Жизнь за смерть

Антон Крамер

Жизнь за смерть

Все персонажи, события и организации, описанные в данном произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями или организациями являются случайными.

ПРОЛОГ

Стокгольм, Швеция.

20 декабря 2019 года.

Почтовое отделение было переполнено предрождественской суетой. Люди стояли с коробками, перевязанными шпагатом, с пакетами, с открытками. Кто-то смеялся, кто-то раздражённо смотрел на часы. В углу тихо работал телевизор – без звука. На экране шла новостная лента. Внизу бежала строка:

«НЕИЗВЕСТНАЯ ВИРУСНАЯ ПНЕВМОНИЯ В КИТАЕ. ВЛАСТИ СООБЩАЮТ О НЕСКОЛЬКИХ СЛУЧАЯХ.»

Никто не обращал внимания. За стеклянными дверями падал снег – крупный, тяжёлый, безветренный. Он опускался вертикально, как занавес.

Светловолосая женщина стояла в очереди и не снимала перчаток. Её пальцы внутри тонкой кожи были холодными, но не от мороза. Она держала в руках прозрачный пластиковый конверт. Сверхплотный. Водонепроницаемый. Такой используют для хранения музейных экспонатов. Внутри лежали пять банкнот – идеальных, без единой складки, без следов обращения. Будто они никогда не были частью чьих-то рук. Женщина ещё раз проверила их. Не номинал – состояние. Это было важно. Каждая купюра относилась к разным странам. Разным эпохам. Разным сериям. Но объединяло их одно: на каждой был изображён человек, получивший Нобелевскую премию. Она знала, что адресат заметит это. Он всегда замечал подобные вещи.

Очередь продвинулась вперёд.

Её взгляд задержался на американской банкноте дольше остальных. В левом нижнем углу, почти незаметно, карандашом была поставлена крошечная точка – едва различимая, как случайная пылинка. Она провела пальцем по поверхности. Точка осталась.

– Так и должно быть, – прошептала она.

Очередь продвинулась.

– Добрый день, – сказала она, присаживаясь к стойке.

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

– Я хотела бы отправить конверт с документами в Исландию. В Рейкьявик.

Оператор взял конверт.

– Отправка от вашего имени?

Она посмотрела ему в глаза. Спокойно. Она знала: камера над входом уже зафиксировала её лицо.

– Нет. Анонимно.

– Содержимое?

Пауза была настолько короткой, что её можно было не заметить.

– Документы.

Штамп ударил по конверту глухо и окончательно.

Пока оператор вводил данные в систему, её взгляд снова скользнул к телевизору. К бегущей строке.

Слишком рано, подумала она. Протокол не должен был стартовать так скоро. Они должны были получить ещё три месяца. Минимум.

Несколько дней назад она стояла у закрытого гроба. Официальная причина смерти – инсульт. Неофициальная формулировка отсутствовала. Совпадение. Как и десятки других – за последние месяцы. Он предупреждал, что всё выйдет из-под контроля. Он говорил это на закрытом совете, где решения принимались быстрее, чем факты успевали проверяться. И теперь его нет. Она не могла вернуть его. Но могла нарушить тишину.

В пластиковом конверте, между банкнотами, лежал тонкий лист бумаги. Два слова.

ALTEЯA VITA.

Буква R – зеркальная. И ниже – неполные координаты.

Он поймёт. Он увидит связь между странами, лауреатами и датами выпуска. Он заметит точку. Он задаст вопрос: зачем на идеальной купюре оставлять метку? Если он задаст этот вопрос – значит, у него есть шанс дойти до конца.

– Всё готово, – сказал оператор. – Конверт будет отправлен сегодня.

Она кивнула.

– Спасибо.

Её сердце билось ровно. Слишком ровно. Через стеклянную дверь она увидела мужчину. Он стоял неподвижно, как будто ждал кого-то. Он не смотрел в телефон. Не курил. Не прятался от снега. Он наблюдал.

Она не ускорила шаг, когда вышла наружу. Не обернулась.

И если письмо не дойдёт, то через несколько месяцев мир будет считать происходящее случайностью.

Снег падал плотнее. Телевизор внутри почты продолжал молча показывать карту мира. Никто даже не догадывался, что несколько точек на этой карте уже соединены. И одна из них уже находилась там, где снег не тает никогда.

