Язык молчания

– Всё в порядке, – тихо сказал он ей, и это прозвучало как заверение.

Она увидела, как взгляд её матери, Джуди, скользнул с лица Ника на его руку на спине дочери. И в этом взгляде не было тревоги или осуждения. Было быстрое, почти незаметное смягчение, одобрительная искорка, прежде чем Джуди потупилась, поправляя салфетку на столе. Этот молчаливый диалог длился секунду, но Лорен поймала его. Мать увидела что-то важное. Что-то настоящее.

За столом атмосфера преобразилась. Напряжение, если не полностью рассеялось, то сменилось на сдержанное любопытство. Майкл разливал вино, которое привёз Ник. Не кричаще дорогое, а редкое, из небольшой калифорнийской винодельни – комплимент, который показал, что Ник старался подобрать что-то с душой, а не с ценником.

– Так вы, Николас, с самого низа начинали? – спросил он уже без вызова.

– Если под низом понимать гараж с двумя компьютерами и долгами за аренду – то да, – ответил Ник, избегая пафоса. Он рассказывал о первых провалах просто и без прикрас. Это был не монолог победителя, а воспоминания человека, который дорогу помнит лучше, чем цель.

Когда подали тот самый яблочный пирог, Джуди с гордостью поставила кусок перед Ником. Тот вежливо улыбнулся, но слегка отодвинул тарелку.

– Благодарю, это очень любезно, но, боюсь, я вынужден отказаться. Аллергия на корицу. Детская история, – объяснил он, и в его глазах на миг промелькнула тень чего-то искреннего, почти извиняющегося. Эта маленькая, человеческая слабость – невозможность разделить самый домашний десерт – сделала его вдруг реальным. Не иконой, а гостем, у которого есть свои запреты и воспоминания.

– О, господи, конечно! Я сейчас принесу тебе просто яблок! – засуетилась Джуди, уже окончательно перейдя в режим заботливой тёщи.

Перед отъездом Майкл крепко обнял Лорен.

– Он берёт на себя ответственность. Это чувствуется. Оставайся сильной, дочка.

В машине, когда огни дома скрылись из виду, Лорен не выдержала.

– Аллергия на корицу? Это правда или гениальная тактика?

– Правда, – коротко ответил Ник, глядя в темноту. – С восьми лет. Приступ был серьёзным. С тех пор даже запах вызывает… неприятные ассоциации. Он помолчал. – А в остальном… твой отец – мудрый человек. С ним можно иметь дело.

– Что ты ему сказал?

– То, что было нужно. – Ник повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось менее закрытым. – И знаешь, что самое странное? Перед переговорами с Ричардом, перед любым совещанием, где на кону миллиарды, я чувствую только холодную концентрацию. А пока ждал, пока он откроет дверь гаража… я нервничал. По-настоящему. – Он произнёс это с лёгким, почти невероятным для него удивлением.

Лорен смотрела на него, и стена между ними снова колебалась. Он волновался. Не как стратег, а как человек. Как зять. Эта мысль была новой и тревожной.

– И как? Справился с нервами?

– Как видишь, – он усмехнулся, один уголок губ дрогнул. – Но это была одна из самых сложных сделок в моей жизни. Потому что здесь нельзя было проиграть.

Он снова замолчал, погрузившись в свои мысли. Лорен тоже отвернулась к окну, но теперь она думала не о его расчётах, а о том, как он отказался от пирога. Не из-за диеты или высокомерия, а из-за старой, детской аллергии. В этой мелкой, ненужной для легенды детали было больше правды, чем во всём их брачном контракте.

Глава 20

Утро в пентхаусе началось не с кофе и не с разговора. Оно началось с тишины, натянутой, как струна. Ник, уже одетый в безупречный тёмно-серый костюм, стоял у окна с планшетом в руках, его профиль был резок и незыблем. Лорен, выйдя из своей комнаты, застала именно эту картину – он уже был в роли генерала, осматривающего поле предстоящего сражения.

– Доброе утро, – сказала она, направляясь к кофемашине.

– Утро, – коротко кивнул он, не отрываясь от экрана. – В твой календарь внесена встреча в десять. Говард Стрикленд. Назначен советом директоров куратором по особым проектам в сфере искусства. Фактически – твой новый непосредственный начальник по «Оазису».

