Игра на выбывание

Ответа он так и не дождался: должно быть, хватило всех написанных у Алисы на лице эмоций. Шемелин оставил мимолётный поцелуй на её щеке и вернулся к коттеджу, позвав Алису за собой:

– Пошли, не стой там. Тут хоть не Швейцария, а звери тоже водятся.

Алиса опасливо оглянулась и под его насмешливую ухмылку рванула к дому.

– И что мы будем здесь делать? – нерешительно спросила она, шагнув через порог, спрятав подрагивающие пальцы подмышками. Нервный тремор так и не отпускал.

Шемелин поставил её чемодан к стене – Алиса только сейчас и заметила, что всё это время тот был у него в руках. Она сдавленно хихикнула: надо же было напридумывать себе нелепиц про кровавую расправу!

Чтобы успокоиться, вдохнула поглубже царящий внутри запах необитаемости. Пылью, однако, не пахло; пахло деревом, из которого был сделан дом, летней ночью и хвойным лесом. Приятно, ненавязчиво и даже как-то естественно.

– Что делать? То, чего не могли делать там, – отозвался он туманно, красноречиво изогнув бровь, и Алиса вновь ощутила у щёк лёгкое тепло. – Выпить чего-нибудь хочешь?

Она последовала за ним вглубь дома и покивала, осторожно присев на диван. Поймала себя на мысли, что прибегать к спиртному стала слишком уж часто в последние недели – раньше за Алисой такой привычки не водилось. Перестала бояться за то, что может произойти, если она потеряет над собой контроль?..

Алиса ухмыльнулась собственным мыслям. Это её хвалёное самообладание, которым она имела обыкновение гордиться – ничто иное, как банальная сублимация, тщетная попытка обрести власть хоть над какой-то, пусть и крошечной, частичкой своей жизни. Контролировать хотя бы своё сознание – раз уж ничего больше Алисе не подчинялось.

Но стало ли ей теперь всё равно, что случится после?

С удивлением для самой себя она обнаружила, что было не просто всё равно – нет, теперь, сидя на диванчике в крохотном коттеджике Шемелина, она пила вино именно для того, чтобы после случилось всё. Всё, чего ей так хотелось и в чём она долго пыталась себе отказывать.

А зачем пыталась? Зачем с остервенением отрицала чувства, зачем гнала прочь мысли, зачем избегала контакта – для чего Алиса теряла время?

Она думала о Ване, думала об отце, думала даже о мачехе, думала о работе и перспективах; только всё это казалось теперь таким пустым, таким неважным, если…

Если он привёз её сюда, потому что она была для него особенной.

Мелкими глотками попивая из хрустального бокала, она заглядывала в сине-свинцовые глаза Шемелина и уже совсем не мешала себе воспринимать загадочно-пленительные искры в них на свой счёт. Или на счёт его чувств к ней.

И его губы были уже в такой непозволительной, но такой необходимой Алисе близости, когда ночную тишину безжалостно вспорол одиночный выстрел.

Громкий и раскатистый, он со свистом ударил по нервам упругой плетью: Алиса даже подскочила на месте, и вино, как алые капли пролившейся за выстрелом крови, выплеснулось за край бокала и брызнуло ей на колени, которые секунду назад согревали тёплые ладони Шемелина.

А за выстрелом последовал визг.

Надрывистый, истошный и, кажется, женский. Алису, едва сумевшую удержаться в сидячем положении, пробрало до костей и на несколько мгновений сдавило горло, лишив возможности дышать, чувство всепоглощающей паники.

Шемелина череда жутких звуков напугала куда меньше, но и по его лицу пробежала тень лёгкой тревоги.

– Что это? – шёпотом выдохнула Алиса и даже трусливо пригнулась, прячась за невысокой спинкой дивана.

Окно, к которому он тут же приблизился, находилось как раз позади них – потому-то Алисе первым делом и пришло в голову инстинктивно нырнуть в укрытие, а когда Шемелин отвёл в сторону наполовину задёрнутую занавеску, она его за такой бессмысленный риск про себя даже сердито упрекнула.

– Может, не стоит возле окна… – пискнула она вслух совсем без той решимости, с которой распекала его мысленно, и на миг показала из-за спинки дивана свою макушку, которую тоже не очень-то хотелось подставлять под удар.