В то же самое время в Рейкьявике, в гараже, стены которого были увешаны рамками с банкнотами со всего мира, Брайан Беккер ещё не знал, что вскоре получит конверт без обратного адреса. И уж тем более он не знал, что два слова на тонком листке бумаги станут точкой, после которой его жизнь больше не будет его.

ГЛАВА 1. ТОЧКА НА ПОДПИСИ

После очередной бессонной ночи за покером Брайан открыл глаза и взглянул на часы.

12:17. Время было слишком дневным для человека, который живёт по ночам.

– Снова проспал, – еле слышно произнёс он, глядя в потолок.

Зимой в Рейкьявике время теряет привычный смысл. Здесь нет настоящего утра – есть лишь постепенное осветление темноты. Декабрьский день длится несколько часов, и если проснуться слишком поздно, можно не заметить его вовсе.

Брайан лежал неподвижно ещё минуту, прислушиваясь к дому. Тишина. Только едва слышный гул ветра за стенами. Он поднялся, натянул толстовку, прошёл на кухню и поставил чайник. Всё происходило автоматически, как ритуал, отработанный годами. Пока вода нагревалась, он вышел на крыльцо.

Воздух ударил в лицо холодом – сухим, острым, почти стальным. Снег за ночь лёг ровным слоем, не слишком глубоким, но достаточным, чтобы приглушить звуки улицы.

Он сделал глубокий вдох.

В декабре Исландия выглядела иначе, чем летом – не оживлённой, а сосредоточенной. Туристы всё равно приезжали – за северным сиянием и зимней романтикой края света. Но днём город оставался почти пустым. Рейкьявик в декабре не суетился – он дышал медленно.

Брайан закурил, глядя на соседние дома с тёплым светом в окнах. Где-то за облаками пряталось солнце, которое едва поднималось над горизонтом и почти сразу готовилось снова исчезнуть.

Тридцатидвухлетний Брайан Беккер владел небольшим магазином для коллекционеров, расположенным прямо в гараже собственного дома. Гараж давно перестал быть гаражом – вместо машины там стояли стеллажи, стеклянные витрины и десятки аккуратно оформленных панно с банкнотами со всего мира.

Страсть к коллекционированию появилась у него в девять лет, когда бабушка подарила ему серебряную монету номиналом две марки 1934 года. Он помнил тот день до мелочей – запах её кухни, старый деревянный стол, шершавость монеты на ладони. С тех пор мир для него измерялся не только километрами и датами, но и сериями выпусков, водяными знаками, портретами и гравюрами.

Со временем он ушёл в бонистику – коллекционирование банкнот. Бумага казалась ему живой историей, застывшей в цвете и узорах. За несколько лет он стал известен в узких кругах бонистов. Контакты по всему миру, сделки через интернет, споры о подлинности – его жизнь давно переместилась в бумагу и цифры.

Его распорядок дня был прост. Поздний подъём. Магазин. Переписка. Статьи для нумизматических журналов. Закупка редких экземпляров. А вечером – покер. Турнир за турниром. Часами. До рассвета.

Покер и пиво были его единственными пороками. Он никогда не играл в долг. Ни за столом, ни в жизни. Ему нравилось, что за столом всё решают цифры. В цифрах нет недосказанности. В игре всё было честно: карты, ставки, риск. Люди – сложнее. С людьми нельзя просчитать комбинацию заранее. Рутина его не тяготила. Он считал себя человеком-привычкой. Стабильность успокаивала. Предсказуемость казалась формой безопасности.

Он докурил сигарету и вернулся внутрь. Чайник уже выключился. Пока вода настаивалась в чашке, он проверил почту на телефоне. Несколько писем от коллекционеров. Ничего срочного.

Он накинул куртку – нужно было забрать корреспонденцию из почтового ящика. Снег тихо скрипел под ботинками. Внутри лежал плотный конверт. Без обратного адреса. И без имени отправителя. Брайан сразу отметил это: коллекционеры так не делают. Тем более – без имени отправителя. Он перевернул конверт. Швеция. Интересно.

Он вернулся в гараж, включил свет над рабочим столом и аккуратно вскрыл конверт ножом. Изнутри выпал прозрачный пластиковый пакет. Банкноты. Пять. Он поднял первую. Затем вторую. Третью. На каждой – Нобелевский лауреат.

Брайан усмехнулся.

