Язык молчания

– Ник, – неуверенно начала она, нарушая тишину, – я… я тоже готова поддержать тебя. Если ты всё же решишься…

Он резко обернулся, не дав договорить.

– Я уже решился. – Голос его был низким, но абсолютно чётким. – Просто… я ещё не знал, как вести эту войну в одиночку. Не знал, что выйдет из всего этого, и кого ещё затянет в эту воронку. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде была невыносимая тяжесть. – Это она тебя попросила, да?

– Что именно?

– Поддержать меня. Помочь. Встать на мою сторону. – Он сделал шаг к ней. – Но, Лорен, ты не обязана. У тебя есть своя жизнь, карьера, которая только начинается. Тебе не нужно лезть в эту мясорубку.

Теперь уже Лорен перебила его, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Нет. Это моё решение. Я хочу помочь тебе, если, конечно, смогу что-то сделать. Потому что мне жаль, что ты и Амелия оказались в такой ситуации. Это несправедливо. И нечестно.

– Лорен, – его голос сорвался, стал хриплым, – не надо меня жалеть. То, что произошло со мной, долги, кабальные условия… В этом только моя вина. Моя амбиция, моя слепота. И я не хочу втягивать в расплату за мои ошибки тебя.

Он резко отвернулся, словно не в силах больше выдерживать её взгляд, и вернулся к столу. Механическим движением захлопнул портфель, щёлкнул замками. Звук был резким, финальным.

– Сейчас я улетаю. Дело в Чикаго нельзя отложить. – Он говорил, глядя на портфель. – Но когда вернусь… я обязательно встречусь с Амелией. Мы поговорим. По-настоящему.

Затем он поднял голову, взял портфель и медленно подошёл к Лорен. Он остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и лёгкий запах его одеколона, смешанный с запахом кожи и бумаги. Он долго смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде бушевала целая буря – благодарность, страх, нерешительность и что-то ещё, от чего у Лорен перехватило дыхание.

Он поднял руку и осторожно, очень медленно, кончиками пальцев погладил её щёку. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно обожгло её кожу. Время остановилось. Лорен замерла, сердце бешено стучало где-то в горле. Он наклонился чуть ближе, и ей показалось – нет, она узнала – что он вот-вот её поцелует. Его взгляд скользнул к её губам, дыхание смешалось с её дыханием. Но в самый последний момент что-то остановило его. Не страх, а скорее… жёсткая внутренняя команда. Он сдержался. Отвёл руку, и в его глазах промелькнула тень той самой тюрьмы, о которой говорила Амелия.

– Спасибо тебе, Лорен, – прошептал он, и голос его звучал сдавленно. – Я… я ценю всё, что ты делаешь для меня. Больше, чем ты можешь себе представить. Мне пора.

Он вышел из кабинета быстрыми, твёрдыми шагами, не оглядываясь. Лорен осталась стоять посреди пустого, погружающегося в вечерние сумерки кабинета. На щеке всё ещё пылало место его прикосновения, а в ушах звенела гулкая тишина, внезапно обрушившаяся после его ухода. Она медленно подняла руку и прижала ладонь к своей щеке, как бы пытаясь удержать это мимолётное тепло, этот несостоявшийся поцелуй, это обещание войны, в которой ей теперь предстояло занять своё место. Не как принцесса в башне, а как солдат в тылу. И это было страшно. И безумно важно.

Глава 15

Следующим утром, когда Лорен разбирала почту, в ее кабинет вошёл незнакомый мужчина в безупречном, консервативном костюме.

– Мисс Денверс? – его голос был сухим, как осенняя листва. – Меня зовут Эдгар Росс. Я представляю интересы мистера Ричарда Вандербильда. Он просил передать вам кое-что. Лично.

Он протянул ей тонкий конверт из плотной, кремовой бумаги. На нём не было ни марки, ни адреса. Только её имя, написанное чётким, безличным почерком.

Сердце Лорен упало в пятки. Она машинально взяла конверт.

– Что это?

– Приглашение, – уточнил Эдгар, и в его глазах не было ничего, кроме вежливой протокольной пустоты. – На частный ужин. Сегодня, в восемь вечера. Адрес внутри. Мистер Вандербильд настоятельно рекомендует не отказываться. Для вашего же… спокойствия.

Он кивнул и вышел так же бесшумно, как и появился.

Весь день Лорен провела как в тумане. Она не сказала никому, даже Питеру. В семь тридцать она стояла у подъезда одного из самых старых и закрытых клубов Манхэттена. Её впустили без вопросов.

