Жизнь за смерть

Слева, на холме, вырастал силуэт Перлана – шесть резервуаров, огромная стеклянная полусфера, освещённая тысячами огоньков. В тёмном небе купол казался хрупким, как перевёрнутая чаша света. Это место всегда было для неё особенным. Там они с Евой смеялись, обнимались, заглядывали в телескопы, следили за самолётами, строили планы о доме, о весне, о будущем, которое казалось неизбежным. Сегодня купол казался далёким, почти недоступным – как чужая жизнь.

Келли свернула на лесную тропу, ведущую к дому брата. Снег скрипел под ботинками. Ветер стих, и тишина стала такой плотной, что собственные шаги звучали слишком громко. Она почти не замечала дороги. И потому не увидела его сразу – ей на секунду показалось, что за спиной кто-то идёт в такт её шагам. Она обернулась. Никого.

Сначала – тень. Потом – движение. Удар пришёл сбоку – тяжёлый, резкий. Мир качнулся. Снег оказался у лица. Воздух выбило. Чья-то рука прижала её к земле. Она попыталась вдохнуть – но дыхание стало чужим, коротким, рваным. Сердце стучало слишком быстро. Слишком громко.

– Нет… – слово родилось внутри, но не вышло наружу.

Она метнулась, ударила, попыталась вырваться. Второй удар оглушил её, и звёзды на секунду вспыхнули перед глазами. Страх пришёл позже – не сразу. Сначала было недоумение. Непонимание. «Этого не может быть». Но это происходило. И никто не собирался его останавливать. Ночь была на его стороне.

Он прижал её запястья к снегу. Вес его тела оказался невыносим. Холод пробирался под одежду, под кожу, в кости. Она брыкалась, цеплялась ногтями, кусалась, но силы стремительно уходили. В какой-то момент она перестала сопротивляться – не потому что сдалась, а потому что тело перестало ей подчиняться. Настоящим был только разрыв внутри. Разрушение. И пустота. Она перестала понимать, где её тело, где снег, где ночь.

В какой-то момент она просто смотрела в небо. Сквозь облака медленно пробивались изумрудные лучи Северного сияния. Они мерцали, гасли, вспыхивали снова – как дыхание огромного существа, наблюдающего сверху. Безучастного. Она подумала о Еве. Это было последнее ясное чувство.

Когда всё закончилось, вокруг снова была тишина. Она лежала в снегу. Тело не слушалось. Мир стал беззвучным. Пальцы дрожали, но она не чувствовала холода – только пустоту. С трудом поднялась на локти. Потом на колени. Снег жёг кожу – этот холод был честным. Он не притворялся. Ей удалось встать. Слёз больше не было. Осталось странное ощущение отвращения – не к себе, а к самому воздуху, который теперь казался заражённым. Она вышла на дорогу. Машин почти не было. Одна замедлилась. Свет фар разрезал темноту. Чужие голоса. Чьи-то руки. Город просыпался слишком медленно.

С холма, среди тёмных елей, за происходящим наблюдала светловолосая женщина. Она пришла раньше. Стояла неподвижно, словно приросла к снегу. Как свидетель. Снизу всё длилось всего несколько минут – и целую вечность. Каждый звук в морозном воздухе звучал отчётливо. Каждый шаг – громче, чем должен быть.

Она сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Холод не чувствовался. Страх – да. Не страх разоблачения. Другой. Страх потерять. Когда фигура на снегу перестала сопротивляться, в её груди что-то оборвалось – резко, почти физически. Она шагнула вперёд… и остановилась. Не потому что испугалась. Потому что что-то внутри приказало: нельзя. Она знала цену этого выбора. И знала, что будет жить с этой секундой дольше, чем с любым приговором.

В её руке дрожал тонкий карандаш. Дерево хрустнуло под пальцами. Когда внизу зажглись фары и машина увезла изломанную фигуру прочь, она опустила взгляд в раскрытый блокнот. Страница была почти пустой. Лишь в углу – крошечная отметка, которую она поставила не глядя. Точка. Не конец – решение.

Её губы едва заметно дрогнули – и почти беззвучно, так, что слова унес ветер, она прошептала:

– Прости.

Лицо застыло. Только пальцы ещё дрожали. Северное сияние медленно перетекало над лесом, отражаясь в её глазах так, словно внутри них что-то окончательно погасло. А снег падал тише прежнего. И не хранил следов.

