Язык молчания

Именно в этот момент, когда она всё ещё пыталась осмыслить новый проект, в дверь её кабинета постучал Питер. Он вошёл, сияя.

– Лорен! Блестящие новости. В честь успешной интеграции – завтра вечером грандиозный приём на 70-м этаже. Обязательно для всех ключевых сотрудников! – Его взгляд скользнул по её лицу, выискивая реакцию, и остановился на экране с брифом «Оазиса». Уголок его рта дрогнул в понимающей ухмылке. – Идеальный повод… отпраздновать новые перспективы. В том числе и твои.

Лорен поняла. Это был не просто корпоратив. Это был следующий вызов, искусно встроенный Питером в новую реальность. Отказаться – значило признать поражение, показать, что она боится. Она наденет своё чёрное платье с открытой спиной. Выйдет. Будет смотреть на него с ледяным, безучастным спокойствием. Нейтралитет – это и есть её новая, единственно возможная крепость.

– Конечно, Питер. Я буду, – сказала она ровным, профессиональным голосом.

Только после его ухода она позволила себе глубокий, немного дрожащий вдох. Война истощала в первую очередь её. Значит, нужно было разоружиться. Не для него. Ради себя. Чтобы просто дышать.

Ник наблюдал за её реакцией косвенно, через отчёт о входящей почте – файл с брифом был открыт и просмотрен в течение трёх минут после получения. Он откинулся в кресле. Вечеринку в честь слияния Питер лишь озвучил. Идея была его, Ника. Ему была нужна территория. Нейтральная, лишённая иерархии кабинетов и отчётов. Место, где они могли бы встретиться не как генеральный директор и подчинённая, на которой он вымещал свою боль, а просто как Ник и Лорен. Хотя бы на час. Ему нужен был шанс остановить машину войны, которую он же и запустил. Он понимал: следующий шаг в их противостоянии будет фатальным. Либо для её карьеры, либо для тех остатков чего-то человеческого, что ещё теплилось между ними. Он выбрал третье: сложить оружие. Даже если это означало, что отныне между ними будет только холодная, безупречная профессиональная дистанция. Это было лучше, чем смотреть, как она гаснет с каждым днём в двухстах метрах от его двери.

Вечером накануне приёма, стоя перед зеркалом в своём пентхаусе, он поправлял галстук с непривычной тщательностью. В отражении смотрел на него не стратег, просчитывающий ходы, а человек, уставший от осады собственной крепости. Он не строил иллюзий. Он шёл не за примирением, которого не заслуживал. Он шёл, чтобы перезагрузить игру. Два дня назад он пересёк последнюю черту. Теперь ему предстояло отыграть назад – не извинениями, а молчаливым, безупречным жестом. Он должен был дать ей понять, что война, которую он сам развязал, окончена. Что отныне будут существовать другие правила. Границы, за которые он больше не позволит себе переступить. И самое сложное – заставить себя в них верить.

***

Ресторан на 70-м этаже небоскрёба «Монолита» был воплощением его власти: панорамные стёкла, холодный блеск хрома, приглушённый свет и город, лежащий далеко внизу, как карта, усыпанная драгоценностями.

Она увидела его почти сразу. Ник в смокинге, безупречный и отдалённый, как монета с профилем, был центром всеобщего тяготения. К нему подходили, смеялись, что-то говорили. Он кивал, улыбался своей светской, ничего не значащей улыбкой. Но в его позе, в том, как он чуть чаще обычного поправлял манжет, она угадывала то же напряжение, что чувствовала сама.

Она отгородилась у окна, поймав в бокале шампанского отражение всего этого блеска. Шум голосов был густым коктейлем, в котором её одиночество ощущалось особенно остро.

– Спасательное снаряжение. На такой высоте оно необходимо.

Она вздрогнула. Он стоял рядом, держа два свежих бокала. Без свиты. Без маски. Просто человек в смокинге, с тенью усталости в уголках глаз и едва уловимой вопросительной улыбкой.

– От чего спасаться? – спросила она, принимая бокал. Её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – От слишком хорошего вида?

– От одиночества в толпе, – просто сказал он. Сделал глоток, повернулся к окну. – Знаешь, я сто раз отсюда смотрел. Но только сейчас заметил, что огни у причала… выстраиваются в идеальную дугу. Как бусы.

Она невольно повернулась, следуя за его взглядом. Да, тёплые жёлтые точки у кромки воды складывались в изящную, несовершенную линию.

– Правда… – прошептала она. – Я думала, ты замечаешь только прямые линии на графиках.