Кабинет Ричарда Вандербильда напоминал не рабочее помещение, а библиотеку английского лорда: тёмное дерево, кожа, запах старой бумаги и хорошего коньяка. Сам Ричард, мужчина лет шестидесяти с седыми висками и пронзительным, как скальпель, взглядом, сидел в кресле у камина, в котором, несмотря на сезон, потрескивали дрова.

– Мисс Денверс, – он не встал, лишь жестом указал на кресло напротив. – Благодарю, что нашли время. Коньяк?

– Нет, спасибо, – с трудом выдавила она, садясь. Она чувствовала себя зайцем в кабинете у охотника.

– Зря. Хороший напиток. Как и хорошая беседа, проясняет ум, – он отхлебнул из своего бокала, изучая её. Его взгляд был лишён злобы. Он был расчётливо-любопытным, как у учёного, рассматривающего новый, неудобный вид бактерии. – Вы произвели впечатление. На моего будущего зятя. И, что более проблематично, на мою дочь.

– Я не стремилась произвести впечатление, мистер Вандербильд. Я просто делала свою работу.

– О, я верю, – он кивнул. – Именно это и делает ситуацию… уникальной. Николас – человек привычек. Его мир чёток, предсказуем. Амелия – часть этого мира. Вы же… – он сделал паузу, подбирая слово, – аномалия. Аномалии в его системе он либо устраняет, либо… интегрирует. Со второй скоростью он явно запаздывает.

– Я не собираюсь ни во что «интегрироваться», – твёрдо сказала Лорен, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Это не вопрос ваших намерений, дорогая. Это вопрос фактов, – он поставил бокал. – Николас обязан мне. Не деньгами – они между нами давно на втором плане. Долгом чести. Помощью в момент, когда его собственный отец… ну, неважно. Я поддержал его, когда мир решил, что он обанкротится. И я ожидаю ответной любезности. Союза наших семей. Стабильности. Продолжения дела. Вы понимаете?

Лорен молчала, сжимая руки на коленях.

– Сейчас ваше присутствие создаёт ненужный… шум, – продолжил Ричард. – Шум, который отвлекает Николаса от его обязанностей и огорчает Амелию. Поэтому я предлагаю вам сделку.

Он выдвинул ящик стола и достал папку. – Это контракт на позицию куратора в новой арт-резиденции в Сан-Франциско. Престижно, очень достойно оплачиваемо, и, что главное, в трёх тысячах миль отсюда. Подпишите его – и завтра же вы улетите начинать новую жизнь. Все ваши долги (да, я знаю о ваших студенческих кредитах) будут погашены. Ваше имя будет чисто. Это щедрое предложение.

– А если я откажусь? – спросила Лорен, глядя ему прямо в глаза.

Впервые за весь разговор в его взгляде промелькнуло что-то твёрдое, ледяное. – Тогда я буду вынужден защищать интересы своей дочери и вложения в компанию Николаса. Ваша карьера окажется под моим пристальным вниманием. И если я захочу, вы никогда больше не найдёте работу в этой индустрии. Я сделаю так, что вас будут помнить только как девушку, которая попыталась разрушить сделку века из-за… личных амбиций.

Угроза висела в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. Это был не крик, а спокойный прогноз погоды.

– У вас есть время до завтрашнего утра, чтобы решить, – закончил Ричард, снова беря бокал. – Советую выбрать полёт. Это более мягкое приземление.

***

Лорен не пошла домой. Она опустилась на скамейку в ближайшем сквере, дрожа от ярости и беспомощности. Мир Ричарда и Ника был безжалостен: тебя либо покупали, либо стирали в порошок. Она достала телефон. Её пальцы сами набрали номер, который она так и не удалила.

Он ответил после первого гудка.

– Лорен? – его голос прозвучал настороженно, быстро. – Что случилось?

– Ваш будущий тесть только что предложил мне сделку, – сказала она, и голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту слабость. – Уехать на другой конец страны или быть уничтоженной. Поздравляю с таким… замечательным союзом.

На той стороне повисла мёртвая тишина. Потом она услышала приглушённый мат и глухой удар, будто кулак обрушился на дерево.

– Где ты? – прозвучало резко.

– Зачем? Чтобы получить очередной урок о том, как выживать в вашем мире хищников?

– Скажи, где ты, Лорен. – повторил он, и в его голосе была уже не ярость, а сдавленная паника.

Через сорок минут перед ней затормозил его Aston Martin. Он выскочил из машины, брошенной у тротуара с вопиющим нарушением всех правил. Без пиджака, в помятой рубашке, с волосами, всклокоченными, будто он таскал себя за них всю дорогу.

– Он тебя тронул? – спросил он, подбежав, его глаза бешено сканировали её лицо, ища синяки, следы.