ГЛАВА 5. ПОТОМ

Запах больницы всегда был одинаковым. Не лекарствами – нет. Не хлоркой. Он пах ожиданием того, что уже нельзя изменить. Он пах ожиданием приговора, который уже вынесли.

Брайан стоял у окна приёмного отделения, сжимая в руке пластиковый номерок, который ему выдали на входе, будто это был пропуск не к врачу, а к приговору. За стеклом медленно падал снег – тяжёлый, вязкий, январский, тот самый снег, который в Исландии не создаёт сказки, а приглушает звук шагов и делает город немым. Рейкьявик спал, но внутри этих стен не существовало ни ночи, ни утра – только стерильный свет и ожидание.

Келли поступила ночью. Телефон разбудил его в 04:37. Голос был чужой. Без оттенков, без эмоций.

– Вы брат Келли Беккер?

Он не сразу понял, что нужно отвечать. Пауза затянулась.

– Да.

– Произошёл инцидент. Вам необходимо приехать в Национальную университетскую больницу.

Инцидент.

Он не помнил, как одевался. Не помнил, закрыл ли дверь. Не помнил, дышал ли вообще. В памяти остались только огни фонарей, которые разрезали лобовое стекло, и ощущение, будто внутри него уже тогда что-то оборвалось – тонко, беззвучно, но навсегда.

Доктор Йохан выглядел так, будто прожил несколько лишних лет за одну ночь. Седина на висках, аккуратная борода, тонкая металлическая оправа очков. Он говорил спокойно. Слишком спокойно.

– Вашу сестру обнаружили в лесополосе неподалёку от Перлана. Сильное переохлаждение. Мы предполагаем гипоксию. Возможно, сосудистый криз на фоне инфекции.

Он говорил так, будто читает заранее подготовленный текст. Слишком общие слова – такие говорят, когда не хотят назвать причину. Слова доходили до Брайана с запозданием, словно пробивались через воду.

– То есть?

– То есть её организм не выдержал.

– Она в сознании? – спросил он, не узнавая собственного голоса.

Пауза.

– Мозговая деятельность прекратилась.

Не «она умерла». Не «мы потеряли её». Мозговая деятельность прекратилась. Как будто речь шла о сервере, который отключили от сети. Но на мониторе по-прежнему мигала зелёная линия.

В реанимации было тихо. Аппарат искусственной вентиляции лёгких равномерно шипел, монитор издавал ровный сигнал и показывал пульс – цифры были живыми. Слишком живыми для слова «конец». Брайан смотрел на зелёную линию и ловил себя на мысли, что если она движется – значит, всё ещё можно исправить. Но линия двигалась не потому, что она жила, а потому что машина выполняла программу.

Келли лежала неподвижно, лицо её было удивительно спокойным – слишком спокойным для человека, который ещё вчера смеялся, спорил, строил планы. Он взял её ладонь. Она была холодной. Не ледяной – просто чужой. В этот момент он понял, что не знает, что чувствовать. Внутри не было ни крика, ни слёз. Только странная тишина, будто в нём отключили звук.

Коридор реанимационного отделения казался бесконечным и ослепительно белым. Свет ламп делал всё плоским, лишённым объёма, словно мир сжался до одного измерения. Брайан стоял, прислонившись плечом к холодной плитке. Он не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Только медленно опускающийся внутрь камень.

Он заметил её сразу. Ева шла быстро, почти не глядя по сторонам. На ней было тёмное пальто, волосы собраны в низкий хвост, глаза скрыты за чёрными очками, хотя в коридоре не было ни единого солнечного луча. С каждым её шагом воздух будто становился плотнее.

Он уже знал, что сейчас произойдёт. И понимал, что заслужил это.

– Подонок, как ты мог это сделать? – её голос прорезал тишину, как лезвие.

Он не защищался. Даже не пытался. Слова ударили точнее кулака. Брайан сделал шаг навстречу.

– Ева, я…

Он не договорил. Её рука мгновенно вцепилась в его воротник и резко притянула к себе.

Пальцы сомкнулись на его шее – не чтобы задушить, а чтобы он почувствовал её дрожь. Рука была холодной. Сухой. На запястье, под светом ламп, на секунду мелькнул тонкий светлый шрам – едва заметный, почти стертый временем. Брайан отметил его машинально. Как отмечают незначительную деталь. И тут же забыл. Но позже он вспомнит именно эту деталь.