Он тихо рассмеялся. Звук был тёплым, негромким, тем самым.

– Графики – внизу. А мы – здесь.

Он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни расчёта, ни вызова. Только мягкость, почти невесомая, как дымка над ночным городом.

– Это платье… – он сделал паузу, подбирая слова. – Оно заставляет светиться даже этот стальной город.

Жар растекся по её щекам. Она опустила взгляд на игристую жидкость в бокале.

– Спасибо. Ты… тоже не выглядишь как человек, который только что подписал три поглощения.

– Я и нет, – сказал он тише. – В данный момент я просто человек, который рад, что ты пришла. – Он выдержал паузу, и в его глазах промелькнула тень. – И что у тебя не сломался каблук, убегая при моём приближении.

В её глазах вспыхнул проблеск старой, почти забытой игры. Острого, живого понимания, которое было между ними с самого начала.

– Я учла этот риск, – парировала она, едва заметно улыбаясь. – Поэтому выбрала устойчивую модель.

– Мудро.

Он поднял бокал. Она, после секундного колебания, мягко чокнулась с ним.

– За… устойчивость, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – И за то, чтобы всё важное – её не теряло.

Они выпили. Молчание между ними было уже не неловким, а задумчивым, наполненным музыкой и далёким гулом мегаполиса.

Зазвучал медленный, томный джаз. Саксофон лился, как тёплый сироп, по стеклу и стали.

Ник посмотрел на танцпол, где уже кружились несколько пар, затем – на неё.

– Я знаю, что не заслуживаю, – начал он, и в его голосе снова появилась та самая, редкая уязвимость. – Но… можно мне этот танец? Как… перемирие?

Сердце Лорен устроило бешеную гонку где-то в горле. Это было безумием. Но всё сегодняшнее – его слова, его взгляд, эта головокружительная высота – было безумием. Она кивнула, не доверяя своему голосу.

Он осторожно взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми. Он повёл её на паркет, и пространство вокруг будто сузилось, сфокусировавшись только на них двоих.

Он положил руку ей на спину, чуть выше талии. Его ладонь на обнажённой коже была шоком – живым, жгучим пятном тепла на её прохладе. Она едва слышно вдохнула. Он почувствовал эту дрожь. Его пальцы слегка сжались – не чтобы притянуть, а будто желая успокоить, защитить.

Они начали двигаться. Он вёл уверенно, но без нажима, следуя музыке, а не пытаясь её контролировать. Между ними оставалась вежливая дистанция, но его дыхание касалось её виска, смешиваясь с ароматом её духов. Она смотрела куда-то мимо его плеча, на мерцающие огни, но всё её существо было сконцентрировано на точке соприкосновения его руки с её спиной. Это было мучительно и прекрасно. Это было перемирие. На несколько минут они снова стали просто мужчиной и женщиной, танцующими под красивую музыку на краю света. Ни слияний, ни Forbes, ни боли. Только саксофон, тепло его руки и тихий шепот надежды где-то глубоко внутри.

Он наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись её уха.

– Спасибо, – прошептал он так тихо, что больше почувствовала, чем услышала.

Она ничего не ответила. Просто позволила себе на мгновение расслабиться, чуть ближе прижаться к его ведущей руке. Он ответил лёгким, едва заметным давлением.

Танец заканчивался. Они замерли, ещё не отпуская друг друга полностью. И в этот самый момент, когда иллюзия стала почти реальностью, воздух в зале изменился.

Вошла Амелия Вандербильт с отцом. Их появление – как тихий, но властный указ. Ник увидел их. В его глазах – не паника, а мгновенная, тяжелая ясность. Он мягко, но неотвратимо отпускает руку Лорен.

– Прости. Мне нужно это сделать, – говорит он, и в его голосе звучит не вина, а усталая необходимость. Он уходит навстречу им, оставляя Лорен на краю танцпола.

Она наблюдает, как они обмениваются светскими любезностями. Амелия улыбается, её отец, Ричард Вандербильт, хлопает Ника по плечу с отеческой фамильярностью. Они образуют живую картину – «семья», союз сил. Через пятнадцать минут они уходят так же незаметно, как и появились. Но Ник не возвращается к Лорен.

Он словно растворился в толпе, а потом и вовсе исчез. Вечеринка, лишенная его центральной фигуры, начала медленно гаснуть. Питер, как хороший управляющий, стал мягко направлять гостей к выходу, благодаря за участие.

