Жизнь за смерть

Это было четыре года назад – задолго до того, как Келли стала центром её жизни. Конрад тогда показался Еве странным сочетанием: внешне обычный мужчина средних лет, не герой и не богач, а внутри – человек с таким уровнем контроля над собой, будто он всю жизнь живёт на грани провала и выживает только потому, что умеет не показывать, как ему страшно. Он не пытался вербовать её в «тайное общество». Он попросил о другом. О простом. О слишком сложном.

– Ты летаешь, – сказал он однажды, когда они сидели в маленьком кафе у аэропорта Кеблавика. – Ты умеешь не задавать лишних вопросов.

– Я умею быть профессиональной, – ответила Ева. – Но я не умею быть слепой.

Он посмотрел на неё так, будто решал – можно или нельзя.

– Мне нужна помощь. Логистика. Люди. Иногда – вещи. Не всегда законно. Не всегда грязно. Почти всегда – опасно.

Ева помнила, как тогда напряглась: слово «люди» прозвучало не как пассажиры, а как груз.

– Контрабанда? – спросила она.

Конрад покачал головой.

– Нет. Это… эвакуация. Перевозка. Иногда – спасение. Иногда – шанс.

Он сделал паузу.

– И иногда – ошибка.

Она могла бы уйти в тот момент. Могла бы сказать «нет». Могла бы сделать вид, что не услышала. Но она не ушла. Потому что он сказал фразу, на которую у неё не нашлось простого возражения.

– Есть люди, которые совершили ошибки и готовы искупить их жизнью. Им дают другой выбор. Не тюрьма. Не смерть. Другая жизнь. Другая работа. Другая территория.

Тогда это прозвучало почти красиво. Тогда слово «искупить» звучало как шанс, а не как приговор. Тогда Ева ещё не знала масштаба. Она знала только один факт: в мире много грязи и много несправедливости, и если кто-то предлагает «вытащить» талантливого инженера или хирурга из системы, которая его уничтожит, – это может быть благом.

Она согласилась. Сначала – на малое: «помочь провести человека через аэропорт», «передать документы», «не задавать вопросов». Потом – на большее: «проводить пассажира до двери самолёта», «встретить у служебного выхода», «доставить в Рейкьявик и посадить на нужный рейс». И только через месяцы она поняла, что эти люди, которых «спасают», почти всегда исчезают. Не умирают – исчезают. Как будто их вырезали из карты мира.

Она однажды спросила Конрада прямо:

– Куда они идут?

Он долго молчал. Потом, не поднимая глаз, ответил:

– Туда, где их прошлое перестаёт существовать. И где их талант становится полезнее, чем их свобода.

Ева тогда не поняла, что это уже было предупреждением.

Первый «пассажир», которого она провела, был молчаливым мужчиной с перевязанной рукой. Он сказал только одну фразу:

– Если меня вернут – я умру.

Она тогда не спросила, от кого. Она только посмотрела, как он исчезает за служебной дверью, и впервые почувствовала, что совершила что-то необратимое.

Келли появилась в её жизни не как «объект наблюдения». Не как «дочь Конрада». Келли появилась как звук – сначала орган в лютеранской церкви, тяжёлый и прекрасный, а потом её смех, её нелепое «глиссада», её привычка поправлять очки одним и тем же движением, её стремление влюбляться не наполовину, а целиком, будто иначе не имеет смысла.

Ева должна была «присматривать». Она вместо этого – полюбила. И теперь это было самым страшным: любовь не отменяла её прошлых решений, а делала их в тысячу раз хуже. Потому что раньше это была логистика. Теперь это было личное. Келли не была «побочным ущербом». Келли была смыслом. И всё равно – её убрали. Не случайно.

Ева никогда не рассказывала Келли о «логистике». Она говорила, что помогает с международными рейсами. С координацией. С документами. Келли верила. И именно это доверие теперь казалось Еве самым тяжёлым преступлением.

Ева знала разницу между случайностью и зачисткой: случайность оставляет хаос, зачистка оставляет пустоту и тишину, в которой невозможно найти виновного. Келли убрали так, чтобы можно было списать на «чужую жестокость», на «ночь», на «случай». Но Ева уже слишком много видела, чтобы верить в «случай». Келли пытались остановить. Келли пытались заткнуть. И это означало только одно: Келли узнала то, чего знать не должна.

И Ева знала, как это произошло. Не в деталях – в принципе. Она сама однажды произнесла при Келли имя «Конрад». Неосторожно. Почти буднично. Этого было достаточно. Система не терпит пересечения контуров.

Ева вспомнила слова Конрада, сказанные когда-то тихо, будто он не хотел, чтобы они стали реальностью:

– В системе самое опасное – не враги. Самое опасное – свидетели.

Она вытащила из ящика старый телефон – тот, который не был привязан к её обычной жизни. Тот, которым пользовалась «для дел Конрада». Ева никогда не любила эту часть себя, но теперь она была единственным инструментом.

Телефон включился не сразу – будто сопротивлялся. Потом экран загорелся. Там было немного контактов. Почти все – без имён. Только буквы. Только города. Только короткие «псевдонимы», которые сами по себе ничего не значат. Она нашла один – с меткой:

СЕВЕР

И нажала. Гудки. Пауза. Голос ответил сдержанно:

– Да?

Ева вдохнула.

– Это я.

Молчание. Потом, чуть тише:

– Ева… думал, ты исчезла.

– Я почти исчезла, – сказала она. – Мне нужно узнать, что случилось с Конрадом.

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Я хочу знать всё.

Снова пауза.

– Ты не готова к «всё», – сказал голос. – Никто не готов.

Ева сжала телефон сильнее.

– Что случилось с Конрадом?

– Он мёртв. Это уже…

– Я спрашиваю, как он умер? – перебила его Ева.

– Мы не можем быть уверены, однако полагаем, что это нейротоксин, который вызвал обширный инсульт.

Ева вздохнула, она была готова к такому ответу.

– Его нельзя отследить, – добавил голос. – Распадается быстро. Выглядит как естественное событие.

Ева закрыла глаза.

– Естественное – не значит случайное.

– Конрад мёртв. Его дочь… тоже. Я больше не играю в полтона. Мне нужны координаты, имена, маршруты. Мне нужно понять, кто отдал приказ.

Голос выдохнул – так, будто эти слова заставили его снова оказаться внутри того, от чего он прятался.

– Организация… давно уже не то, чем он её называл, – сказал он. – Конрад верил, что это проект спасения. Но последние месяцы… он был как человек, который внезапно увидел свою собственную работу в зеркале и понял, что зеркало показывает чудовище.

Ева закрыла глаза.

– Он говорил мне мало, – призналась она. – Он пытался меня беречь. Или… держать в неведении.

– Он держал тебя в безопасности, – ответил голос. – Потому что ты была не «внутри». Ты была мостом. А мосты не любят, когда они думают. Потому что думающий мост начинает выбирать сторону.