Жизнь за смерть

Он ускорил шаг. Потому что наконец за много лет ему захотелось успеть. Не по графику. А по совести.

ГЛАВА 13. СТАНЦИЯ КОНКОРДИЯ

Когда вертолёт оторвался от площадки Altera Vita, Брайан впервые за несколько дней почувствовал не облегчение – а пустоту, будто из него выдернули последнюю нить, за которую он держался, и теперь он летит не над льдом, а над собственной жизнью, в которой всё уже случилось, но смысл ещё не выдан.

Антарктида под ним была похожа на безжизненный лист: белое, безмолвное, чистое – и от этой чистоты хотелось выть, потому что он слишком хорошо знал, что на самом деле бывает спрятано под «чистым». Внизу не было ни следов, ни дорог, ни признаков того, что человек здесь вообще имеет право на существование; а наверху, в металлическом брюхе машины, сидел он – тридцатидвухлетний мужчина, который всё ещё не мог привыкнуть к мысли, что его сестра больше никогда не улыбнётся, и что от этого факта воздух в мире стал тяжелее.

Он держал на коленях планшет с маршрутной картой, но не видел линий. Видел только листок с чёрными буквами – Alterа Vita, и снова слышал в голове голос Келли, который он когда-то оборвал самым бессмысленным словом на земле: «потом». Потом не наступило.

Причину визита на Конкордию доктор Ланг оформил официально – как экскурсионно-научный «внешний маршрут для гостя», не нарушающий режимы доступа. С формальной точки зрения это было похоже на обычную логистическую услугу: человеку разрешили посетить соседнюю станцию, потому что «интерес к международному сотрудничеству», «взаимный обмен опытом», «гуманитарные связи». Так это и выглядело в бумаге, которую Брайан подписал.

Но в интонации Ланга, когда тот отдавал ему документ, была тонкая трещина – как в стекле, которое ещё держится, но уже обречено.

– На Конкордии… – сказал он, будто подбирая слова так, чтобы их нельзя было трактовать прямолинейно, – иногда люди хранят вещи не там, где думают их родственники. Иногда – даже не там, где думают сами владельцы.

Ланг задержал взгляд на Брайане на секунду дольше, чем нужно – как будто проверил, понял ли тот намёк.

– Вы о чём? – спросил Брайан.

Ланг посмотрел на него быстро, почти раздражённо, как смотрят на человека, который задаёт вопрос, от ответа на который зависит слишком многое.

– Я о том, что в Антарктиде у всего есть второй слой, – произнёс он. – И, если вы действительно ищете правду, ищите её не в шкафу. Ищите её в системе.

И добавил, словно между прочим:

– Если вам понадобится имя… спросите про энергетика Казони.

Брайан не сказал, что это имя он уже искал, и даже большее – нашёл его дочь. Он просто кивнул. И улетел.

Конкордия возникла на горизонте внезапно – не как объект, а как чужой остров на море белизны: два больших цилиндрических модуля на опорах, соединённые переходом, рядом – техника, антенны, тёмные точки людей, которые двигались осторожно, так, будто каждый шаг здесь имеет цену.

Полоса – короткая, свежепроложенная, утоптанная, и всё равно казалась непригодной для посадки; но самолёт Twin Otter – который он видел на фотографиях – сел бы и на худшее, если бы за штурвалом сидел правильный человек.

Вертолёт сел. Дверь открылась. И холод ударил в лицо так, будто это не воздух, а наказание. Внутри станции было тепло – относительно. Пахло переработанным воздухом, кофе и чем-то ещё – сухим напряжением людей, которые слишком долго живут в закрытом мире, где каждый звук слышен слишком громко.

Брайан подошёл к дежурному.

– Мне нужна Бьянка Казони.

– Казони? – переспросил мужчина, и это слово прозвучало не как фамилия, а как предупреждение. Он невольно скользнул взглядом вверх – туда, где под потолком висела камера наблюдения, – и только потом снова на Брайана. – Зачем?

– Я… прилетел поговорить.

– Здесь не любят людей, которые «прилетели поговорить», – сказал дежурный устало. – У нас здесь всё по делу. Синьора Казони сейчас в рейсе.

– Я подожду.

Дежурный посмотрел на него внимательно, словно пытался понять: он опасен или просто сломан.

– Вы из отеля?

Брайан задержал дыхание на долю секунды.

