? – спросил он наконец.

Сандерс кивнул в сторону коридора.

– Пройдёмся. У вас есть допуск. И у вас есть мозг. Я предпочитаю, чтобы ключевые люди понимали, что именно они держат на плечах.

Коридор вниз вёл не ступенями, а наклонным тоннелем, где пол был чуть шероховатым, чтобы не скользить, а стены – слишком ровными, будто их не строили люди, а печатали гигантским принтером. По пути Рафаэль видел дверные панели с маркировками: BIO / NEURO / STORAGE / CRYO – слова, которые сверху никто не произносил вслух. И всё это было скрыто под вывеской «отель». Ирония была настолько очевидной, что почти переставала быть иронией и становилась диагнозом: человечество научилось прятать монстров не в подвалах, а в брендинге.

В блоке I, или в криоцентре, было светлее. Свет – холодный, без теней, не позволяющий глазу спрятаться. Здесь не было театральной мистики «секретной лаборатории»; здесь была будничность, от которой тошнило сильнее любого ужаса, потому что будничность означала: это давно стало нормой.

За стеклом люди в белых халатах двигались спокойно, точно, без суеты. На экранах – графики роста клеточных культур, графики деградации тканей, графики успеха протоколов регенерации. Рафаэль видел слова: «регенерация органоидов», «биопечать сосудистых матриц», «интеграция иммунного профиля».

Сандерс говорил негромко, будто рассказывал о погоде:

– Мы выращиваем то, что люди теряют. И мы учимся возвращать то, что они считают безвозвратным.

– Возвращать память? – Рафаэль сам не понял, почему спросил именно это.

Сандерс остановился у панели, где мелькали изображения нейронных карт – похожие на звездные карты, только звёзды тут были не небесными, а человеческими.

– Нейронная реконструкция, – сказал он. – Мозг помнит всё до смерти. Вопрос лишь в том, умеем ли мы прочитать этот текст и переписать его на живую ткань.

Рафаэль почувствовал, как внутри шевельнулась надежда – та самая, из-за которой он когда-то согласился на эту работу, когда ещё верил, что проект действительно про жизнь, а не про цену жизни. И тут же рядом с надеждой поднялась тень: если мозг можно восстановить – значит, можно восстановить и для тех, кто никогда не должен был получить второй шанс.

– Кто решает, – спросил он, – кого возвращать?

Сандерс посмотрел на него почти сочувственно.

– Те, кто платит, – ответил он, – и те, кто не боится решать.

Рафаэль сжал пальцы так сильно, что почувствовал боль в суставах.

Дальше было холоднее. Биобанк пах не смертью – смерть пахнет иначе, смерть пахнет распадом, а здесь распада не было. Здесь пахло пластиком и чем-то стерильным, что не имеет человеческого названия. Под потолком шли трубы охлаждения. На полках за стеклом стояли контейнеры с маркировками, которые для внешнего мира были бы абстракцией, но для внутреннего – значили больше, чем имена.

Рафаэль остановился у экрана статистики:

«ПОСТУПЛЕНИЕ ДОНОРОВ / +31%»

«ПРОГНОЗИРУЕМЫЙ РОСТ / 1 КВАРТАЛ 2020 ГОДА»

«ТРЕБУЕТСЯ РАСШИРЕНИЕ КРИОКАМЕР»

Он почувствовал, как у него пересохло во рту. Рост не бывает случайным. Значит, кто-то меняет правила учёта. Кто-то расширяет определения. «Донор» – это не человек. Это категория. А категории можно расширять до бесконечности – особенно когда мир напуган и согласен на всё.

– Зачем мы здесь? – спросил он, хотя уже знал.

Сандерс не ответил сразу. Он дал Рафаэлю время – не из милосердия, а потому что любил, когда человек сам доходит до нужного вывода, а потом уже не может от него отказаться.

– Потому что вы инженер, – сказал он наконец. – Вы умеете видеть поток. Умеете считать. Умеете понимать, что мир – это системы. А системы питаются ресурсом.

Рафаэль смотрел на слово «ДОНОР» и вдруг понял, как ловко язык умеет прятать правду: «донор» звучит почти благородно, почти добровольно, почти как помощь. Но донором можно стать не только по воле. Донором можно стать по приказу. По протоколу. По точке в углу отчёта.

Криобанк был тише всего. Там не было гудения насосов – оно уходило в стены. Не было запаха – всё, что могло пахнуть, было выжжено холодом. Там был свет – низкий, приглушённый, как в музее, где экспонаты слишком дорогие, чтобы освещать их ярко. И там не было тел, лежащих на виду.

Рафаэль когда-то думал, что криохранилище будет похоже на фильм – ряды капсул, лица под стеклом, белые простыни, эффектная жуть. Реальность оказалась страшнее именно потому, что в ней не было театра: капсулы были утоплены в пол, скрыты под панелями, каждая – как люк в другой мир, и только маркировка на панели говорила, что под твоими ногами лежит человек, который однажды заплатил, чтобы смерть для него стала паузой.