– Кто-то знает, на что давить, – пробормотал он.

Между купюрами лежал сложенный листок. Он развернул его.

ALTEЯA VITA.

Буква R – зеркальная. Ниже – обрывочные координаты. Брайан нахмурился.

– Что за шифр…

Он снова посмотрел на банкноты. И тогда заметил важную деталь. Американская банкнота отличалась от остальных. Не столько номиналом – сколько ощущением. Брайан осторожно взял её в руки. Плотная хлопковая бумага. Кремовый оттенок. Глубокая гравировка. Профиль Вудро Вильсона. 100 000 долларов США.

Он усмехнулся.

– Ну конечно… – тихо произнёс он.

Это был муляж. Но не туристическая сувенирная бумажка из лавки при Капитолии.

Это была музейная реплика. Точная копия золотого сертификата серии 1928 года – той самой легендарной банкноты, которая использовалась только для межбанковских расчётов в Федеральной резервной системе США. Брайан видел подобные образцы лишь в каталогах частных коллекций.

На обороте, мелким шрифтом внизу, почти незаметно было указано: «Образец. Не является законным платёжным средством». Он провёл пальцем по гравировке. Линии были настолько чёткими, что ощущались как рельеф.

– Кто ты такой… – прошептал он, имея в виду отправителя. – Почему именно эта банкнота?

Вильсон. Нобелевская премия мира. Лига Наций. Первая попытка создать новый мировой порядок – и первый его провал.

Брайан включил лампу ярче и взял лупу. Он изучал орнамент вокруг подписи. Микротекст был безупречен. Даже защитные элементы воспроизведены с фанатичной точностью. Создатель муляжа явно обладал доступом к архивным материалам.

И тогда он увидел это. В левом нижнем углу. Микроскопическая графитовая точка. Это не было дефектом. Не следом печати. Это было вмешательство. Точка была нанесена карандашом. Он приблизил лупу. Лёгкое, но уверенное касание. Ровное. Аккуратное. Точка находилась почти вплотную к подписи Вильсона.

Он поднял взгляд к окну. На секунду показалось, что во дворе кто-то стоит. Но улица была пуста.

Брайан выпрямился. Если это муляж, созданный для коллекционеров, никто не стал бы портить его карандашом. Если это сувенир – тем более.

Он взял другую банкноту из конверта. Шведская. Немецкая. Британская. Ничего. Только на этой. Только на самой редкой. Он снова посмотрел на листок бумаги: «ALTEЯA VITA». Зеркальная R. Он вдруг ощутил странное совпадение. Муляж. Копия. Имитация. Новая версия старого.

Он вспомнил отца. Тот всегда говорил, что копии опаснее оригиналов. Проще было хранить его фразы как правила, чем как память.

– Оригинал честен, – говорил когда-то ему отец. – Он не притворяется.

Брайан повернул купюру под светом. Точка едва поблёскивала графитом. Он почувствовал, как внутри зарождается неприятное ощущение. Как будто кто-то хотел, чтобы он увидел именно это. Не номинал. Не портрет. Не надпись. А маленькую, почти незаметную точку. Он ещё не знал, что эта крошечная точка однажды появится в месте, где её быть не должно.

Он просто смотрел на неё. И в этот самый момент в его идеально упорядоченном мире появилось нечто, что нельзя было классифицировать. Нечто, что не вписывалось в каталог. И это пугало его больше, чем любая фальшивка. Что-то здесь было не так. Это ощущение не имело отношения к банкноте. И это «не так» уже вошло в его жизнь – тихо, без стука.

Брайан аккуратно убрал банкноты в сейф, а листок положил отдельно – в ящик стола. Разберётся позже. Позже всегда казалось безопаснее. Он привык, что странности в конечном итоге объясняются логикой. Паника – это для тех, у кого нет схемы.

Когда он выключил свет в гараже, ему показалось, что за стеклом мелькнула тень. Он шагнул к окну – улица была пуста. Только снег. И ощущение, что он опоздал заметить что-то важное.

ГЛАВА 2. ЛИНИИ ПЕРЕСЕКЛИСЬ

Келли относилась к тому редкому типу женщин, чья красота не требовала объяснений и не нуждалась в доказательствах. Она не красилась – не из принципа и не из демонстративной естественности, а потому что никогда не видела в этом необходимости. Её лицо было завершённым: тёплая смуглая кожа, густые чёрные локоны чуть ниже плеч, тёмно-карие глаза с внимательным, почти изучающим взглядом, и тонкие губы, улыбавшиеся редко, но искренне.