– Да.

– Тогда вам лучше не ходить по станции без сопровождения.

– Я не собираюсь.

– Надеюсь, – сказал мужчина и отвернулся, будто разговор закончился, но всё равно добавил тише: – Она не любит сюрпризов.

Он заметил, что люди здесь говорят тише, чем в обычных местах. Не потому что боятся холода. Потому что знают: стены тонкие, а камеры любят звук. Антарктида не прощает лишнего – ни в погоде, ни в словах.

Брайан вышел наружу. Ветер хлестнул так, будто хотел сорвать с него всё лишнее – кожу, память, имя. Он стоял на снегу и смотрел в белый горизонт, пока не услышал звук двигателя – не вертолётный, другой: резкий, тянущийся, живой. И вот тогда он увидел самолёт. Он появился из ниоткуда, сделал круг, снизился и лёг на курс уверенно, так, будто пилот не «боролся» с Антарктидой, а договаривался с ней на равных.

Самолёт сел. Остановился. Дверь открылась. И из него вышла девушка. Она шла к станции уверенно – и только внимательный взгляд мог заметить, что её походка не совсем симметрична, будто тело однажды приняло решение больше никогда не просить разрешения у боли. Под снегом время от времени звучал короткий глухой удар – не шаг, а удар опоры. На ней была куртка, шапка, очки, и всё равно в её лице было что-то настолько человеческое и упрямое, что в этот момент Брайан почти испугался: как такая живая может существовать в месте, которое пытается сделать всех одинаковыми.

Дежурный окликнул её.

– Бьянка. Тут к тебе.

Она остановилась, сняла очки и посмотрела сначала на мужчину, потом на Брайана – взглядом, в котором не было любопытства. В нём была привычка к худшему.

– Кто вы? – спросила она.

– Брайан Беккер.

Имя упало в воздух между ними и повисло, как ледяная пыль. Она не сразу изменилась внешне. Но Брайан увидел: в глазах что-то щёлкнуло, словно внутри неё открылась дверь, которую она держала запертой не потому, что хотела, а потому, что иначе бы не выжила.

– Вы из отеля? – спросила она.

– Да.

Она помолчала.

– Тогда вы не ко мне.

– Я не турист, – сказал он.

– Все так говорят, – ответила она. – Пока их не начинают искать.

– К вам, – сказал он, и сам удивился, насколько хрипло прозвучал голос. – Я ищу вашего отца. Марио Казони.

Её лицо не дрогнуло, но она резко вдохнула – будто ударили в грудь.

– Мой отец мёртв.

– Я знаю.

– Тогда что вы хотите от меня?

– Понять, почему умер мой отец. И почему умерла моя сестра.

Она смотрела на него, как на человека, который произнёс слишком много лишнего на слишком открытом воздухе.

– Не здесь, – сказала она наконец и повернулась к станции. – Внутрь.

Её кабинет оказался не уютным, а функциональным: карты, снимки, ноутбук, шлем пилота, приборы. На стене висели распечатки маршрутов и метеосводки – всё то, что позволяет самолёту выжить в мире, где любое «чуть-чуть» превращается в «навсегда».

Она закрыла дверь. И только тогда позволила себе спросить – уже другим голосом:

– Кто ваш отец?

– Конрад Беккер.

Это имя она знала. Не как фотографию. Как угрозу.

– Вы уверены? – сказала она тихо.

– Я родился под этой фамилией, – ответил Брайан и тут же понял: это не то, о чём она спрашивает.

Она медленно села.

– Конрад… – повторила она. – Я слышала это имя от отца. Редко. Всегда тихо. Всегда как будто рядом стоял кто-то третий.

Брайан почувствовал, как внутри поднимается то, что он сдерживал всё это время: злость, вина, страх – и невозможность выбрать, что из этого важнее.

– Мой отец погиб в начале декабря, – сказал он. – Сестра умерла… недавно. Перед смертью она хотела сказать мне что-то про отца. Я не выслушал.

Бьянка не перебила. Она слушала, но лицо её становилось всё более закрытым, как закрывают штору перед бурей.

– А теперь вы прилетели сюда, – произнесла она, – чтобы я дала вам ответы, которые я сама не имею права иметь.

– Я не прошу вас рисковать, – сказал Брайан, хотя сам понимал, что лжёт. Потому что любое слово здесь уже было риском.