Сандерс провёл ладонью по одному из люков – жест был почти уважительным.

– Четырнадцать сотен, – сказал он. – Чуть больше. И каждый – клиент, который верил, что человечество будет достаточно умным, чтобы вернуть его обратно.

– А если человечество окажется не умным? – спросил Рафаэль.

Сандерс улыбнулся – впервые за ночь, едва заметно.

– Тогда они останутся здесь. И это будет честнее, чем то, что происходит наверху.

Они подошли к сектору с другой маркировкой: AURUM. Дверь открылась по отдельному коду. Внутри было даже красивее – стены с мягким светом, идеально ровная температура, панели без единой царапины, словно этот сектор строили не инженеры, а дизайнеры для тех, кто не выносит мысли о собственном конце.

Сандерс показал на экран с перечнем.

– Иногда имена должны оставаться именами, – сказал он. – Для них это часть сделки: они платят не только за холод, но и за надежду быть не забытыми.

Рафаэль увидел имена – и короткие описания, словно биографии на мемориальной доске:

Лукас Вернер – эколог, общественный деятель, автор манифеста о перенаселении и «неустойчивости человеческой массы».

Этан Марлоу – предприниматель, инвестор в технологии продления жизни.

София Ринальди – владелица новостной сети, чьи заголовки читают миллионы.

Рафаэль почувствовал горькую иронию, которая поднялась внутри, как кислота: человек, который писал против перенаселения, теперь лежал здесь – в элитном холоде, ожидая возвращения в мир, который этот же холод помогал переделывать.

– Он выступал против перенаселения, – произнёс Рафаэль, глядя на строку о Вернере. – И всё равно захотел жить снова.

Сандерс пожал плечами.

– Люди против чего-то выступают ровно до тех пор, пока это «что-то» не касается их лично.

Рафаэль хотел возразить. Но не смог. Потому что знал: это правда. И всё же даже правда иногда звучит как оправдание.

Когда они вышли из криоцентра, Сандерс повёл Рафаэля в административный блок на верхнем уровне – туда, где стены становились толще, а двери – тяжелее. Кабинет директора был строгим, без лишнего: стол, панели, несколько экранов, одна чашка, словно стоящая здесь не для удобства, а как знак того, что человек здесь тоже имеет право пить воду.

На одном из экранов шёл новостной канал. Рафаэль взглянул – и сердце пропустило удар, потому что увидел дату в правом верхнем углу:

30 ЯНВАРЯ 2020 ГОДА.

Ведущая говорила на английском, с той особенной официальной интонацией, которая делает любую катастрофу «сообщением» – будто трагедия становится менее трагичной, если её правильно озвучить.

Сандерс включил звук громче.

На экране появилась надпись о чрезвычайной ситуации в области общественного здравоохранения. Слова «вирус», «распространение», «международная угроза» – всё то, что через несколько месяцев станет привычным шумом планеты, а пока звучало как начало чего-то, что люди ещё не успели осознать.

Рафаэль медленно повернул голову к Сандерсу.

– Это… – начал он.

Сандерс поднял ладонь, мягко, как дирижёр, который просит оркестр не сбиваться.

– Рафаэль, – сказал он спокойно. – Вы инженер. Вы знаете, что любая система иногда требует перезапуска.

Рафаэль почувствовал, как холод поднимается у него по позвоночнику, хотя в кабинете было тепло.

На столе лежал протокол – один лист, распечатанный без лишних украшений, но от этого ещё страшнее: отсутствие пафоса делало документ реальным.

AV–CV19

СТАТУС: АКТИВИРОВАН / УТВЕРЖДЁН

КОНТУР: ДОНОРСКИЙ ПОТОК / ГЛОБАЛЬНЫЙ

ДОПУСК: СОВЕТ / ДИРЕКЦИЯ

И в углу – точка. Сандерс взял карандаш. На секунду он задержал руку – не потому что сомневался, а потому что любил ритуалы. Ритуал делает действие не просто действием, а судьбой. Он поставил рядом ещё одну крошечную точку. И сказал так буднично, будто просил принести ещё кофе:

– Активируйте дополнительные криокамеры для органов. Не обсуждается. Это приказ совета.

– Сколько? – выдавил Рафаэль.

Сандерс посмотрел на экран, где ведущая продолжала говорить о мире, который ещё не понял, что уже вошёл в новый век страха.

– Столько, сколько позволит ваш узел, – ответил он. – Вскоре начнётся поток.

Рафаэль почувствовал тошноту. Он вдруг понял, что слово «поток» здесь означает не «логистика», а смерть, которую заранее превратили в ресурс.

– Это… не путь к продлению жизни, – прошептал он.