Подойдя к Лорен, которая всё ещё стояла у огромного окна, он понизил голос:

– Вандербильты уехали. А Ник… он вышел на западный балкон. Один. С бутылкой виски. Выглядит… не в своей тарелке. Питер сделал многозначительную паузу, его взгляд скользнул от неё к двери на балкон и обратно. – Кажется, вам двоим есть что обсудить. Без светских церемоний.

Его тон не оставлял сомнений – это был не совет, а часть его бесконечной игры. Лорен колебалась. Идти – значило снова открыть дверь, которую она пыталась закрыть. Но образ Ника, одинокого с виски на холодном балконе после визита «семьи», не давал покоя. Любопытство и что-то глубже, опасное и неистребимое, победило.

Она вышла на балкон. Резкий ночной ветер встретил её, заиграв полами платья. Ник стоял у перил, спиной к двери, опираясь на локти. В его руке действительно был стакан с темно-янтарной жидкостью. Он обернулся на скрип двери, и в его глазах не было удивления, будто он ждал именно её.

– Я знал, что Питер не удержится, – хрипло произнёс он, делая глоток.

– Он просто сообщил, где ты, – сказала Лорен, останавливаясь в паре шагов. «Он всегда «просто сообщает». И всегда попадает в цель». Ник вздохнул и повернулся к городу. – Красиво, да? Всё это. И всё это может рухнуть из-за одного неверного шага. Из-за одного… неправильного чувства.

Он говорил не с ней, а в ночь. Лорен молчала, давая ему время.

– Ричард Вандербильт, – начал Ник, и имя прозвучало как приговор. – Когда мне было двадцать два, и моя первая компания трещала по швам, он поверил в меня. Не банк, не фонд – он. Лично. Его деньги, его связи, его репутация спасли всё. Он не дал мне ссуду. Он стал партнёром. Он… он меня очень поддержал тогда.

Он оборвал, залпом выпил виски.

– А Амелия? Амелия – его дочь. Его единственное сокровище. И его план. Ник наконец посмотрел на Лорен. Его глаза были полыми от усталости. – Он не требует любви. Он требует уважения. Верности. Гарантий. Союз наших семей, наших активов – это то, что превратит «Монолит» из корпорации в империю. Ричард видит во мне единственного человека, которому он может доверить и дело своей жизни, и свою дочь. Он построил мне крылья, Лорен. А теперь ждёт, что я полечу в нужном ему направлении.

– И ты не можешь сказать «нет», – тико прошептала Лорен.

– «Нет»? – он горько усмехнулся. – «Нет» – это предательство. Это крах всего, над чем мы работали десять лет. Это плевок в лицо человеку, который верил в меня, когда все остальные смеялись. У меня есть всё, Лорен. Всё, что только можно купить. И нет свободы распоряжаться ни одной вещью по-настоящему. Особенно… собственным сердцем.

В его голосе прозвучала такая неприкрытая, сырая боль, что Лорен содрогнулась. Это не была игра. Это была исповедь пленника в золотой клетке.

– И что теперь? – спросила она.

Он залпом допил остатки виски, будто пытался смыть горечь слов.

– Не знаю, Лорен… Месяц назад… нет, даже три недели назад, я бы не увидел в этом проблемы. Ужин с Вандербильтами, светская заметка в колонке, планы на объединение активов – это был просто… следующий логичный слайд в презентации моей жизни. Я не задумывался, хочу ли я этого. Это было необходимо. Как подписать квартальный отчёт.

Он повернулся к ней, и в его глазах бушевала настоящая, неприкрытая внутренняя буря.

– А теперь… теперь я смотрю на этот «слайд» и вижу только пустоту. Или клетку. Я не знаю, как это изменить. Ричард… он не тот человек, которому можно сказать «передумал». Для него это не изменение чувств. Это предательство доверия и стратегический просчёт. Противостоять ему – значит объявить войну всей системе, которую он выстроил.

Он умолк. Тишина вобрала в себя тяжесть его слов. Он поставил стакан на перила, и стекло тихо звякнуло о камень. В его глазах не было ответа – только глубокая, вымотанная пустота после эмоциональной бури.

– Я не знаю, Лорен, – его голос прозвучал приглушённо, почти устало. – Сегодня… сегодня я слишком устал, чтобы это знать. Слишком устал, чтобы думать о войнах и сделках.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая беспомощность, что у Лорен сжалось сердце.

– Я знаю только одно: назад, к тому, что было месяц назад, пути нет. Этот слайд стёрся. А новый… я ещё не смог его нарисовать. Я не прошу ничего, Лорен. Я не имею права. Но я хотел, чтобы ты знала. Хотел, чтобы ты понимала, почему я… почему всё так.