Лорен замерла с чашкой в руке. «Назначен советом» – эти слова пахли холодным металлом и старомодным одеколоном Ричарда Вандербильта.

– С какой стати? У проекта уже есть руководитель. Я.

– Теперь есть и куратор. Для «оптимизации взаимодействия с ресурсами компании и минимизации репутационных рисков», – он процитировал, голос его был абсолютно плоским. – Это первый ход. Ожидай проверки всех договорённостей по «Кедру» к полудню. И подготовься к тому, что некоторые из них… пересмотрят.

Он, наконец, оторвался от планшета и посмотрел на неё. В его глазах не было ни сочувствия, ни извинений. Была жёсткая, кристальная ясность.

– Правила изменились, Лорен. Теперь каждая твоя победа будет даваться втрое дороже. И каждая ошибка – даже минимальная – будет использована против нас обоих. Готовься к осаде.

Он взял портфель и направился к выходу. На пороге обернулся.

– И не вздумай сражаться с Говардом в лоб. Он не Питер. Он бюрократ. Убьёт бумажками.

Дверь закрылась. Лорен осталась одна с чашкой горького кофе и ощущением, что стены роскошной клетки внезапно начали методично сдвигаться.

***

Офис «Монолита» встретил её новым, отточенным до блеска лицемерием. Улыбки стали шире, поздравления – слаще, а в глазах коллег читалось жгучее любопытство: «Долго продержится?». Питер поймал её у лифта.

– А, наша звезда! Слышала новость? Говард Стрикленд, убийца мечтаний, теперь твой лучший друг. – Он наклонился ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, который, однако, отлично слышали все вокруг. – Совет директоров беспокоится. Мол, проект слишком… личный. Рискованный. Нужен взрослый присмотр. Ничего личного, чисто бизнес.

– Спасибо за информацию, Питер, – холодно парировала Лорен, отстраняясь. – Как всегда, в курсе всех течений.

– Стараюсь, – он щёлкнул воображаемым цилиндром. – Удачи на первой линии огня.

Кабинет Говарда Стрикленда, мужчины лет пятидесяти с лицом бухгалтерской книги и галстуком цвета пыли, находился в самом сердце юридического отдела. Здесь пахло не кофе и амбициями, а бумажной пылью и кондиционированным воздухом.

– Мисcис Джеймс, прошу, садитесь, – его голос был сухим и ровным. – Я ознакомился с материалами по проекту «Оазис». Восхитительно смело. И, как следствие, напичкано рисками, которые требуют немедленного устранения.

Он открыл папку.

– Пункт первый. Договорённость с владельцами здания «Кедра» о льготной аренде на год. Не зафиксировано надлежащим образом. До подписания официального допсоглашения все работы приостановлены.

– Но мы договорились! – вырвалось у Лорен. – Устная договорённость была подтверждена…

– Устные договорённости в «Монолите» имеют силу лишь до первой проверки, – перебил её Стрикленд, не моргнув глазом. – Пункт второй. Заявленный вами краудфандинг. До его запуска требуется полный аудит платформы, юридическое заключение на триста страниц и одобрение отдела кибербезопасности. На это уйдёт минимум шесть недель.

– Шесть недель?! Но мы планировали запуск через десять дней!

– Планировали без учёта процедур. Теперь учтёте. Пункт третий…

Он продолжал ещё двадцать минут. Каждая творческая, живая идея проекта увязала в трясине параграфов, подпунктов и требований «дополнительных гарантий». Это был не саботаж в лоб. Это было удушение красной лентой.

Выйдя от Стрикленда, Лорен почувствовала приступ ярости, такой чистой и жгучей, что она едва не расплакалась от бессилия. Но слёзы были роскошью. Она зашла в свой кабинет, закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, сделала несколько глубоких вдохов. «Он убивает бумажками». Хорошо. Значит, нужно найти такую бумажку, которую он не сможет игнорировать.

Она села за компьютер и открыла базу данных «Монолита». Не договоры – внутренние регламенты. Искала прецеденты, лазейки, возможности. И нашла. Старый, полузабытый меморандум о «Стратегических инициативах сотрудников», подписанный самим Ником два года назад. В нём был пункт о возможности временного обхода стандартных процедур для проектов, имеющих «исключительную стратегическую и репутационную ценность» по личному разрешению генерального директора.

Это была авантюра. Но другой карты у неё не было.

Она набрала номер Ника напрямую, минуя Дженну. Он ответил после второго гудка.