– Вы уже попросили, – сказала она спокойно.

Он помолчал, потом достал из внутреннего кармана куртки маленькую бумажку – аккуратно сложенную, как будто он боялся, что если расправит её слишком резко, то расправит вместе с ней и какую-то последнюю защиту. На бумаге было одно: Alterа Vita.

Бьянка посмотрела на листок – и неожиданно в её выдержке появилась трещина.

– Откуда это?

– Из вещей моей сестры. Ей… подложили. Или она сама это носила. Я не знаю.

Её пальцы сжали край стола.

– А вы уверены, что это не просто название отеля?

– Если бы это было просто названием, я бы не был здесь, – ответил он.

Она поднялась, прошла по кабинету, будто ей нужно было движение, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу.

– Мой отец, – сказала она наконец, не глядя на Брайана, – был инженером по энергетическим системам. Он работал на Конкордии. Он не был человеком «в поле». Он не любил тайны. Но последние месяцы… он стал другим. Она остановилась.

– Он перестал смотреть мне в глаза.

Брайан почувствовал, как знакомо это звучит – потому что Келли тоже перестала смотреть ему в глаза в тот вечер, когда он отмахнулся.

– Он уезжал? – спросил Брайан.

– В командировки. Иногда на побережье. Иногда – «по линии сотрудничества». Он говорил, что это техника, что это питание систем, что это протоколы. Я не задавала лишних вопросов. Я была… – она резко улыбнулась, без радости, – занята тем, чтобы жить, понимаете?

И тут, наконец, она сказала то, что он ждал – и боялся услышать:

– У меня нет одной ноги.

Брайан кивнул. Он видел. Но сейчас это прозвучало иначе – как дверь в её прошлое. Она не ждала сочувствия и не позволила ему появиться.

– Несколько лет назад, – сказала она, – я с матерью ехала по США. Мы почти закончили путешествие. Новый Орлеан был последней точкой. На трассе лопнуло колесо. Автобус подрезал машину, другой автомобиль врезался в нас, и… – она замолчала, как будто внутри неё всё ещё был звук удара, – мама погибла сразу. Я очнулась в больнице. Сначала думала, что просто не чувствую ногу. А потом… узнала, что её больше нет.

Она выдохнула.

– Мне сказали: «Ты не сможешь летать». Через три года я получила работу на полярной логистике. А потом стала пилотом. Я… – она посмотрела на Брайана в упор, – я не терплю, когда меня пытаются сделать беспомощной.

Брайан поймал себя на том, что у него дрожат пальцы.

– Тогда вы понимаете, – сказал он тихо, – почему я здесь.

– Я понимаю, – ответила она. – Но я не уверена, что вы понимаете, где вы.

Портфель Марио не лежал «в коробке». Он не мог лежать. Потому что Марио был инженером. Потому что Марио понимал: если оставить бумагу дома, её найдут. Если оставить флешку в ящике – её сожгут вместе с ящиком. Если оставить правду на виду – она перестанет существовать.

Бьянка подошла к ноутбуку.

– После смерти отца, – сказала она, – я пыталась найти что-нибудь… хоть что-то. Но его личный шкафчик был пустым. Его рабочие файлы… были очищены.

Брайан почувствовал, как похолодели плечи.

– Очищены кем?

– Официально – «в соответствии с протоколом безопасности станции». Неофициально… – она не договорила.

Он понял. И именно это было страшно: что он понял без слов.

– Тогда где? – спросил он.

Бьянка положила ладонь на мышь и сказала почти шёпотом:

– Он оставил мне один пароль.

Она открыла заметку – короткую, будто вырванную из жизни:

«PERLAN»

Брайан вздрогнул. Это слово пахло не Антарктидой – Рейкьявиком. Это была их точка на карте памяти. И вдруг Брайан понял: Конрад оставлял ключи не в документах. Он оставлял их в местах, где боль гарантирует внимание. Он видел это слово раньше – не в документах, а в памяти. Перлан был на их фотографии. На той, что Келли носила в кошельке.

– Перлан?

– Да, – сказала она тихо. – Он написал мне это в день, когда вернулся с побережья. Сказал: «Если со мной что-то случится – открой это. Но только если будешь уверена, что готова узнать, что я делал.» Я… – её голос дрогнул, и это была первая настоящая эмоция, – я не была готова. Я думала, что если не открыть дверь, то монстр за ней исчезнет.