Шемелин обернулся. Секунду-другую порассматривал Алису, пучившую от ужаса глаза, и лицо его дёрнула неясная гримаса: он то ли улыбнулся, то ли нервно скривился, будто бы от тика, а затем выдал решительно и жёстко:

– Сейчас, – и скрылся в неизвестном направлении, чтобы через несколько долгих и мучительных для Алисы минут вновь появиться в поле её зрения.

– Это что?! – зажала ладонью рот она, чтобы не вскрикнуть во весь голос.

– Ружьё, – с невозмутимым видом закинул ствол на плечо он. – Пойду проверю, что там.

– Ты что?! – возмутилась она во всю мощь лёгких, но вовремя опомнилась и понизила децибелы. – Нет! Не смей! Ты в своём уме?! А если…

– А если кто-то кого-то убивает? – продолжил за неё Шемелин, также драматично округлив глаза и насупив брови; ружьё при том вновь убедительно встряхнулось, заставив Алису опять припасть к земле.

Он устремил задумчивый взгляд к окну и с трагичным видом поделился:

– Знаешь, тут в девяностые завалили одного. Прямо вон… – ткнул он пальцем куда-то в темноту ночи. – Во-он у того дуба. До сих пор простить себе не могу.

После этих слов Алисе осталось лишь наблюдать, как он исчезает за косяком дверного проёма, ведущего в зону прихожей, и бессмысленно потом гипнотизировать ещё помнящий тепло его рук бокал вина. Он впервые при ней пил не виски, а вино – и в этом тоже ей чудилось нечто интимное.

Страшнее становилось с каждой минутой. Шемелин не появлялся уже долго: минут десять, может, пятнадцать, но Алисе казалось, что прошло не меньше нескольких часов.

Она боялась встать с дивана, боялась, что в окне мелькнёт её силуэт, боялась теней, колышимых ветром, боялась пахнущего опасностью воздуха. Нервы и без того были хорошенько потрёпаны: сначала Шемелин огорошил её своим появлением в шале; потом второй за несколько дней перелёт не прибавил сил; тайная встреча с Давидом заставила путаться в дурных мыслях и догадках; а последовавшая длинная дорога в неизвестность, оказавшуюся глухой лесной чащей, по которой Шемелин, намеренно издеваясь, протащил её волоком и до чёртиков напугал, и вовсе стала для Алисы настоящим испытанием на прочность.

Ноющая боль в ноге, которая стала проявляться на фоне угасающего действия обезболивающих, тоже давала ко всему прочему о себе знать и нисколько не поднимала духу…

Алиса лежала пластом на мягком диване; ноги уже начинали затекать от того, что приходилось их подгибать.

Чего Алиса так сильно испугалась, не понимала и сама. Всполошилась, как идиотка, из-за какого-то звука с улицы – ну что это за ерунда? Да мало ли, что это могло быть: может, у кого-то лопнула шина где-то там на шоссе… Хотя до шоссе и правда было далековато – а звук получился такой громкий, будто бы источник находился совсем рядом…

Может, это машина Шемелина, на которой не успел далеко уехать шофёр?.. Нет, тоже бессмыслица: с того момента, как Алису вытащили из авто, прошло, наверное, не меньше получаса. Шемелинский подручный давным-давно должен был мчаться по нормальной асфальтированной трассе и безмятежно крутить баранку этими своими чёрными кожаными перчатками…

Она, затаив дыхание, слушала вновь воцарившуюся ночную тишь.

В темноту всё погрузилось внезапно, и первым делом после того, как мир утонул в непроглядной черноте, Алиса решила, что попросту ослепла от тревоги и страха. Вторым – погрешила на вино: может, Шемелин хранил тут бормотуху неизвестного происхождения?

Она с силой потёрла глаза – и ничего не изменилось. Взволнованно огляделась – толку тоже никакого: темнота, одна темнота, чёрная, как смоль. Она поглощала всё вокруг, проглатывала своей бездонной пастью, мазала углём, и простецкий интерьер дома Шемелина, казалось, навеки канул в небытие.

Где-то в складках этой полной опасностей темноты затаилась паника – затаилась и ждала, пока Алиса потеряет бдительность, пока ослабит хватку и позволит ей проникнуть в голову. Способ бороться и противостоять ей был только один, зато не раз проверенный на практике.