—Лорен?

– Мне нужно твоё разрешение. По меморандуму SI-7. Чтобы обойти Стрикленда. Хотя бы по пункту с арендой. Иначе проект умрёт, не успев начаться.

На той стороне повисла пауза. Она слышала его ровное дыхание.

– Ты понимаешь, что это будет прямая провокация? Они тут же набросятся на тебя за нарушение процедур.

– Они уже набросились. Я просто меняю поле боя. Ты доверяешь мне этот проект или нет?

Ещё одна пауза, более долгая.

– Отправь мне запрос официально, через систему. С пометкой «Стратегический приоритет». Я подпишу. Но, Лорен… это сделает тебя мишенью номер один.

– Я ею уже стала, – тихо сказала она и отключилась.

Пока Лорен сражалась с бюрократическим Гидрой, на Ника обрушился свой град. На оперативном совещании по слиянию в Азии вице-президент по финансам, человек из команды Ричарда, «заботливо» поинтересовался:

– Николас, учитывая возросшую волатильность рынка, можем ли мы получить обновлённые данные по ликвидности твоих активов, внесённых в залог под кредитную линию для «Монолита»? Просто для спокойствия совета.

Вопрос, заданный вежливым тоном, был публичной пощёчиной. Он ставил под сомнение финансовую устойчивость самого Ника. Все замерли. Ник не моргнул.

– Конечно, Роберт. Дженна отправит тебе всё необходимое к концу дня. Хотя, – он слегка наклонил голову, – мне казалось, моя платёжеспособность была подтверждена достаточно убедительно, когда я лично гарантировал возврат инвестиций в кризис семнадцатого года. Или я что-то упустил?

Его тон был лёгким, почти дружеским, но в зале стало холодно. Вице-президент по финансам пробормотал что-то невнятное. Это был размен ударами. Ник выстоял, но цена была – нервы и публичное напоминание о том, что за ним пристально следят.

Позже, за ланчем, к нему подошёл один из немногих относительно лояльных членов совета директоров.

– Ник, в «Уолл-стрит курантс» готовится материал. Намёки на то, что твой брак – тактический ход в борьбе за контроль. Источники – «анонимные, но близкие к совету директоров». Ричард чистит пушки.

Ник лишь кивнул, поблагодарил за информацию. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Атаки шли по всем фронтам. И самой уязвимой точкой в его обороне была она. Лорен.

***

Вечером, когда сумерки уже густо заливали город, они встретились на нейтральной территории – в небольшой, неприметной реставрационной мастерской Марка. Запах льняного масла, скипидара и старого дерева витал в воздухе. Амелия и Марк уже ждали их.

Марк оказался не тем бледным мечтателем, которого рисовало воображение Лорен. Это был мужчина лет тридцати пяти, с сильными, исчерченными тонкими шрамами-царапинами руками, спокойным взглядом и уверенной осанкой. Он пожал руку Нику как равный, без подобострастия.

– Николас. Амелия много рассказывала.

– Марк.

– Прости, что мы все оказались в этой ситуации, – сухо ответил Ник, но в его тоне не было враждебности. Была усталая констатация факта.

Они уселись за массивный верстак, на котором лежали кисти и куски левкаса. Амелия, без привычного безупречного макияжа, в простых джинсах и свитере, выглядела на удивление… живой.

– Отец в ярости, – начала она без предисловий. – Он воспринимает твой брак не как личное оскорбление, а как объявление войны. Как слабость, которую нужно немедленно использовать. Он уже звонил мне, требуя публично осудить тебя и «эту авантюристку».

– Что ты ответила? – спросил Ник.

– Что я взрослый человек и не намерена делать заявления под давлением. Это его ещё больше взбесило. – В уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. – Он начал рыть землю под Марком. Пытается найти компромат, давит на музеи, с которыми тот работает.

– Пусть ищет, – спокойно сказал Марк, кладя свою руку поверх руки Амелии. – Моя репутация – это моя работа. Она чиста. А музеи, которые ценят своё имя, не станут идти на поводу у шантажа. Пока.

– Значит, у нас есть немного времени, – заключил Ник. Он обрисовал ситуацию: атаки через совет, финансовые намёки, саботаж проекта Лорен.