Она ввела пароль. Открылось облачное хранилище. Не станционное. Не корпоративное. Какое-то «ничьё» – без логотипа, без имени, с пустым интерфейсом.

– Он умел шифровать, – сказала Бьянка. – Это старые навыки. Для энергетика это не обязанность… но отец умел.

На экране появилась папка с названием: «K.»

Брайан почувствовал, как в горле возникает сухость.

– «K»… – прошептал он.

– Я тоже думала сначала, что это «Koncordia», – сказала Бьянка. – Но теперь… теперь это выглядит иначе.

Она открыла. Внутри было четыре пункта:

«K – АУДИОСООБЩЕНИЕ»

«B – ЗАМЕТКА»

«ЕСЛИ Я УМРУ»

И ещё один – пустой, без названия. Только символ: маленькая точка «.». Как подпись. Брайан видел эти точки слишком часто, чтобы верить в случайность. У него по коже прошёл холодок. Он не понял, почему. Просто понял: это важно.

– Почему «Келли»? – спросил Брайан.

Бьянка ответила не сразу:

– Отец говорил, что Конрад доверял только тем, кто не умеет молчать, когда видит несправедливость.

– Это про неё, – выдохнул Брайан.

Бьянка нажала на «K – аудиосообщение».

Шум. Помехи. Потом голос. Мужской. Уставший. Торопливый.

– Келли… если это дошло до тебя, значит я уже не рядом. Слушай меня внимательно. Твой отец… он был жив. Он пытался остановить это. Он не успел. Не верь отелю. Не верь людям с улыбками. Если ты решишь идти – не иди одна. И… пожалуйста… найди брата. Он должен знать.

Запись оборвалась. Брайан не пошевелился. Ему хотелось закричать. Но звук не находил выхода. Потому что это было самое страшное: его сестра пыталась. Она шла к нему. Она не «погибла случайно». Она погибла, потому что решила не молчать.

Брайан резко встал, словно его ударили током.

– Она… она получила это сообщение, – сказал он хрипло. – Поэтому пошла ко мне ночью.

Бьянка смотрела на него, и в её глазах вдруг появилась не сталь – а человеческая боль.

– Да, – сказала она. – И если это сообщение дошло до неё… значит тот, кто хотел её остановить, знал, что оно дошло.

Брайан почувствовал, как поднимается страх – настоящий, не теоретический. Не страх «за идею». Страх за тело.

– То есть… – он заставил себя договорить, – здесь есть люди, которые убирают тех, кто слишком много знает.

Бьянка закрыла глаза на секунду.

– Я думаю, да.

Она открыла файл «B – заметка».

Там была короткая записка – всего несколько строк, как лезвие:

«Если скажу им – умру. Если промолчу – умрут они. Выбираю второе зло. Брайан. Теперь ты должен сложить это в одну цепочку. Если читаешь – значит я не успел.»

Брайан сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

– Я не хочу быть «цепочкой», – прошептал он. – Я хочу вернуть их назад.

– Нельзя, – сказала Бьянка. И в этом «нельзя» было всё: и правда, и горе, и ненависть к этой правде.

Он посмотрел на неё – и увидел, что она тоже держится из последних сил.

– Вы знали? – спросил он. – О Конраде?

– Я знала, что отец произносил это имя, – сказала она. – Но я не знала… что это ваша кровь. Что это ваша боль.

Она резко подошла к окну, чтобы спрятать лицо – и это было почти детским жестом, который выдаёт взрослого человека сильнее любых слёз.

– Я думала, что мир справедлив хотя бы в одном: если ты достаточно далеко уедешь, он оставит тебя в покое.

Она усмехнулась.

– Я уехала на край земли. И всё равно он пришёл.

Третий файл «Если я умру» открывался только после ввода ключа.

– Это и есть «портфель», – сказала Бьянка. – Только не кожаный.

Ключом оказалось слово: «CONRAD». Брайан замер. Бьянка медленно ввела. Открылась папка. Внутри – сканы документов, несколько фотографий, размытые, сделанные исподтишка, и один текстовый файл:

МАРШРУТ – ОТЕЛЬ – ЭНЕРГИЯ

Смысл был пока неполным, но достаточно страшным: графики энергетического потребления, которые не соответствовали масштабу станции и отеля; упоминание «второго контура» – линии, уходящей не на Конкордию и не на внешние системы; список дат, рядом с которыми стояли короткие отметки, как дневник человека, который знал: его читают, поэтому он пишет на языке намёков. И внизу – одно предложение:

«Если они узнают, что я связался с K – меня вычеркнут.»