– Она пришла к тебе! – прошептала она с яростью, от которой дрожали губы. – Она хотела рассказать тебе о нём!

– О ком? – спросил он глухо, хотя уже знал ответ.

Ева сорвала очки. Глаза были красными, воспалёнными, лишёнными сна.

– О вашем отце.

Мир качнулся.

– Она сказала… – Ева тяжело вдохнула, словно слова застревали в груди, – что с ней связались. Кто-то написал. Кто-то сказал, что Конрад жив.

– Это невозможно…

– Она хотела тебе всё объяснить! – голос её сорвался. – А ты сказал, что у тебя турнир по покеру и ты не собираешься слушать бред про призраков!

И тогда память ударила. Три дня назад. Гараж. Запах бумаги и кофе.

– Брайан, мне нужно с тобой поговорить.

– Сейчас не могу, Келли. Турнир начинается через десять минут.

– Это про папу.

Он тогда усмехнулся.

– Папа умер. Ты сама это знаешь.

Она попыталась что-то добавить. Он не дал.

– Потом, ладно?

И это «потом» стало последним словом, которое он выбрал вместо неё.

Рука Евы ослабла.

– Она сказала, что поедет к тебе утром, – прошептала она. – А ночью её нашли в снегу.

Гнев в её глазах растворился, оставив только усталость – такую глубокую, что казалось, она старше на десятилетия.

Она шагнула ближе и уткнулась лбом ему в грудь.

– Ты должен был её выслушать.

Он закрыл глаза.

– Я знаю.

Он знал. Знал это в ту секунду, когда сказал «потом». Знал, когда телефон зазвонил в 04:37. Знал, когда увидел её лицо под белым светом ламп. Но знание ничего не меняло. Он посмотрел на свои руки. Этими руками он перебирал банкноты. Этими руками он держал карты. Этими руками он отложил сестру «на потом». И теперь этими же руками он держал пустоту.

– Я знаю, – повторил он.

Но слово «знаю» было самым бесполезным словом в мире. Потому что знание не возвращает дыхание. Не возвращает голос. Не возвращает шаги по снегу. И это знание было страшнее любого обвинения. Потому что здесь ночью, в больничном коридоре, он понял, что самое страшное в смерти – не тишина. А то, что последнее слово ты выбираешь сам. И иногда это слово – «потом».

Коридор больницы казался бесконечным. Свет был слишком белым – слишком честным. И в этом свете не было никого, кого можно было бы обвинить. Кроме себя.

ГЛАВА 6. ЛИСТ ИЗ ПАКЕТА

Пакет с личными вещами Келли оказался легче, чем Брайан ожидал. Слишком лёгким для целой жизни.

Медсестра передала его почти извиняющимся жестом – прозрачный пластиковый мешок с наклейкой и штрих-кодом, будто внутри находились не фрагменты чьей-то судьбы, а утерянный багаж в аэропорту. Внутри лежали её пальто, аккуратно сложенные джинсы, свитер, телефон с треснувшим стеклом, кошелёк, несколько мелочей – и лист бумаги, сложенный пополам – слишком аккуратно, как будто его сложили не её руками. Он не стал разворачивать его в коридоре.

Брайан вышел на улицу. Январский воздух обжёг лицо. Снег продолжал падать – медленно, лениво, как будто у города не было причин торопиться. Мир выглядел абсолютно нормальным. Машины ехали. Светофоры переключались. Где-то смеялись люди. Это казалось оскорбительным.

Он сел в машину и какое-то время просто смотрел на пакет, лежащий на пассажирском сиденье. Включил двигатель. Не помнил дороги домой – только белые пятна фар и пустоту внутри.

Дома он поставил пакет на кухонный стол. Долго не прикасался. Наконец медленно открыл его. Пальто пахло морозом и чем-то чужим – больничной стерильностью. Телефон был разряжен. В кошельке лежали несколько купюр, карточки, фотография, на которой они с Евой стояли на фоне Перлана – смеющиеся, беззащитные перед будущим. И лист. Он развернул его. Белая плотная бумага. Одно слово, напечатанное ровным шрифтом:

ALTERA VITA

В левом нижнем углу едва заметная точка – будто случайная, будто поставленная машинально. Он замер. Точка была не частью печати – она была жестом. И этот жест уже встречался ему раньше.