– Нет, – она усмехнулась беззвучно. – Он просто объяснил правила. Твои правила, Ник. Мир сделок. Я – либо актив, который можно купить, либо риск, который нужно ликвидировать.

Он зажмурился, будто от физической боли.

– Пойдём. Не здесь.

Он не повёл её в ресторан и не отвёз в её квартиру. Он ехал молча, сосредоточенно, увозя её из города. Через час с лишним они свернули на узкую дорогу, тонущую в темноте леса, и остановились у современного, но неприметного загородного дома.

– Проходи. Это… убежище, – глухо сказал он, включая свет в прихожей. – Здесь нет сотрудников. Никто не приезжает.

Это было не продолжение его стеклянной крепости в небе. Дом был другим. В нём пахло деревом, разогретым солнцем за день, и холодным пеплом в камине – запахом уединения, а не власти. Интерьер был минималистичным, но тёплым: грубая шерсть пледа на глубоком диване, книги вперемешку с альбомами по искусству на полках без всякого порядка, большая кухня с явными следами редкого, но настоящего использования. Никаких трофеев, никаких панорам на финансовый район. Только тишина и плотная, чёрная темень за огромными окнами.

Он молча, с сосредоточенной серьёзностью, поставил на плиту медный чайник, достал две простые керамические кружки и пакет с травяным чаем.

– Мятный. Успокаивает, – сказал он, не глядя на неё, и в этом простом, бытовом жесте было больше искренней заботы, чем во всех его прошлых, отточенных протоколом действиях.

Когда чай был готов, он поставил кружку перед ней на массивный деревянный стол и, наконец, встретился с её взглядом. Затем подошёл к окну.

– Я не знал, что он к тебе придёт, – начал Ник, стоя к ней спиной, глядя в чёрный квадрат окна. – Я знал, что он будет давить на меня. Но не на тебя. Это моя ошибка. Опять.

– Какая разница? – устало сказала Лорен, обхватывая ладонями тёплую керамику. – Он прав. Я – аномалия в вашей системе. И аномалии либо устраняют, либо…

– Либо они меняют саму систему, – резко обернулся он. Его лицо было искажено внутренней борьбой. – Я не могу жениться на Амелии, Лорен. Я не буду. Это будет ложь, которая убьёт всё, что во мне ещё осталось живого.

– Тогда что ты будешь делать?

Он провёл руками по лицу, пытаясь собрать себя в кулак. Когда он заговорил снова, голос был низким, хриплым, полным решимости, рождённой на самом краю.

– У меня есть план. Он безумен. Он эгоистичен. И он единственный, который даст нам обоим шанс. Он подошёл к ней вплотную, но не касаясь. Его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском. – Мне нужна пауза. Год. Может, два. Чтобы выстроить оборону, перевести активы, сделать себя неуязвимым для его шантажа. Чтобы спасти «Монолит», меня и… и тебя. Для этого нужен щит. Публичный, юридический, железобетонный. Он сделал глубокий вдох, и следующие слова прозвучали как приговор. – Брак. Фиктивный брак со мной.

Лорен застыла, не веря своим ушам.

– Ты с ума сошёл, – прошептала она.

– Возможно, – он не отрицал. – Но подумай. Ричард не тронет мою законную жену. Публичный скандал будет для него слишком токсичен. Это даст мне время разобраться с долгами перед ним другими способами. Тебе это даст неприкосновенность, легальный статус в мире, который иначе тебя раздавит. И исполнение твоей мечты. После окончания контракта – твоя собственная галерея, полностью профинансированная. Полная независимость.

Он говорил быстро, чётко, защищая безумный инвестиционный проект. Но его глаза выдавали нечто большее – отчаянную надежду.

– А потом? – спросила она, ошеломлённая. – Развод? И я снова стану «девушкой, которая была женой Джеймса»?

– Потом ты станешь Лорен Денверс – известным и уважаемым арт-продюсером, чей старт я помог обеспечить. Всё остальное забудется. А я… получу свободу. От долга, от давления, от необходимости жить по их правилам.

Он умолк, давая ей переварить. Потом добавил, и его голос стал тише, уязвимее:

– Я не прошу тебя верить мне на слово. Всё будет прописано в контракте. До мелочей. Срок. Гарантии. Это будет чистая сделка, Лорен. Между двумя людьми, которые… которые научились выживать в одной войне. И могут заключить перемирие для победы в другой.

Он протянул руку, не чтобы коснуться её, а как жест предложения. Договора.

– Я не могу обещать, что будет легко. Будет чертовски тяжело. Но я обещаю, что буду защищать тебя как своего самого ценного стратегического партнёра. Потому что так оно и будет.