Брайан прочёл это и почувствовал, как по позвоночнику ползёт холодок.

– Вот почему он не оставил ничего в вещах, – сказал он. – Он знал, что его «вещи» будут первыми, куда полезут.

Бьянка кивнула.

– Теперь вопрос: кто полезет в наши.

И это было главное.

В комнате стало слишком тихо. Брайан вдруг понял: они сидят на станции посреди пустоты, а рядом – огромная система, которая уже однажды убрала людей, и теперь знает, что они нашли след. Он посмотрел на Бьянку.

– Нас могут… – он не сказал слово «убить», потому что оно сразу делает всё реальным.

Бьянка ответила не глазами. Ответила привычкой к риску.

– Да.

Он выдохнул. И впервые с момента приезда сюда его страх начал превращаться во что-то другое – во внутреннюю собранность.

– Тогда мы не имеем права делать это медленно, – сказал он.

– Согласна.

Она закрыла ноутбук.

– Но мы должны сделать это умно.

Они сидели молча несколько минут. Брайан думал о Келли – не о её смерти, а о том, какой она была. О том, как легко она смеялась, когда подбирала специи, как ругалась на сырость, как умела превращать простую еду в маленький праздник. И это было невыносимо: что человек может быть настолько живым – и всё равно исчезнуть из-за чьей-то «цели».

Он сжал кулаки снова.

– Я хочу мести, – сказал он тихо. – Я хочу, чтобы тот, кто это сделал, почувствовал… хоть часть.

Бьянка не стала говорить «я тоже». Она сказала честнее:

– Я хочу понять, зачем.

Он посмотрел на неё.

– Зачем?

– Потому что, – сказала она и наконец в её голосе прозвучала дрожь, – если я не пойму, я сойду с ума. А если сойду с ума – они победят.

Брайан почувствовал, как внутри него наконец складывается то, чего не было раньше: логика. Не ответы – направление.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда план.

Бьянка подняла палец, как человек, который умеет вести самолёт по приборам в нулевой видимости.

– Первое. Мы копируем всё, что нашли. На несколько носителей. И отправляем часть в облако с другим ключом. Если нас вырубят – информация должна выжить.

– Второе?

– Второе. Мы делаем вид, что вы здесь по глупости. Турист. Любопытный. Неопасный.

– А я умею выглядеть неопасным? – горько усмехнулся Брайан.

– Сегодня – да, – сказала она. – Потому что вы выглядите как человек, которому нечего терять. Такие опаснее всего. Нам надо спрятать это.

Он кивнул.

– Третье?

Бьянка задержала взгляд на нём.

– Третье – вы возвращаетесь в отель. И начинаете задавать вопросы осторожно. Не про «центр». Про Конрада. Про маршруты. Про архив. Про энергетические излишки. Про Марио – будто вы интересуетесь «партнёром станции».

Брайан вдохнул.

– А вы?

– А я, – сказала Бьянка, – сделаю то, что умею лучше всего.

– Летать?

– Да.

Она слабо улыбнулась – и это была первая улыбка в этой комнате, которая не резала, а держала.

– Я могу попасть туда, куда вас не пустят. Я могу летать между станциями. Я могу задавать вопросы «по линии снабжения» и «по линии картографии». Я могу слушать разговоры в ангарах, смотреть на грузы, которые приходят и уходят. И если у «отеля» есть вторые маршруты – я увижу их.

Брайан почувствовал, как внутри появилась не надежда – но опора.

– Значит… мы вместе.

– Значит вместе, – сказала она. – Но нам придётся доверять друг другу быстрее, чем хочется.

Он кивнул. И в этот момент, когда они почти договорились, ноутбук Бьянки коротко завис – и внизу экрана всплыло системное окно:

НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП / ОШИБКА АУТЕНТИФИКАЦИИ

Окно исчезло само, будто его никогда не было. Бьянка замерла.

– Что это было? – спросил Брайан, хотя уже знал ответ.

– Это было «они», – сказала она тихо.

И тут же в её голосе прозвучал настоящий страх – не паника, а холодное осознание.