Он положил лист обратно на стол, не чувствуя тревоги – лишь раздражение от бессмысленности происходящего. В его голове сейчас было слишком много боли, чтобы вмещать ещё и загадки.

Он не помнил, когда лёг – провалился на минуту, как в темноту.

В дверь позвонили. На пороге стояла молодая рыжеволосая девушка с веснушками.

– Брайан? – спросила она, слегка улыбаясь.

Он растерянно кивнул.

– Да… А вы?

– Сабина. Сабина Кесслер.

Имя будто щёлкнуло внутри памяти. Сабина – самая близкая подруга Келли. Та, с которой они росли вместе. Та, с которой Келли делила всё – от школьных секретов до первых разочарований. Он сделал шаг, но не обнял её – только кивнул, словно боялся, что любое движение разрушит то, что ещё держит его на ногах.

– Проходи, – сказал он.

Сабина вошла в дом.

– Я прилетела два часа назад, – сказала она тихо. – Узнала адрес и сразу к тебе. Я знаю про Келли…

Её голос надломился. Она достала из сумочки пачку сигарет, закурила, медленно выдохнула дым, который тут же растворился в воздухе.

Её взгляд остановился на стене. Панно. Рамки. Десятки банкнот со всего мира – австрийский шиллинг, польский злотый, норвежская крона, чилийское песо, немецкая марка, французский франк, британский фунт… Мир, заключённый под стекло. И одна рамка – пустая.

– Это моя коллекция, – сказал Брайан.

– Банкноты?

– Бонистика. Я собираю купюры с Нобелевскими лауреатами.

Он кивнул на пустую рамку в центре.

– А это место… для одной вещи. Реплика. Серия 1928-го. Вильсон. Сто тысяч.

Сабина посмотрела на пустое стекло и тихо сказала:

– Странно, что ты всё ещё ищешь редкости… когда главная уже лежит у тебя на столе.

Она повернулась к нему, и её взгляд стал вдруг серьёзным.

– Иногда самое важное – не то, что висит на стене. А то, что приходит без имени.

Он нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

Она не ответила.

Сабина подошла к столу. Взяла лист бумаги. Altera Vita.

– Ты уже видел это, – сказала она тихо.

В её голосе прозвучало что-то странное. Не упрёк. Не страх. Знание.

– Это совпадение, – ответил он.

– В твоей жизни слишком много совпадений, – прошептала она.

И в этот момент что-то изменилось. Сабина отступила на шаг. Она смотрела так, как будто знала не только Келли – а то, что случится дальше.

– Проснись, Брайан.

Он моргнул – и открыл глаза. Часы показывали полдень. Комната была пустой. Он лежал один.

Сабина погибла на той самой трассе, где Келли всегда боялась ездить зимой.

Сердце колотилось… Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. И вдруг мысль ударила. Лист. Он резко встал, вышел в кухню. На столе лежал лист, найденный в вещах Келли.

ALTERA VITA.

В левом углу – точка.

Он подошёл к стене с коллекцией. Открыл один из ящиков комода. Достал папку с письмами, полученными за последний год. Среди них – конверт без отправителя. Тот самый, с банкнотами. Он развернул вложенный лист. Та же бумага. То же слово. И одинаковая точка – в одном и том же месте. Как подпись. Как отметка «согласовано». Не случайность. Не совпадение. Внутри что-то щёлкнуло. Он сел за компьютер. Altera Vita. Он набрал название в поиске почти автоматически.

Первые ссылки – на туристический сайт. «Первый антарктический отель премиум-класса». «Эксклюзивный опыт проживания на шестом континенте». «Исследовательский центр и гостиничный комплекс». Фотографии стеклянных фасадов среди льдов. Полярное сияние. Улыбающиеся туристы в пуховиках. Всё выглядело безупречно. Слишком безупречно.

Он закрыл вкладку. Потом открыл снова. Пальцы дрожали, и он почувствовал злость – не на людей, не на мир, а на себя. На своё вечное «потом». Если он сейчас отступит, Келли станет просто историей болезни. Ещё одной строкой в чужом протоколе.

Он кликнул на страницу бронирования. Даты. Свободные места. Сумма. Брайан не позволил себе думать. Он ввёл данные своей карты. Подтвердил оплату. Письмо с подтверждением пришло через тридцать секунд. Он смотрел на экран. Сердце билось спокойно. Почти холодно. Теперь это было не просто название. Это был маршрут. И впервые с момента смерти Келли внутри него появилось нечто, напоминающее цель.