Лорен смотрела на его руку, а потом на его лицо. На этого измотанного, загнанного в угол человека, который предлагал ей не любовь и не страсть, а союз. Опасный, безумный, унизительный союз.

Внутри неё шла гражданская война. Разум кричал: «Безумие! Он уже обманывал тебя!». Разум цеплялся за красивый предлог – галерею, независимость. Это был такой правильный повод сказать «да».

Но диктовал ответ не разум. Диктовало чувство. То самое, которое сжалось в комок боли при мысли, что его сломают. Она смотрела на человека, предлагавшего ей место в своей тюрьме, чтобы спасти от чужой. Он не говорил о чувствах. Он предлагал договор. Потому что не умел иначе.

И она поняла страшную правду: она не может позволить ему уйти. Это было иррационально, глупо и сильнее её.

Галерея, деньги – всё это было пылью. Прикрытием. Для неё. И, возможно, для него тоже.

– Отдельные спальни, – тихо сказала она, и голос прозвучал хрипло. – Чёткий срок. Никаких… личных обязательств.

Он замер, будто не ожидал, что она вообще будет говорить об условиях.

– Конечно, – быстро, почти сдавленно сказал он. – Всё будет в контракте. Каждая буква.

Они смотрели друг на друга в тишине дома, которая вдруг стала оглушительной. Между ними висели невысказанные слова, обман, боль и этот нелепый, неистребимый огонь.

– Я не делаю это для галереи, Ник, – выдохнула она, и это было самым честным признанием за всю её жизнь. – Я делаю это потому, что не могу смотреть, как он… как вас всех… ломают. Потому что это неправильно.

Её слова повисли в тишине. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то надломилось. Исчез последний намёк на расчёт. Осталась только голая, шокирующая благодарность и что-то невероятно нежное.

– Я знаю, – прошептал он. – И это делает всё в тысячу раз хуже. И… в тысячу раз лучше.

Он не стал благодарить. Не стал что-то обещать. Он просто медленно кивнул, принимая её условия и её немой укор.

– Сегодня останешься здесь. Уже поздно, – сказал он, возвращаясь к деловому тону, но теперь в нём не было холода, только хрупкая, бережная серьёзность. – Завтра мой юрист подготовит черновик. Ты сможешь изменить в нём всё, что захочешь.

Лорен кивнула, кутаясь в плед, который пах им – древесиной, мятой и усталостью. Она только что согласилась на авантюру, которая могла раздавить её окончательно. Но впервые за долгие недели внутри не было ледяного гнева. Была страшная, трепещущая тишина. И в этой тишине росло осознание, что она перешла Рубикон. Не ради денег. А ради того, чтобы остаться в истории этого человека. Не как ошибка. Не как аномалия. А как человек, который был с ним в момент, когда его мир рушился.

Глава 16

Самолёт Ника был не похож на то, что Лорен представляла. Не кричащая роскошь, а тихая, технологичная капсула. Бесшумный полёт, кожаные кресла, за которыми можно было спрятаться. Они сидели напротив друг друга, разделённые низким столиком. Он с первого часа погрузился в документы, но Лорен заметила, что он не перелистывал страницы уже двадцать минут, уставившись в одно и то же место. Он просто создавал барьер из бумаг. Она смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака, чувствуя себя пассажиром в летящей к неизвестности камере.

В Италию их привезли днём. Вилла на Амальфитанском побережье была скрыта от глаз кипарисовыми аллеями. Белоснежная, аскетично красивая, с террасами, нависающими над самым обрывом. Внизу бирюзовое море убаюкивающе шумело. «Убежище», – как он и говорил.

Церемонию назначили на закат этого же дня. Лорен надела простое платье из шифона цвета слоновой кости, которое он прислал ей в номер без комментариев. Оно сидело идеально. Когда она вышла в сад, он уже ждал её в светлом льняном костюме, без галстука. Он выглядел спокойным, но в уголках его губ таилось знакомое напряжение.

– Готова? – спросил он, и это прозвучало как «Начинаем операцию».

На небольшой площадке над морем, усыпанной лепестками роз, их ждали только мэр городка, два свидетеля из команды Ника и пожилая женщина-фотограф. Ветер играл полами её платья и его волосами. Воздух пах солью, жасмином и невыносимой, сюрреалистичной красотой происходящего.