Лорен подошла к перилам рядом с ним, смотря на море огней. Теперь она видела не просто акулу бизнеса, а человека, раздавленного грузом собственного восхождения. Её гнев медленно таял, оставляя после себя горькую, щемящую жалость и странное чувство общности – они оба были в ловушках, просто его клетка была позолоченной.

– Спасибо, что сказал, – наконец произнесла она. – Это не… не делает всё в порядке. Но это объясняет многое.

– Объяснения – дешёвая валюта, – мрачно сказал он.

– Возможно. Но иногда это всё, что у нас есть.

Они простояли так ещё несколько минут в молчании, разделяя тяжесть его правды. Пропасть между ними никуда не делась. Но теперь через неё был перекинут хрупкий, невидимый мост из понимания. И это было одновременно и утешением, и новой, более опасной формой плена.

Лорен почувствовала, как холод пробирается сквозь тонкую ткань платья. Она собралась с духом.

– Мне пора, Ник. И не пей слишком много, алгоколь вряд ли поможет тебе решить проблемы – тихо сказала она. Он кивнул, не пытаясь удержать.

– Проект «Оазис»… – начал он, и его голос снова приобрёл оттенок деловой чёткости, но без прежней ледяной резкости. – Это не подарок. Это проверка. Я верю, ты сможешь найти решение, которого не видим мы.

– Потому что я не научилась ещё не видеть магию? – спросила она, и в её голосе прозвучала не горькая насмешка, а усталая ирония.

– Потому что ты ещё помнишь, как она выглядит, – поправил он. – Удачи, Лорен.

Он не сказал «до завтра». Он сказал «удачи». И в этом была новая граница, которую они оба, кажется, наконец признали.

Она развернулась и ушла с балкона, оставив его одного в компании ночного города. Война, возможно, и закончилась. Но мир, что наступил после, был странной, неуютной страной, где каждый шаг нужно было выверять с трижды проклятой осторожностью. И первый шаг в этой новой реальности ей предстояло сделать завтра утром, в проекте под названием «Оазис».

Глава 12

Новый кабинет на 68-м этаже больше не казался клеткой. В первые утренние часы, когда солнце только касалось стеклянных громадин города, он напоминал смотровую площадку в соседней башне той же крепости. Лорен сидела за столом, но не видела ни безупречной чистоты столешницы, ни статусного вида. Она видела отражение в тёмном экране монитора – свои глаза, в которых бушевала тихая, беспорядочная буря после вчерашней ночи.

В ушах стоял эхо-шёпот: «У меня есть всё, Лорен. И нет свободы…» Его признание, вырвавшееся наружу с болью и виски, перевернуло всё. Её гнев, тот самый, что грел изнутри и давал силы держать оборону, вдруг потерял чёткую мишень. Ненавидеть тирана – просто. Что делать с пленником в золотой клетке, который сам бросил тебе ключ, зная, что не сможет выйти? Теперь в её сердце, рядом с незажившими ранами от обмана и унижения, поселилась щемительная, опасная жалость. И чувство странной общности. Они оба были заложниками: она – обстоятельств, которые он создал; он – долгов и обязательств, которые создал себе сам.

Она резко потянулась к мышке, чтобы разбудить компьютер. Экран засветился, открыв главный документ дня – проект «Оазис». Данные по галерее «Кедр». Цифры убытков плясали перед глазами, но теперь за ними она видела другое: не сухую статистику, а историю. Историю, до боли похожую на судьбу «Арт-хауса» до прихода «Монолита». Маленькую, хрупкую, борющуюся за выживание в тени гигантов. И того, кто был самым большим гигантом из всех.

Проект «Оазис» обрёл новое, личное измерение. Это был не просто тест на профпригодность. Это был молчаливый ответ на его исповедь. Послание, которое он, возможно, никогда не прочтёт между строк финансовой модели: «Ты не можешь вырваться. Но я могу спасти хоть кого-то из-под колёс твоей же машины. И, может быть, этим сохраню что-то и в себе».

– Всё в порядке, Лорен? – Голос Питера вывел её из ступора. Она даже не заметила, как он вошёл, придерживая дверь плечом с двумя картонными стаканами кофе в руках. Он поставил один перед ней.

– Да. Спасибо, – она взяла стакан, чувствуя, как тепло проникает в озябшие пальцы. – Просто вникаю в детали по «Оазису». Это… сложнее, чем я думала.