Брайан закрыл ноутбук. На столе лежали два листа. Один – из пакета Келли. Второй – из конверта с банкнотами. Точки лежали на столе, как две одинаковые отметки в деле. Он почувствовал не только боль. Но направление. Если Келли умерла после того, как узнала, что отец жив… Если отец исчез… Если этот «отель» связан с ними… Значит, всё ведёт туда. В Антарктиду.

Он посмотрел на фотографию сестры.

– Я опоздал тогда, – прошептал он. – Но теперь я поеду.

Снег продолжал падать за окном. А в новостях тихо упоминали странную вспышку вируса в Китае. Никто ещё не понимал масштаба. Никто. Кроме тех, кто ставит точки вместо подписей. И где-то далеко, за тысячами километров льда, они уже знали, что он сделал выбор. И выбор этот не входил в их планы.

ГЛАВА 7. ВЗЯТОЕ В ДОЛГ

В то время как самолёт с Брайаном на борту приближался к южному небу, за тысячи километров отсюда Ева сидела в горячей воде, закрыв глаза, и позволяла памяти делать с ней всё, что та захочет. Пар поднимался густыми волнами, стирал отражение в зеркале. Слёзы растворялись в воде, и ей казалось, что так легче – будто боль можно развести горячей водой и она станет менее плотной.

Память пришла не как мысль. Она пришла как прикосновение. Три года назад. Март.

Тот же Рейкьявик – ещё колючий от ветра, но уже пахнущий весной.

– Ты и фокусы умеешь показывать? – улыбнулась Ева, взяв декоративную волшебную палочку и слегка коснувшись локтя Келли.

Келли посмотрела на неё так, будто знала ответ заранее.

– Закрой глаза, – тихо сказала она.

В этом «закрой» было больше доверия, чем игры. Ева подчинилась.

Сначала – тишина. Потом – тепло ладони на талии. Близость дыхания. Не спешка. Не жадность. Медленное сближение, будто обе понимали: сейчас решается что-то большее, чем просто вечер. Поцелуй не был внезапным. Он был неизбежным. Когда их губы встретились, мир не исчез. Он просто перестал мешать.

Ева помнила, как дрогнули пальцы Келли, когда она сняла очки и отложила их в сторону. В её взгляде на мгновение мелькнул страх – короткий, почти детский. И тут же растаял. Страсть не ворвалась бурей. Она нарастала. Сначала – осторожные прикосновения, словно обе проверяли: правда ли это происходит. Потом – увереннее. Ближе. Теплее.

Ева чувствовала, как тело отвечает раньше разума. Как дрожь перестаёт быть холодом и становится желанием. Как дыхание сбивается. Как границы растворяются. Она не спешила. Она хотела запомнить каждую секунду. Кожу под ладонями. Сердцебиение. Тепло, которое постепенно становилось невыносимо сладким.

Когда Келли прижалась к ней крепче, Ева поняла, что отступать больше некуда – не от страсти, а от выбора. С этой девушкой рушилось всё прежнее. Все попытки быть «как надо». Все компромиссы.

Они не разговаривали. Слова были лишними. Пальцы переплетались. Простыни сбивались. Свет свечей делал кожу живой, будто внутри горел мягкий огонь. За окном шёл дождь, и луна временами пряталась за облаками, словно не решаясь смотреть на то, как рождается что-то слишком настоящее.

Когда волна накрыла Еву, она не смогла сдержать звука – не от боли, а от внезапного осознания, что больше не существует отдельно от этого мгновения. Мир сузился до одного дыхания. До одного имени. Келли.

А потом Ева держала её – крепко, почти отчаянно, когда Келли дрожала в её руках. И в этот момент Ева поняла: она готова защищать её от всего. Даже если придётся стать врагом для самой себя.

Позже они лежали рядом, переплетённые, усталые, счастливые, слушали, как ветер гуляет по крыше. Келли медленно провела пальцами по тонкому светлому шраму на запястье – и Ева вздрогнула, будто по коже прошёл сигнал тревоги. Келли ничего не спросила. Но её пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Как будто она поняла: этот шрам – не про случайность.

– Весна – это время новой любви, – прошептала она.