Процедура была быстрой. Слова на итальянском лились плавно и ничего не значили. Пока мэр говорил о вечных узах, Ник смотрел не на него, а на её руки, которые она сжимала перед собой. Когда настал момент обмена кольцами, он взял её ладонь. Его пальцы были тёплыми и, она почувствовала, едва заметно дрожали. Он надел простое платиновое кольцо. Его взгляд поднялся на неё – усталый, чистый, без единой защитной стены. – Con questo anito, io ti sposo, – произнёс он тихо, и в его голосе не было игры.

Потом мэр сказал что-то и улыбнулся, явно произнеся традиционное «Можете поцеловать невесту».

Повисла тишина, нарушаемая только плеском волн далеко внизу. Ник замер. Лорен видела, как в его глазах мелькнула паника – холодный расчет, пытающийся подавить что-то более глубокое и опасное. Он наклонился, и его губы уже почти коснулись её губ для того самого сухого, церемониального касания. Она уже почувствовала его тепло, его дыхание.

И в этот миг что-то внутри него сломалось.

Его рука, которая держала её ладонь, внезапно сжалась сильнее. Вместо отведенного касания его губы нашли её – по-настоящему. Это был не страстный, а отчаянный поцелуй. Краткий, глубокий, лишенный всякой театральности. В нём была вся та тишина, что стояла между ними все эти недели, вся невысказанная ярость, тоска и привязанность, в существовании которой они боялись признаться. Он длился всего секунду, две, но время словно остановилось, растворившись в шуме крови в висках и соленом ветре.

Он отстранился так же резко, как и начал, будто получив удар током. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на неё с немым шоком, будто он сам не мог поверить в то, что только что совершил. Он переступил черту, которую сам же и провел.

«Прости», – беззвучно шевельнулись его губы, когда он отстранился.

Ужин на террасе при свечах прошёл в почти полном молчании. Они говорили о безразличных вещах: о вине, о завтрашнем возвращении. Натянутая вежливость была хуже крика. Когда они допили кофе, он встал.

– Тебе стоит отдохнуть. Завтра рано выезжаем, – сказал он уже своим генеральским тоном и ушёл в дом.

Но Лорен не могла уснуть. Платье висело на стуле как призрак. Она надела легкое льняное платье и вышла на ту самую веранду, что выходила к морю. Он уже был там. Ник сидел в плетёном кресле, откинув голову, глядя в небо. Без пиджака, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. В руке – стакан воды, а не виски. Он выглядел опустошённым.

– Тоже не спится? – тихо спросила она. Он медленно повернул голову. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора.

– Мозг отказывается выключаться, – его голос был глухим, без интонаций. – Он прокручивает. Слова. Твоё лицо, когда я… – Он оборвал, отпил воды. – Прости за этот поцелуй.

– Не надо. Это была часть спектакля.

– Нет. – Он резко выдохнул. – Не была.

Тишина, наполненная шёпотом волн. Лорен прислонилась к перилам.

– Я прекрасно понимаю, – начал он снова, глядя в темноту, – что не имею права. Ни смотреть в твою сторону, ни тем более… – он сжал кулак, – пока не расплачусь со всеми долгами. Пока не стану свободным… у меня нет на это права. Он повернулся к ней, и в его глазах была та самая, обнажённая мука.

– Но ты сегодня… ты была так невыносимо красива. Совсем не такой, как все они. Настоящей. И я… я просто не смог удержаться. Прости.

Он произнёс это не как комплимент, а как признание поражения. Как констатацию того, что его железная дисциплина дала сбой.

Лорен почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Не проси прощения, – тихо сказала она. – Иначе я начну думать, что нам обоим есть за что извиняться.

Он замер, осознав двойной смысл. Если он виноват в том, что поцеловал её, то она виновата в том, что позволила. И, возможно, хотела.

– Да, – прошептал он. – Пожалуй, ты права. Это безвыходная ситуация.

– Значит, перемирие? – она попыталась шуткой снять напряжение, но голос дрогнул. Он горько усмехнулся, обводя взглядом тёмный силуэт виллы, подсвеченный луной.

– Хуже. Это совместное заточение в самой красивой тюрьме на свете. С видом на море и отличной картой вин. Он допил воду. – Иди спать, Лорен. Наслаждайся видами. Завтра мы возвращаемся в нашу настоящую клетку.

Он не стал смотреть, уйдёт она или нет. Просто уставился обратно в ночь. Лорен постояла ещё мгновение, глядя на его профиль – усталый, замкнутый, одинокий даже здесь, с ней рядом. Она развернулась и ушла. Ложась в холодную, огромную кровать, она поняла, что эта странная, грустная беседа заставила её почувствовать его ближе, чем могло бы любое физическое приближение. Потому что он показал ей не генерала, не стратега, а пленного. И она, сама того не желая, стала его сокамерником.