– Им нужно показать, что их давление не работает, – сказала Лорен, впервые вмешавшись в разговор стратегов. Все взгляды обратились к ней. – «Оазис»… если мы вытащим его, несмотря на всё это, это будет сильнее любой словесной контратаки. Это докажет, что мы не просто обороняемся. Мы создаём что-то новое прямо под огнём.

– Рискованно, – заметил Марк. – Проект станет идеальной мишенью.

– Он уже ею стал, – парировала Лорен. – Так пусть это будет мишень, которая стреляет в ответ.

Ник смотрел на неё, и в его глазах вспыхнула знакомая искра – азарт стратега, увидевшего нестандартный ход.

– Она права. Нам нужна публичная победа. Не в финансовых отчётах, а в медийном поле. История о том, как «Монолит» даёт шанс маленькой галерее, может перевесить десять статей о корпоративных дрязгах. Но для этого, – он перевёл взгляд на Лорен, – проект должен быть безупречным. И победить.

– А мы, – сказала Амелия, обменявшись взглядом с Марком, – готовим своё заявление. Но не сейчас. Публично объявим о наших отношениях.

Это был холодный, жестокий план. План тотальной войны. И в нём у каждого была своя роль. Ник – непоколебимый бастион, принимающий основной удар. Лорен – кавалерия, которая должна прорваться и поднять знамя победы на второстепенном, но важном участке. Амелия и Марк – диверсанты в самом сердце вражеского лагеря.

Когда обсуждение деталей закончилось и Амелия с Марком вышли, чтобы принести чай, в мастерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города. Ник и Лорен остались одни у верстака, заваленного инструментами реставратора – инструментами, которые лечили старое, возвращая ему жизнь.

– Ты уверена, что хочешь идти до конца? – тихо спросил Ник, глядя на свои руки. – Сегодняшний день – это только начало. Будет только хуже. Он может пойти на личные удары.

Лорен вздохнула. Она смотрела на профиль его лица, освещённый тёплым светом лампы над верстаком. На этого уставшего, загнанного человека, который всё ещё пытался её оттолкнуть, чтобы защитить.

– Мы прошли точку невозврата, Ник, когда ты надел мне кольцо на палец, – сказала она так же тихо. – Или когда я позволила его надеть. Так что да, я иду до конца. Потому что это уже не только твоя война, Ник. Это наша война. И я не собираюсь сдавать свои позиции только потому, что кто-то решил забросать их бумагами.

Он поднял на неё глаза. В них не было привычных стен. Была та самая обнажённая, невыносимая уязвимость, которую она видела лишь несколько раз. И благодарность. Глубокая, безмолвная.

– Тогда завтра, – он встал, его голос снова приобрёл деловую твёрдость, но теперь в ней была новая нота – не приказ, а доверие, – мы начинаем контратаку. Убеди Стрикленда, что его бумажки – не указ для тебя. Я обеспечу тебе прикрытие.

***

Ник и Лорен вернулись домой. В лифте, поднимаясь на свой этаж, они молчали. У дверей её спальни Ник остановился.

– Спокойной ночи, Лорен.

– Спокойной ночи, Ник.

Она зашла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, прислушиваясь к его отдаляющимся шагам. Сердце бешено стучало, но не от страха. От адреналина. От ясности.

Она была на войне. У неё был генерал, которому она верила, даже если он сам в себе сомневался. У неё был свой участок фронта. И у неё было оружие – её проект, её упрямство, её странная, неистребимая вера в него.

Завтра начиналось наступление. А сегодня нужно было выспаться. В последний раз перед долгой битвой.

Глава 21

Утро в пентхаусе началось с того самого напряжения, которое Лорен уже научилась распознавать за версту. Ник стоял у кофемашины в идеально выглаженной рубашке, но без пиджака, и его пальцы, обычно такие уверенные, чуть дольше обычного задержались на кнопках.

– Сегодня день «Х», – сказал он, не оборачиваясь. – Ты уверена?

Лорен подошла ближе, взяла чашку из его рук. Их пальцы на миг соприкоснулись.

– А ты?

Он наконец повернулся. В его глазах не было привычной ледяной брони – только решимость и что-то очень похожее на гордость.

– Я подписал твой запрос в семь утра. К девяти Стрикленд уже получит уведомление, что проект «Оазис» переведён в режим стратегического приоритета с правом временного обхода процедур. – Он усмехнулся уголком губ. – Думаю, кофе у него сегодня будет горьким.

– Я бы хотела посмотреть на его лицо, – Лорен сделала глоток.