Алиса закрыла глаза, пытаясь по памяти воспроизвести бесхитростное убранство дома. Стены из ничем не обитых светлых круглых брусьев и непритязательная мебель им в цвет, тоже хранящая текстуру отполированного дерева – неровный круглый стол, будто единый срез широченного баобаба, и три стула; у противоположной стены кирпичная кладка камина, а позади – льняные занавески грубоватой фактуры. Диван, тот самый, на котором она лежала, кожаный, он тоже чёрный и поскрипывал, когда Алиса двигалась. А люстра под потолком странная: кто-то как будто собрал в лесу неказистые коряги, связал их в угловатый венок и сверху водрузил свечи, только не настоящие, а фальшивые – из пластика и с электрическими лампочками внутри.

Представляла всё это в самых мельчайших деталях, которые только успела разглядеть, пока Шемелин разливал по бокалам вино; представляла так, будто прямо сейчас на дворе стоял ясный белый день, глаза у неё были широко распахнуты и никакой пронизывающей тьмы никогда на свете не существовало.

Алиса знала: та иначе поглотит навсегда и её саму.

Она хотела было нашарить сумочку, в которой лежал мобильник, но с досадой вспомнила, что та, кажется, так и осталась в машине Шемелина, и никто о ней не вспомнил: ждать от мужчин такого внимания к аксессуарам не приходилось, а Алисе было не до того.

Где всё-таки Шемелин?

Как давно он ушёл? Почему так долго Алиса не слышит ни шорохов, ни шагов, ни голосов – ничего?

И почему ей так страшно?

Темнота. Из-за темноты. Ей всегда страшно из-за темноты.

Темнота всегда вводила её в леденящее оцепенение.

К нёбу подкатил тошнотворный ком, который Алиса с трудом сглотнула, а затем нащупала, едва не разлив вино, оставшийся почти нетронутым бокал Шемелина. Она осушила всё его содержимое одним большим глотком, кривясь от сводящей скулы кислоты.

Алиса зажала нос. Аромат древесного спила растворился теперь во въевшемся в кожу запахе маминых духов, цветочном и чуть терпком. Его Алиса ощущала как наяву, хоть и понимала: это невозможно. Но он навечно впитался в скрипучие деревянные доски старого платяного шкафа, в котором пряталась Алиса самостоятельно, когда к маме приходили за деньгами, и в котором её запирали насильно, когда мамы уже давным-давно не было в живых.

Нет, шкаф тот, должно быть, уже много лет назад сгнил и развалился, его нет на этом свете, он похоронен – как похоронены и Алисины воспоминания о проведённых в густой тьме часах. Его больше нет.

Их тоже – больше нет.

Алиса снова принялась тереть веки: сильно, почти до боли, так, что заплясали перед глазами яркие бело-голубые мушки.

И тогда раздался ещё один громкий раскатистый хлопок, от которого вздрогнул мир, и мушки тоже вздрогнули, подпрыгнули и без следа растворились во тьме, оставив Алису один-на-один с её личными кошмарами.

И ещё. И ещё. Ещё хлопок – да что происходит?

Алиса скатилась с дивана на пол. Боль в руках после жёсткого приземления помогла отвлечься от воспоминаний и вернуться из прошлого в реальность.

Двигаясь ползком, она обогнула диван, потом на четвереньках подобралась к окну и, набрав в лёгкие побольше воздуха, чтобы казавшееся оглушающе громким дыхание не выдавало её присутствия, самым-самым краешком глаза вгляделась в темноту улицы.

Густая листва за окном почти полностью закрывала небо, и только в редких просветах виднелись его иссиня-чёрные клочки. Всё казалось недвижимым: ни ветра, ни мимолётного шолоха раскидистых веток, ни души.

Кислорода стало не хватать: весь он в мгновение ока превратился в раскалённый металл, и потому Алисе не удавалось насытиться им, втянуть побольше и запастись; а сердце в груди колотилось так бешено, что под рёбрами уже ломило.

Она знала, что находилась сейчас в доме Шемелина, что запахи вокруг были незнакомыми и новыми, совсем не опасными, что её родной город далеко, что нет рядом людей, которых Алиса до одури боялась, и что они не имеют больше над нею никакой власти.

Ещё секунду назад она всё это знала.

Секунду назад.

Сейчас – она была там. И запах был знаком до боли хорошо: запах пыли, старого дерева и слабый-слабый отголосок маминых духов; мамы давно нет, духи её за течением времени почти выветрились из нутра шифоньера, но остался мамин призрак, который пах цветами.

Кровь разом отлила из всех конечностей, похолодели пальцы и онемели ступни. Алисе даже показалось, что она, кровь, просто куда-то вся вытекла, и Алиса вот-вот скончается от кровопотери, и никто её не спасёт, некому будет её спасти…

Но ведь есть же Шемелин? Где Шемелин? Он ушёл и до сих пор не вернулся…

Может, уже и не вернётся?