Очки появились в восемнадцать – сначала как раздражающая необходимость, позже как часть её образа. Тонкая металлическая оправа подчёркивала выразительность взгляда, добавляя лёгкую интеллектуальную строгость к мягкости черт.

Рост – около ста семидесяти пяти сантиметров – делал её заметной. Она не стремилась быть в центре внимания, но пространство будто само освобождало для неё место. Стройная, лёгкая, почти невесомая – и при этом собранная, как человек, привыкший рассчитывать прежде всего на себя.

Мужчины обращали на неё внимание – часто слишком откровенно. Их притягивала её природная привлекательность, та редкая гармония линий и движений, которая не создаётся спортзалом или косметикой. Особенно её ноги – длинные, сильные, уверенные. В них не было вызова, но была совершенная пропорция – та самая, о которой мечтают женщины и которой невольно восхищаются мужчины. В них было движение. Она двигалась легко, и эта лёгкость была не кокетством, а частью характера. В её ногах была жизнь – упругая, упрямая, настоящая. И именно поэтому мысль о том, что когда-то они могут остановиться, казалась невозможной.

И всё же Келли никогда не использовала свою внешность. Ни для выгоды, ни для флирта, ни для самоутверждения. В ней было что-то принципиально честное.

Она не терпела недоговорённостей. Если чувствовала ложь – не делала вид, что её нет. Если понимала, что что-то скрывают – задавала прямой вопрос. Именно это качество позже втянет её туда, откуда уже нельзя будет выйти. Она ещё не знала, что честность иногда опаснее лжи.

Брайан и Келли не были коренными жителями Исландии. Их мать, Катрина, эмигрировала из Ирландии в Германию, где познакомилась с Конрадом – человеком, о котором позже в их жизни останется больше вопросов, чем воспоминаний. Конрад ушёл – не со скандалом, не с громкими словами, а с привычной для него недосказанностью.

В девятнадцать Келли уже училась в Германии, когда узнала о смерти отца. Он оставил ей и брату небольшой дом в Рейкьявике и лавку скандинавских сувениров. Брайан уже имел техническое образование. Келли перевелась в Исландский университет – на факультет пищевых наук и питания.

В Исландии её «иностранная» внешность выделялась особенно ярко. Светловолосая страна словно подчёркивала её тёмные волосы и смуглую кожу. У неё были романы. Были попытки быть «как все». Они заканчивались одинаково – пустотой. И однажды она перестала обманывать себя. Она не создана для мужчин. Это открытие не было бунтом. Не было громких признаний. Оно пришло тихо – как честный ответ на вопрос, который она слишком долго избегала.

К двадцати четырём она окончила университет, продала лавку отца и вложила деньги в подержанный фуд-трак. Для многих – шаг назад. Для неё – освобождение. Любовь к кулинарии началась в детстве – в доме бабушки, среди запахов дрожжевого теста, корицы и горячего хлеба. Бабушка пекла для рынка, а маленькая Келли месила тесто, не понимая, что в этих движениях формируется её будущее. Со временем любовь превратилась в ремесло. А ремесло стало её смыслом. Она утверждала, что уличная еда – это честная еда. В ней нет притворства ресторанов. Нет наигранной роскоши. Стрит-фуд – это кулинарная душа народа. Самая простая и самая подлинная форма его вкуса. В её фуд-траке можно было попробовать мексиканские тако, американские бургеры, ближневосточный фалафель, азиатскую лапшу, европейские сэндвичи. Меню было небольшим, но каждое блюдо она готовила так, словно готовит для одного-единственного человека.

Рядом с ней в тот период всегда была Сабина Кесслер – рыжеволосая, шумная, упрямая, с вечной сигаретой в руках и привычкой говорить правду без фильтра. Они познакомились ещё в школе и с тех пор делили всё: первые провалы, первые влюблённости, первые взрослые решения. Сабина единственная знала, как Келли переживала исчезновение отца. Единственная, кто видел, как за внешним спокойствием прячется недосказанность.

Два года назад Сабина погибла в автокатастрофе на трассе к Акурейри. После её смерти Келли стала молчаливее. Не холодной – но более замкнутой. С тех пор она реже говорила о прошлом. И почти никогда – о Конраде.