– Увидишь, – Ник взял свой портфель, но на пороге задержался. – Лорен… сегодня вечером благотворительный бал у нашего партнёра. Мы приглашены. Нам надо чаще появляться на публике, но если не хочешь, можем сослаться на загруженность работой.

Она удивилась. Он давал ей выбор. Не приказывал, не ставил перед фактом – предлагал.

– А если я не хочу ссылаться?

В его взгляде мелькнуло что-то тёплое.

– Тогда в семь поедем… встретимся дома после работы.

Дверь закрылась, а Лорен ещё долго стояла с чашкой в руках, чувствуя, как в груди разрастается странное, тёплое волнение. Днём – война. Вечером – перемирие. А может, что-то большее.

«Не думай об этом, – приказала она себе. – Просто делай свою работу».

***

В офисе «Монолита» новость о её разрешении разлетелась со скоростью лесного пожара. Лорен чувствовала это в каждом взгляде, в каждом приглушённом шёпоте за спиной, в том, как секретарша Стрикленда вдруг стала подчёркнуто вежливой и даже предложила кофе.

Сам Стрикленд вызвал её через час.

– Миссис Джеймс, – начал он, и его голос скрипел, как несмазанная дверь. – Я ознакомился с распоряжением. Должен заметить, что подобные методы…

– …абсолютно законны и предусмотрены внутренним регламентом, – закончила за него Лорен, усаживаясь в кресло напротив. Она положила на стол распечатку того самого старого меморандума SI-7, подписанного Ником два года назад. – Пункт 4, параграф 12. «Для проектов, имеющих исключительную стратегическую и репутационную ценность». Подписи, даты, всё как вы любите.

Стрикленд посмотрел на бумагу так, будто она была заразной.

– Это создаст опасный прецедент.

– Это создаст спасённую галерею, – поправила Лорен, вставая. – А через три месяца – успешный кейс, который можно будет презентовать на любом совете директоров.

Она вышла, не дожидаясь ответа. В коридоре её ждала Дженна с непривычно тёплой улыбкой.

– Мистер Джеймс просил передать, что он в курсе. И что он… – она заглянула в блокнот, будто не веря своим глазам, – гордится вами.

Лорен почувствовала, как краснеет. Посреди этого стерильного, враждебного коридора, под прицелом десятков любопытных глаз – она краснела, как школьница.

– Передайте ему… – начала она.

– Он сказал, что ответа не требуется, – перебила Дженна, и в её глазах мелькнуло понимание. – Он просто хотел, чтобы вы знали.

«Гордится мной, – Лорен поймала себя на том, что глупо улыбается, глядя в окно лифта. – С каких пор мне так важно, гордится ли мной Николас Джеймс?»

***

Солнце за окном кабинета давно сменилось сумерками, но Лорен потеряла счёт времени, утонув в электронных письмах и бесконечных созвонах. Каждый раз, когда она думала, что всё под контролем, всплывала новая проблема – то документы «потерялись», то подрядчик требовал дополнительных согласований.

Когда последний звонок наконец оборвался, Лорен машинально глянула на часы и не поверила глазам: почти пять.

«Сегодня же благотворительный бал. А я даже не начала собираться».

Она влетела в пентхаус, уже прикидывая, сколько минут у неё есть на душ и макияж. Но когда дверь лифта открылась, её встретил не пустой холл, а запах – тёплый, пряный, очень аппетитный. И какой-то странный, едва уловимый оттенок… подгоревшего хлеба?

Ник стоял у плиты.

Лорен замерла на пороге, глядя на Ника. Он был в расстёгнутой рубашке, домашних брюках и… в фартуке. Тёмно-синем, совершенно обычном, который она видела только на кухонных полках в день первого визита и считала декоративным. В нём он выглядел одновременно нелепо и… уютно.

– Ты… готовишь? – выдохнула она.

– Разогреваю, – не оборачиваясь, мрачно ответил он. – Микроволновка, кажется, замыслила недоброе против человечества. А плита ведёт себя пассивно-агрессивно.

Он снял крышку с кастрюльки, и по кухне поплыл густой аромат томатов и базилика.

– Но я подумал, что после дня в окопах тебе нужен не ресторан, а ужин без галстуков.

Лорен прислонилась к косяку, наблюдая, как король Уолл-стрит, человек, чьё имя заставляло дрожать глав корпораций, сосредоточенно помешивает соус и периодически бросает подозрительные взгляды на духовку.