Нет-нет-нет, Алиса знала: это всё паника. Душащая паника, обездвиживающая паника, пеленающая в тугой кокон беспомощности паника – паника, от которой никуда не денешься, не спрячешься за спинкой дивана, не укроешься в старом платяном шкафу; она живёт в складках темноты вокруг и растворяется в воздухе, которым Алиса дышит.

Мир вокруг начал сжиматься в одну крохотную точку, и давил на Алису, давил, давил…

Она из последних сил доползла до столика, на котором осталась початая бутылка вина, и с отчаянием жаждущего в бескрайней пустыне приложилась сухими губами прямо к горлышку.Спиртное струилось по щекам и капало на платье – наверное, уже запятнало и ковёр, но дела Алисе ни до платья, ни до ковра не было.

За окном послышались похожие на шаги шорохи. Страх прошёлся по коже грубой наждачкой, оставляя по всей её поверхности тысячи мурашек.

Это Шемелин?

Должен быть Шемелин. Но шаги слышны за окном, а оно – в противоположной от входной двери стороне. Зачем Шемелину там ходить?..

Алисе жизненно важно было оказаться на улице, потому что запасы воздуха внутри дома совсем иссякли. Она и собиралась выбраться наружу, глотнув для храбрости вина; но теперь, когда вновь послышался треск веток под чьей-то тяжёлой подошвой, напрочь отмела эту идею.

А то, что Алиса увидела после, заставило её и вовсе пролить остатки алкоголя прямо на смявшийся подол платья, который тут же впитал влагу, до ниточки промок и прилип к ногам.

На фоне едва попадающего в окно тусклого света она, жмурясь уже до боли в лицевых мышцах, распознала силуэт растопыренной пятерни.

Пятерня была чернее темноты в комнате.

Пятерня концентрировала в себе ужас.

Тук.

Тук.

Тук.

Три тяжёлых стука, две долгие паузы между; три пропущенных удара сердца, два судорожных вдоха, вставших в горле костью.

Алиса инстинктивно закатилась под кофейный столик у дивана, а перед мысленным взором вдруг снова нарисовались глаза Милославской, синие и стеклянные.

Каре было также страшно перед смертью? Она осознавала, что то были последниеминуты её жизни?

Она ощущала такое же жжение в лёгких из-за кончающегося кислорода? Ведь Кару задушили – значит, она тоже мучительно пыталась и не могла сделать ни единого вдоха, как не могла сейчас надышаться и Алиса…

С красным, как кровь, вином смешались заструившиеся по щекам горячие слёзы. Алисе снова двенадцать, она снова в абсолютной темноте, снова пахнет мамиными духами, снова рядом бродит смерть, и никто ей не поможет – потому что некому Алисе помочь…

Под чужой тяжёлой поступью ветки теперь не хрустели: это был глухой стук подошв о деревянные доски пола – вот, после третьего шага одна чуть скрипнула и испуганно замолчала.

Или этот тихий протяжный писк издала сама Алиса?

Наверное, от катастрофической нехватки кислорода у неё уже чернело перед глазами. Наверное: она не смогла бы понять, так ли это, даже если бы не жмурилась от страха – вокруг и без того было слишком темно. Сердце, бедное сердце, оно уже рвано и на последнем издыхании трепыхалось в груди, устав качать кровь – кровь, ни капли которой, как Алисе казалось, в ней уже не осталось.

Как и жизни – та почти покинула Алисино тело.

Послышался тихий щелчок, за которым последовала гробовая тишина, и Алиса едва-едва приоткрыла один глаз. Сквозь узкую прощёлку век увидела два чёрных мужских ботинка и две штанины: они застыли возле стола, под которым она пряталась.

Штанины согнулись, за щиколотками показались колени, и Алиса уже было принялась ползти назад, тщетно хватая ртом воздух – зачем, если всё равно не могла дышать? – и не обращая внимания на занозы от грубых деревянных досок, впивающиеся в кожу.

– Куда это ты собралась?

Алиса останавливаться не стала, продолжив свой путь, и тогда обладатель штанин схватил её за лодыжку тёплой рукой. Она перекатилась на колени и дёрнулась, чтобы вырваться, но он держался крепко: не удалось сдвинуться ни на миллиметр.

Вино и слёзы текли по лицу, капали с подбородка, липко засыхали на шее. Раздался звон, за ним – сдавленное чертыхание: должно быть, из-за возни под столом упала на пол пустая уже бутылка из-под вина.