И однажды в её жизнь вошла Ева. Встреча произошла в лютеранской церкви – том самом месте, где Келли любила растворяться в звуках двадцатипятитонного органа. Она приходила туда не ради религии, а ради музыки. Звук органа напоминал ей о порядке в мире, который в остальном казался хаотичным.

В тот день она стояла у входа, перебирая список поставщиков, когда почувствовала, как кто-то мягко коснулся её воротника лопапейсы.

– Уже почти два часа дня, – раздался спокойный женский голос. – Если не поторопимся, то пропустим обед. А я бы этого не хотела.

Келли обернулась. Перед ней стояла девушка с открытым, живым лицом и светлыми волосами, собранными в небрежный хвост. В её глазах читалась уверенность человека, привыкшего находиться в движении. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга – и в этом молчании было больше, чем в десятке случайных разговоров.

– Я тоже жутко проголодалась, – наконец улыбнулась Келли.

– Тогда по курсу – Локи. Наш пункт назначения, – с лёгкой командной интонацией сказала незнакомка.

– А глиссада нас не подведёт? – заметив браслет авиакомпании, спросила Келли.

– С таким пилотом как я? – улыбнулась девушка. – И с такой помощницей как ты – мы и без глиссады приземлимся.

Они рассмеялись и вышли на улицу.

Еву Хансдоттир с детства окружали самолёты. Она выросла в Кеблавике – городе, где звук взлетающего двигателя был почти частью пейзажа. Её родители работали авиадиспетчерами, и разговоры о рейсах, погодных фронтах и маршрутах были фоном её детства. Она знала, что хочет быть ближе к небу. И стала стюардессой в Icelandair. Сначала рейсы в США, потом Париж, Скандинавия. Новые города, новые лица, новые короткие разговоры в салоне. Она понимала, что это не навсегда. Максимум до тридцати пяти – потом небо перестаёт прощать усталость. Затем – переводчик, преподаватель языков, что-то более стабильное. Она свободно говорила на четырёх языках, и это давало ей ощущение открытого мира.

Мужчины никогда не занимали её сердце. Ева не была громкой, не была агрессивной, не стремилась быть чьим-то символом. Она просто жила – так, как умела. Без объяснений и без оправданий.

В тот день, в кафе Локи, между ними возникло нечто большее, чем лёгкий флирт. Сначала – разговоры о еде и перелётах. Потом – о детстве. Потом – о страхах. Обе чувствовали это почти физически: странную необходимость быть рядом. Не вспышка. Не буря. А спокойное, точное узнавание. Как если бы две линии, давно идущие параллельно, вдруг нашли точку пересечения. Иногда пересечения существуют не для встречи, а для столкновения.

С этого дня они начали возвращаться друг к другу. Сначала будто случайно. Потом – уже осознанно. А однажды они поняли, что слово «возвращаться» перестало быть нужным. Но ни одна из них тогда ещё не знала, что их пересечение станет не только началом любви, но и отправной точкой катастрофы.

ГЛАВА 3. ПОСЛЕДНИЙ СПОКОЙНЫЙ ВЕЧЕР

Январский Рейкьявик жил в своём ритме – медленном, глубоком, как дыхание северного моря подо льдом. Снег в тот день не падал, но воздух был сухим и морозным, а небо – почти фиолетовым от раннего сумрака.

Фуд-трак Келли стоял на привычном месте у набережной. Последние клиенты уже разошлись, и она, закрыв ставни, аккуратно протирала металлическую поверхность стойки, словно завершала не просто рабочий день, а маленький личный ритуал.

Ева появилась внезапно, как всегда – бесшумно, с широкой улыбкой и запахом холодного воздуха в волосах.

– Ты сегодня кормишь только туристов или мне что-нибудь перепадёт? – спросила она, прислоняясь плечом к кузову фургона.

– Для тебя меню отдельное, – не поднимая головы, ответила Келли. – Сегодня дегустация нового соуса.

– О, Господи. Снова твои эксперименты.

– Это не эксперименты. Это эволюция.

Ева засмеялась и поцеловала её в висок. Этот жест был простым, почти привычным, но каждый раз Келли ощущала, как внутри что-то мягко смещается, словно внутри неё освобождается место, которое раньше занимала тревога.