Сандерс, не повышая голоса, произнёс фразу, которая врезалась в Рафаэля как ледяной клинок:

– Продление жизни – это всегда чья-то смерть. Разница только в том, признаёте ли вы это честно.

Рафаэль стоял неподвижно, слушая новости о зарождающейся пандемии, и вдруг почувствовал странное: где-то глубоко, под ужасом, под отвращением, под моральным протестом, жила всё та же надежда, из-за которой он когда-то выбрал этот путь. Только теперь надежда была испачкана – не грязью, а кровью, которую система называла «донорским ростом».

Сандерс отключил звук. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как работает вентиляция.

– Есть ещё одно, – сказал директор и вывел на экран внутренний лог. – Я хочу, чтобы вы обратили внимание.

Рафаэль наклонился ближе. Список был короткий – входы, перемещения, статусы допусков. И среди строк – фамилия, которую он видел сегодня вечером на карточке гостя, но не придал ей значения до конца.

БЕКЕР, БРАЙАН

СТАТУС: НАБЛЮДЕНИЕ / УРОВЕНЬ A

ИСТОРИЯ: БЕКЕР, КОНРАД – В АРХИВЕ / СТАТУС: ЗАКРЫТ

Рафаэль почувствовал, как будто кто-то сжал ему горло. Конрад Беккер. Имя, которое всплывало в разговорах старожилов как тень. Имя человека, который «знал слишком много». Имя, которое в этой системе, похоже, означало не просто сотрудника, а историю – ту самую историю, за которую убирают.

Рафаэль вспомнил лицо туриста в ресторане. Тихие вопросы. Усталую улыбку. И внезапно – пустоту в его словах, как будто внутри человека действительно ничего не осталось, кроме вектора. Он понял, почему этот человек прилетел сюда. И понял ещё более страшное: если Брайан Беккер начнёт копать – он не остановится. Потому что ему нечего терять. Система обычно ломает людей страхом потери. А когда уже всё потеряно – у человека появляется самая опасная свобода.

Сандерс наблюдал за Рафаэлем, как врач наблюдает за симптомом.

– Вы познакомились с ним, – сказал директор. Это не было вопросом.

Рафаэль не ответил сразу. Он почувствовал, как внутри него рождается выбор – ещё не действие, ещё не бунт, но первая трещина в привычной покорности.

– Да, – сказал он наконец. – Два часа.

Сандерс кивнул, словно это подтверждало его расчёт.

– Тогда вы понимаете, что он здесь не ради фотографии на фоне льда, – произнёс он. – И понимаете, что иногда система проверяет нас не внешними угрозами, а такими людьми.

Рафаэль сжал кулаки.

– Вы хотите, чтобы я…? – начал он.

– Я хочу, чтобы вы продолжали делать свою работу, – сказал Сандерс мягко, даже почти по-доброму. – И чтобы вы не путали личное с необходимым. Мораль – роскошь, Рафаэль. Вы сами это поймёте. Но позже.

Рафаэль вдруг понял: от него не требуют убивать. От него требуют не мешать. Самое удобное зло – то, которое делают чужими руками, а ты просто поддерживаешь напряжение в сети. И именно это было невыносимо: он не мог сказать «я не при делах». Он был при делах электричеством.

Сандерс поднялся, показывая, что разговор закончен. В жесте не было угрозы. Угроза была в самом факте: директор говорил так, будто будущее уже принято, и сомнения Рафаэля – всего лишь временная помеха, которую система переварит, как переваривает всё остальное.

Когда Рафаэль вышел из кабинета, коридор показался ему ещё холоднее, чем раньше. Он шёл назад к лифту, но у одной из развилок остановился: табличка на стене, без лишних слов:

ЖИЛОЙ МОДУЛЬ / ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН

Дверь была закрыта. Свет за ней не горел. Нагрузка на узле – ноль. И всё же Рафаэль почему-то ясно почувствовал: там, в пустоте, кто-то уже ждёт. Не люди – идеи. План. Будущее, которое для одних станет спасением, а для других – окончательным приговором.

Он дошёл до лифта, приложил пропуск. Перед тем как двери закрылись, он на секунду оглянулся – и ему показалось, что в дальнем конце коридора кто-то стоит, но, возможно, это была всего лишь игра света на металлической панели. Здесь часто казалось, что за тобой наблюдают: не человек, а сама структура, которая не любит, когда её пытаются понять. Лифт поднял его обратно в мир отеля. В мир кофе, улыбок, туристических брошюр и «экстремального отдыха».

И где-то там, наверху, в своём номере, человек по фамилии Беккер, ещё не зная этого, уже стал проблемой для системы.

Рафаэль вышел в коридор и вдруг поймал себя на мысли, которая была страшнее любой угрозы: если система действительно считает, что «жизнь за смерть» – это норма, значит, однажды точку поставят и на нём.