Мужской хрипловатый голос взревел от боли, когда кофейный столик, который Алиса задела спиной в попытке выпрямиться и убежать, обо что-то ударился: видимо, задел цепко схватившего её за ногу человека, и это сыграло Алисе на руку – все её конечности и она целиком оказались на свободе.

Алиса не преминула этим воспользоваться. Кое-как встала на полусогнутые ноги и, держась руками за всё, что только слепо могла нащупать в темноте, по памяти побрела дорогой к выходу из дома.

Далеко уйти не удалось: не прошло и полминуты, как он нагнал её и схватил сзади.

– Куда ты собралась, а? – чуть встряхнув Алису, над самым ухом спросил он и одним движением кинул её обратно на диван. – Чего с тобой?

И лишь в тот момент, когда перед глазами от стремительного полёта на мягкие подушки всё завертелось ярким водоворотом, Алиса осознала, что что-то видит. Что темнота совсем уже не такая чёрная, что откуда-то из угла бьёт полоса голубоватого света и что она узнаёт глаза напротив.

Шемелин пощёлкал пальцами перед её лицом, и ещё раз, и ещё, а она всё смотрела на него осоловелым взглядом в упор и пыталась осознать происходящее.

– Воздуха… – пролепетала она одними губами в очередной бесплодной попытке сделать глубокий вдох. – Воздуха не…

Он подхватил её под локти и куда-то потащил, дороги Алиса из-за набирающего обороты головокружения не разбирала. Оказалось, что на улицу: щёки тут же обдала приятная свежесть.

– Ну? Живая? – по-прежнему держа её за плечи, чтобы она тут же не свалилась навзничь, спросил Шемелин.

На улице стало спокойней. Самую малость, но теперь мучительная смерть, сжимающая костлявой рукой горло, перестала неминуемо Алисе грозить. На улице было не так темно, на улице было много разных запахов; на улице ей не казалось, что она снова сидит в старом шкафу.

Но на улице, где-то вдалеке, снова раздались громкие хлопки – и Алиса встревоженно подпрыгнула. Шемелин притянул её к себе и тихо объяснил:

– Да праздник там. У соседей, на том берегу, – махнул он рукой куда-то за дом. Голос его звучал мягко и успокаивающе. – День рождения отмечают. Стреляют от радости. В воздух, не по людям. Я поздравлять ходил. Как-никак начальник таможенного управления, помнишь, к нему ездил, чтоб твой косяк исправить? Нельзя было не зайти.

– Там… – пробормотала она сдавленно. – У окна кто-то… Стучал… Здесь кто-то ходит, я видела… Человек…

Шемелин настороженно посмотрел вглубь лесной чащи.

https://t.me/missohmy – Телеграм-канал автора

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️❤️ ПОСТАВЬТЕ ОЦЕНКУ И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В ОТЛОЖЕННЫЕ!❤️

Глава 19. Часть 2

– Там… – пробормотала она сдавленно. – У окна кто-то… Стучал… Здесь кто-то ходит, я видела… Человек…

Шемелин настороженно посмотрел вглубь лесной чащи, пару долгих секунд повысматривав что-то в угольной черноте, а потом расслабленно хохотнул.

– Да ладно тебе, – снова прижал он её лицом к своей груди. – Нет тут никого. Это я стучал. Хотел тебя предупредить, что вернулся…

Он не закончил, потому что Алиса теперь разрыдалась в полную силу: не сдерживаясь и не стараясь сохранять тишину. Кровь снова бурным потоком хлынула в жилы, и она яростно пихнула Шемелина обеими руками в грудь, отчего тот покачнулся и сделал несколько шагов назад.

– Я же не думал, что ты так перепугаешься… – предпринял вялую попытку оправдаться он.

Алиса всё ожесточённей колотила его уже куда придётся – перед глазами стояла пелена, из-за которой ничего уже не различала. Неизвестно откуда даже взялись силы, чтобы вырвать свои руки из хватки его пальцев, когда Шемелин попытался их поймать и предупредить новые сыплющиеся на него удары.

Даже когда ему удалось скрутить Алису, обхватив обеими руками и прижав к себе спиной, она продолжила пытаться садануть ему что есть мочи ему ногами; и тогда Шемелину пришлось повалить её на землю, упасть вместе с ней и обездвижить, навалившись сверху.