Ева тогда не ответила. Она только прижала её ближе и подумала, что не имеет права на это счастье. Что каждая минута, проведённая вот так – тихо, без страха – взята в долг. И рано или поздно кто-то потребует плату. Она не знала, когда. Но знала – потребует.

Иногда ей казалось, что за ними наблюдают даже тогда, когда вокруг только стены и дождь. Что мир умеет ждать. И что за любое настоящее счастье придётся отвечать. Она однажды уже жила в мире, где камеру не видно – но она есть. Где молчание – не отсутствие слов, а форма защиты. Где любое «почему» может стать последним вопросом.

Тогда она научилась не проверять окна. Потому что если кто-то действительно смотрит – он ждёт не ошибки. Он ждёт решения. И когда решение принято – времени на сожаление уже нет.

В ванне вода остыла. Пар рассеялся. Комната снова стала обычной. Ева сжала кулаки под водой. Тогда она думала, что сможет защитить Келли. Тогда верила, что контролирует всё. Теперь она знала: любовь не спасает. Она только делает потерю абсолютной. Она всегда считала, что опасность можно обойти, если двигаться аккуратно. Что система замечает только громких. Она ошиблась в одном: любовь делает человека заметным.

На краю раковины лежала связка ключей. Маленький металлический брелок в форме круга, матовый, без логотипа. Почти незаметный. В самом центре – крошечная гравировка. Точка. Ева провела по ней пальцем – автоматически, как по привычке. И на секунду задержала дыхание. Она давно сняла его со шнурка. Но выбросить – значило признать, что больше не вернётся.

И где-то высоко над Антарктидой Брайан летел к месту, которое разрушит их всех окончательно.

ГЛАВА 8. ПРОФИЛЬ АКТИВИРОВАН

Антарктида встретила его не пейзажем – а отсутствием всего.

Самолёт мягко коснулся ледяной полосы, и в тот момент Брайан вдруг понял, что привычные ориентиры мира – города, дороги, линии горизонта – остались где-то позади, вместе с шумом Рейкьявика и прежней жизнью. За иллюминатором не было ничего, кроме бесконечной белизны, разрезанной ветром. Небо и земля сливались, и казалось, что самолёт приземлился в пустоту.

Дверь открылась, и холод вошёл внутрь, как незваный гость. Это был не просто мороз – это было состояние пространства. Воздух обжигал лёгкие, сушил губы, лишал дыхание звука. Даже шаги по насту звучали глухо, будто сама планета не желала слышать человека.

Трансфер представлял собой низкий гусеничный модуль с панорамными стёклами. Внутри – мягкие сиденья, тёплый свет, едва уловимый аромат древесины. Контраст снаружи был почти абсурдным. Путь занял около десяти минут. Брайан смотрел в окно, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на цивилизацию. Ничего. Ни столбов, ни линий электропередач, ни сигнальных огней. Только ветер, метущий снежную пыль в горизонтальных струях.

Он попытался прикинуть скорость модуля и расстояние. Десять минут – слишком много, если отель «рядом с полосой». Либо они ехали кругами, либо полоса не та, что для гостей показывают на картах. Мысль была неприятной – потому что звучала рационально.

И вдруг – здание. Оно не возвышалось над льдом, не подавляло его. Напротив, комплекс будто врастал в рельеф, растворяясь в нём. Стеклянные фасады отражали бесцветное небо, стальные панели были матовыми, приглушёнными. Никакой агрессии. Никакой военной строгости. Архитектура – мягкая, органичная, почти утопическая. Над входом аккуратная надпись:

ALTRA VITA POLAR RESORT

Он машинально отметил: буквы немного отличались от тех, что были на листке у Келли. Там было Altera Vita. Здесь – Altra. Он машинально отметил различие. Словно кто-то специально убрал одну букву – чтобы слово стало удобнее для рекламы. И так же машинально решил не придавать этому значения.

Внутри оказалось тепло – не жарко, а именно тепло, человечески. Полы из светлого камня, стены с деревянными вставками, потолки с рассеянной подсветкой. Панорамные окна открывали вид на ледяную пустыню, превращая её в картину. За стойкой регистрации стояла женщина лет сорока, с аккуратной причёской и спокойным взглядом.

– Добро пожаловать, мистер Беккер, – произнесла она на безупречном английском. – Мы рады приветствовать вас на шестом континенте.

Он слегка кивнул, ощущая странную лёгкость – будто это всего лишь дорогой эксперимент, не более.