– Они поняли, что я открыла папку.

Брайан почувствовал, как по спине пробежал уже не просто холодок, а озноб.

– Тогда у нас очень мало времени.

– Они не просто поняли, – сказала Бьянка. – Они отметили нас.

– Как?

– Как отмечают всё здесь, – ответила она. – Точкой.

Бьянка медленно закрыла коробку с флешками, которые уже успела подготовить, и сказала почти шёпотом – так, будто стены могли слушать:

– Тогда не завтра.

– Что?

– Мы возвращаемся сегодня, вместе, вдвоём. И сегодня же начнём.

Брайан посмотрел на неё. Она уже доставала куртку и произнесла слово, которое теперь стало их общей ловушкой:

– К отелю.

Пауза.

– И если они попытаются остановить нас в воздухе, – добавила она, – значит мы попали в правильное место.

Брайан сделал шаг к двери – и остановился. Он вдруг понял, что ему страшно уходить. Страшно не потому, что он не один. А потому, что теперь, когда рядом появился другой человек с такой же потерей, всё стало окончательно настоящим.

– Бьянка, – сказал он. – Если со мной что-то случится…

Она перебила резко:

– Не произносите это.

– Я должен.

– Нет, – сказала она. – Потому что я уже слышала такие слова. И после них всегда наступает то, что вы не хотите.

Она посмотрела на него твёрдо.

– Просто будем делать шаги. Один за другим. Пока они не ошибутся.

Брайан кивнул. И вышел в коридор станции, где гудели трубы, шипел воздух, и всё было устроено так, чтобы люди выживали – но ничто не было устроено так, чтобы они понимали, зачем.

А где-то далеко, в другом месте, система уже поставила на их папку невидимую отметку. Система не паниковала. Система просто пересчитала риск.

ГЛАВА 14. БЕЗ СТРАХОВКИ

Она пыталась утонуть в тишине.

В квартире было так тихо, что слышно было, как остывает чайник; как дрожит стекло окна от порывов ветра; как старые трубы в стенах на мгновение принимают в себя горячую воду, а потом снова становятся холодными, пустыми, равнодушными – как будто сам дом повторял ей одну и ту же мысль: ты не смогла.

Ева сидела на полу в ванной, не включая свет, будто боялась увидеть собственное лицо, и в этой темноте её руки казались чужими – руки человека, который должен был держать штурвал, держать курс, держать чужую жизнь, держать слово… а в итоге не удержал ничего.

Она ненавидела себя не красивой ненавистью, не «литературной», не той, что придаёт трагедии смысл, а простой, липкой и бытовой: за то, что умела улыбаться Келли, пока в голове держала недоговорённые вещи; за то, что умела говорить «всё будет хорошо», когда знала, что это не фраза, а только попытка отсрочить ужас.

Сначала она ненавидела систему. Потом – Келли за то, что та была слишком живой, слишком доверчивой, слишком светлой и потому неизбежно стала целью. Потом – Конрада за то, что он втянул её, оставив ей миссию «присматривай», как будто любовь можно поставить на дежурство. И наконец – себя. Потому что именно она была тем мостом, по которому всё пришло в их жизнь.

Она машинально коснулась запястья – того места, где Келли в их первую ночь гладила её своими пальцами. Кожа была тёплой. Память – холодной.

Ева поднялась, включила воду, и горячий поток ударил по ладоням так, будто это могло смыть с неё ответственность. Но вода не смывала. Она только делала кожу красной и уязвимой – как будто организм честно показывал: «вот здесь боль».

Она закрыла кран. И тихо, почти беззвучно, чтобы не превратить это в истерику, сказала в пустоту:

– Я хочу, чтобы они исчезли.

Слова прозвучали слишком спокойно. И именно поэтому было страшно. Она не думала о тюрьме. Не думала о смерти. Её пугало другое – что она может снова стать инструментом. Не врагом системы. А её частью. Человеком, который считает, что знает лучше. Она уже однажды поверила в красивую формулу. И эта формула убила Келли.

Когда Конрад впервые заговорил с ней об «организации», он не произнёс никаких названий.

Он вообще говорил так, будто привычка молчать была встроена в его дыхание: коротко, с паузами, на полтона ниже, чем нужно, чтобы случайный человек в соседнем кресле аэропорта не разобрал смысл.