– И часто ты… разогреваешь? – осторожно спросила она.

– Последний раз – в студенчестве, – признался он, не оборачиваясь. – Тогда я ещё умел готовить макароны. С тех пор навык атрофировался. – Он наконец повернулся, и в его глазах мелькнула тень смущения, которую он тут же спрятал за иронией. – Дженна заказала всё в ресторане. От меня требовалось только «создать атмосферу». С атмосферой, кажется, тоже проблемы.

Он кивнул на стол. Там стояли две тарелки, бутылка вина, уже открытая, и большой подсвечник со свечой. Второй подсвечник, стоявший рядом, был явно из другого набора – они отличались по высоте и дизайну.

Лорен фыркнула. А потом рассмеялась – впервые за этот бесконечный день по-настоящему, до слёз.

– Ник, это… это так прекрасно!

Он смотрел на неё с непонятным выражением – будто не знал, обижаться или радоваться.

– Я похож на клоуна?

– Ты похож на человека, – выдохнула она, вытирая слёзы. – На живого, настоящего человека, который пытается сделать приятно и у которого ничего не получается идеально. И это… это замечательно.

Он медленно улыбнулся – той редкой, тёплой улыбкой, которую она видела лишь несколько раз.

– Тогда, может, поможешь накрыть на стол, пока я добиваю этот соус? А то рискую поджечь кухню окончательно.

«Он разогревает для меня ужин, – подумала Лорен, расставляя тарелки. – Николас Джеймс, который подписывает контракты на миллиарды, стоит в фартуке у плиты и волнуется, не подгорело ли ризотто».

***

Ужин получился… странным. Ризотто оказалось восхитительным (ресторан постарался), хлеб слегка подгорел с одного бока (Ник виновато отложил его в сторону), а свечи разной высоты создавали на столе причудливую игру света и тени.

Они говорили о пустяках.

– Ты? Официант? – выдохнула она, промокая глаза салфеткой. – Не могу представить.

– Да, в студенческие годы. Я был ужасным официантом, – признался он. – Вечно думал о чём-то своём. Увольняли трижды. Однажды перепутал заказы двух важных гостей – чуть международный скандал не случился.

– А кто сказал, что ты станешь королём Уолл-стрит?

– Никто. – Он на секунду замолчал, глядя в тарелку. Потом поднял глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое. – Кроме матери. Она всегда говорила: «Ты найдёшь своё место, Niccolò. Там, где твоя голова будет нужна так же, как сердце». Я тогда не понимал, о чём она.

– А теперь?

– Теперь… – Он отложил вилку. Посмотрел на неё, потом на свечи разной высоты, на свой нелепый фартук. Усмехнулся. – Теперь думаю, что она имела в виду не место работы. А состояние.

– Состояние?

– Ну да. Когда не надо выбирать между головой и сердцем. Когда можно и то, и другое.

Лорен задумалась, глядя в свой бокал.

– Знаешь, – тихо сказала она, – тот наш ужин в ресторане…Это было первое свидание за последние три года.

Он поднял бровь.

– Серьёзно?

– Да. – Она криво усмехнулась. – Учёба, стажировки, защита диплома. Я думала, что успех важнее. Что всему своё время – сначала карьера, потом жизнь.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то – он явно не ожидал.

– Я не знал.

– Откуда тебе знать? Я сама тогда не придала значения. Думала: ну, симпатичный парень, приятный вечер, завтра на работу. А потом…

Она не договорила. Не хотелось ворошить ту боль.

– А потом всё пошло не по плану, – тихо закончил он за нее.

– Да. – Она усмехнулась, но без горечи. – И вот я сижу на кухне у генерального директора, и смотрю, как он разогревает мне ужин в фартуке. Жизнь – странная штука.

– Ты жалеешь?

Вопрос повис в воздухе. Прямой, как выстрел.

Лорен долго молчала, глядя на него. На его усталое, но такое открытое сейчас лицо.

– Нет, – сказала она наконец. – Не жалею. Хотя должна бы.

– Почему должна?

– Потому что ты сломал все мои планы, Ник. У меня была чёткая траектория: работа, карьера, постепенно – своё дело. А теперь я – миссис Джеймс, живу в пентхаусе и воюю с советом директоров за галерею, которую спасаю непонятно зачем.