Через несколько минут они уже сидели в доме – небольшом, унаследованном от Конрада, с деревянным полом и окнами, выходящими на улицу, где фонари освещали сугробы мягким жёлтым светом. На столе – две тарелки. Вино. Свеча, которую Ева зажигала даже в обычные вечера, не ради романтики, а ради ощущения уюта.

– Знаешь, – сказала Келли, разливая вино, – я думаю, весной нам нужно уехать.

– Куда? – Ева подняла бровь.

– В Италию. Или в Португалию. Я хочу попробовать их уличную еду на месте. Почувствовать всё это не через книги.

– Ты хочешь украсть рецепты?

– Я хочу понять их душу.

Ева смотрела на неё с лёгкой улыбкой. Иногда ей казалось, что Келли живёт в более честном мире, чем остальные. В мире, где еда – это не бизнес, а язык.

– Я возьму отпуск, – сказала Ева. – Полетим куда угодно. Только не зимой.

– Весной, – кивнула Келли. – Весна – это время новой любви.

– У нас уже есть любовь.

– Любовь не стоит на месте. Если её не обновлять, она тихо гаснет.

Они замолчали. За окном проехала машина, шины хрустнули по снегу. Ева заметила, что Келли стала задумчивой.

– Ты сегодня какая-то… не здесь.

– Просто устала.

– Не ври.

Келли улыбнулась, но взгляд её на секунду потемнел.

– Мне нужно поговорить с Брайаном.

– О чём?

– О папе.

Ева нахмурилась.

– Ты снова об этом?

– Он не умер так просто, – тихо сказала Келли. – И это… странно. Я кое-что узнала. Его имя всплыло в закрытом протоколе.

– В каком протоколе?

– В таком, где имена не должны появляться после смерти, – её голос дрогнул, но она не отвела взгляд. – Сначала я должна поговорить с братом.

– Ты пугаешь меня.

– Я просто не могу это оставить, – ответила Келли.

Она протянула руку. Ева накрыла её ладонь своей и вдруг заметила, что пальцы Келли холоднее обычного. Дома было спокойно. Тепло от батарей медленно поднималось вверх. Вино почти закончилось. Свеча догорала, воск стекал по стеклянному подсвечнику. Ева задержала её ладонь чуть дольше обычного.

– Обещай, что не будешь разбираться с этим одна.

Келли кивнула.

Они улыбнулись друг другу, и эта улыбка была настолько искренней, что в ней не осталось места ни для тревоги, ни для предчувствий.

Позже, когда они легли в постель, Ева долго не могла уснуть. Она слушала ровное дыхание Келли, чувствовала её тепло, и странное беспокойство, едва заметное, но настойчивое, медленно поднималось внутри. Она списала это на усталость.

А за окном ветер усиливался. Тогда ей казалось, что впереди – весна. Италия. Португалия. Новые вкусы и новые города. Она не знала, что некоторые разговоры – это уже прощание. И что спокойствие иногда заканчивается не громко, а почти бесшумно.

ГЛАВА 4. СНЕГ НЕ ХРАНИТ СЛЕДОВ

Келли проснулась за полночь – резко, с тем внутренним холодом, который приходит не из сна, а из правды.

Комната была тёмной. Ева спала рядом, её дыхание было ровным и спокойным. На секунду Келли захотелось снова лечь, прижаться к тёплому плечу и отложить всё до утра. Но мысль уже не отпускала.

Она взяла телефон. Сообщение было коротким и сухим: фамилия, номер, дата. Дата, которой не могло быть. Цифры совпадали. Отец не умер просто так. Разговор с Брайаном нельзя было откладывать.

Она тихо поднялась, стараясь не разбудить Еву, натянула джинсы, свитер, накинула пальто. На кухонном столе оставила короткую записку: «Скоро вернусь. Надо поговорить с Б.».

Дверь закрылась почти беззвучно. На лестничной площадке мигнул датчик – так, будто дом отметил её уход.

Рейкьявик спал – глубоко, неподвижно, словно укрытый не только снегом, но и собственным молчанием. Воздух был сухим и острым, как стекло. Он входил в лёгкие резко, почти болезненно.

Келли шла быстро. Слёзы текли сами, без звука. Не истерика – внутренний разлом. Мысли сбивались, возвращались к одному и тому же: если отец был в списке после смерти – значит, он был частью чего-то, что продолжалось. И если это правда… значит, Брайан мог знать.