– Не хочу, не хочу, не буду возвращаться, отстаньте, нет… – сипло кричала она, но получалось лишь сдавленное хрипение. – Я больше так не буду, больше не буду, не запирайте… Я не могу так! Там мама! Не хочу! Я ничего не делала!

Алиса, постепенно принимая своё поражение и переставая хаотично биться, как загнанный зверь, перешла с громких рыданий на жалобный скулёж. Сознание, обессилевшее от страха и потрясений, стало проясняться.

– Ну, всё? – вполголоса спросил Шемелин над ухом, так и придавливая Алису весом своего тела к земле.

Она несколько раз рвано и судорожно вздохнула, а затем просипела нечто очень отдалённо напоминающее согласие. Шемелин верить ей не спешил:

– Точно угомонилась? – Но руки всё-таки чуть ослабли.

Алиса повернулась к нему заплаканным лицом, покивав.

Он выпустил её и поднялся сам, любезно протянув ей ладонь. Кожу бёдер Алисы колола опавшая еловая хвоя и мелкие ветки, но принимать помощь она не спешила: утёрла запястьями лицо, воззрилась на него с искренней обидой и плотно сжала подрагивающие от плача губы.

– Пошли-пошли, – тряхнул он рукой и присел возле неё на корточки. – Тут звери. Помнишь?

– Чего ж ты их не боялся, когда уходил! – воскликнула она, противясь ему уже из вредности, и надрывно всхлипнула.

– Так я с ружьём был, – невозмутимо парировал Шемелин.

Алиса громко шмыгнула носом.

– И где оно?

– Подарил, – Шемелин встал и выпрямился. – День рожденья же.

Она всё-таки повисла на пальцах Шемелина, поднялась, оглядевшись, и неуверенно зашагала за ним обратно в дом. Там он поднял с пола фонарик – это его голубоватый луч видела Алиса – и принялся чиркать зажигалкой, чтобы поджечь расставленные по углам свечи. Подумалось, что их вряд ли припас сам Шемелина: наверное, оставила жена…

Алиса снова шмыгнула сопливым носом, но на этот раз злобно и с раздражением.

– Ну чего ты? – заметив это, с искренним интересом спросил он. Огонёк, наконец, разгорелся, и его лицо озарил мягкий свет; сам Шемелин тоже потеплел и стал уютнее.

– Ничего, – буркнула Алиса, плюхнувшись на диван и обиженно нахохлившись.

– Темноты боишься?

Алиса прижала ладони к глазам. На губах застыл вкус соли и кислого вина, дышалось по-прежнему с трудом; снова сквозь зажмуренные веки просочилась влага.

– Не боюсь, – не решаясь отнять от лица руки, процедила она.

– Да? – судя по ироничной интонации, Шемелин ей не поверил.

Она ощутила, как рядом прогнулись подушки дивана под его весом.

– А чего тогда?

– Да ничего! – выплюнула она. – Ничего. Не надо людей пугать, не понимаешь? Зачем ты вообще сюда меня притащил, а? На кой чёрт? Зачем этот отель, эта дача – я тебе зачем, чёрт возьми?

Алисино негодование его нисколько не задевало: он тихо рассмеялся, откинувшись на спинку, и запрокинул голову назад. Глаза прикрыл, а разгладившееся лицо не выражало никаких эмоций.

– Не знаю, – посмотрел он вдруг на неё долгим пронзительным взглядом. – Мне тут хорошо. И с тобой тоже хорошо. Вот и привёз.

Его ладонь ласково опустилась на её бедро, а Алиса замерла от растёкшегося внутри тепла. Всё погрузилось в загадочную тишину и мерцание пляшущих огоньков свечей.

– Так что случилось? – легко качнул он подбородком, не отводя от Алисы глаз, спокойных и сосредоточенных. – Чего больше не будешь и где тебя не надо запирать, а?

Алиса съёжилась и потупила взгляд, кляня себя за то, что распустила язык. Потянулась за упавшей бутылкой, по дну которой перекатывались жалкие остатки вина, и вновь приложилась к гладкому горлышку в поисках храбрости. Смотреть на Шемелина побаивалась.

– Ну так? – поторопил он её.

– Ничего. Неважно.

– А мне кажется, важно. Ты так в припадке билась, что я уже собирался везти тебя в больничку.

– На чём? – едко поинтересовалась Алиса, вытирая губы. – Машина уехала.

– В гараже стоит внедорожник.

– А ты водить сам вообще умеешь? – снова съязвила она. – Или мне пришлось бы отложить летальный исход до приезда твоего водителя?