– Конечно сложнее, – философски заметил Питер, устраиваясь в кресле напротив. Он отхлебнул своего кофе, и его взгляд, привычно оценивающий, скользнул по её лицу. – Спасать всегда сложнее, чем разрушать. Но Ник верит, что ты справишься. Он лично заинтересован.

«Лично заинтересован». От этих слов по спине пробежал тот самый, знакомый холодок. Да, теперь она понимала, в чём была его личная заинтересованность. Не в галерее. В ней. Он дал ей не задание, а символическую лазейку, искупительную жертву для них обоих. Шанс доказать, что не всё в его империи должно быть беспристрастно и цинично. И этот шанс был одновременно знаком доверия и новой, невероятно тяжёлой ношей.

– Надеюсь, его вера оправдана, – сухо ответила Лорен, отводя взгляд к экрану.

– О, я в этом не сомневаюсь, – Питер усмехнулся, и в его глазах мелькнул расчётливый блеск. – Кстати, владельцы «Кедра» уже в пути. Через полчаса жду их у себя. Будешь присутствовать? Они… напуганы. Ожидают казни. Будет полезно, если они увидят не только моё харизматичное лицо, но и человека, который будет реально погружён в их спасение.

Он встал, оставляя ей полстакана кофе и тяжёлое чувство. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Внутри бушевала та самая тихая буря, в которой уже нельзя было отделить сочувствие к Нику от страха снова быть втянутой в его игру. Только теперь правила были неизвестны даже ему самому.

***

Встреча с владельцами «Кедра», супругами Бронскими, стала для Лорен болезненным зеркалом. Они сидели в кабинете Питера, сжимая руки, их глаза бегали по комнате с животным страхом. Они видели в ней и Питере не помощников, а посланников корпоративного Молоха, пришедших формально подписать смертный приговор. Когда Питер начал своё сладковато-обнадёживающее вступление о «новых возможностях в рамках реструктуризации», Лорен поймала взгляд миссис Бронской. В нём было то же самое, что она видела в своём отражении месяц назад: растерянность, предательство и тлеющую искру последней надежды.

– Мы не хотим закрываться, – твёрдо, но беззвучно сказал мистер Бронский, когда настала его очередь говорить. – Это не просто бизнес. Это дом. Для нас, для художников… Это память.

– Мы это понимаем, – вдруг сказала Лорен, перебив подготовленную реплику Питера. Оба Бронских и сам Питер удивлённо посмотрели на неё. Она оперлась на стол, глядя на них прямо. – Поэтому речь не идёт о стандартной реструктуризации долга или поглощении. Речь идёт о… перезагрузке. О поиске новой модели, которая позволит «Кедру» остаться собой, но перестать быть убыточным. Ваша история – ваш главный актив. Не обуза.

Она говорила не из подготовленных тезисов, а из того самого, невысказанного послания Нику. Из своей собственной боли. И они это почувствовали. Напряжение в воздухе слегка смягчилось.

После часового разговора, в котором Лорен задавала неудобные вопросы о потоках посетителей, работе с местными художниками и неудачных коллаборациях, Бронские ушли не с восторгом, но с осторожным, хрупким подобием надежды. Питер, проводив их, вернулся в кабинет, посмотрел на Лорен и медленно выдохнул.

– Хороший ход. «Ваша история – ваш главный актив». Это тронуло. Но помни, Лорен, сентиментальность не оплачивает счетов. Им нужны цифры, а не аплодисменты.

– Цифры будут, – твёрдо ответила она, собирая свои бумаги. – Но сначала нужна идея. Та, в которую они поверят. И в которую… – она запнулась.

– В которую поверишь ты сама? – докончил за неё Питер с лёгкой ухмылкой.

– Будь осторожна. Это скользкий путь. Работа – это работа.

– Я знаю, – сказала Лорен и вышла, оставив его одного.

Весь остаток дня и большую часть ночи она провела за анализом. Она сравнивала модели успешных маленьких галерей, изучала тренды на арт-рынке, считала и пересчитывала. Идея вызревала медленно, парадоксально соединяя в себе креатив и жёсткий расчёт. Она рисковала. Это было не «как надо» по меркам «Монолита». Это было «как должно быть» – по её собственным, заново отысканным меркам.

Глубоко за полночь, когда этажи небоскрёба погрузились в сонную тишину, она отправила финальный план и краткую презентацию на согласование Нику. Не надеясь на быстрый ответ.

Он пришёл не письмом. Её телефон завибрировал тихим, но настойчивым звонком. «Ник». Сердце ёкнуло. Она взяла трубку.

– Мисс Денверс, – его голос звучал приглушённо, будто он тоже был в пустом офисе. – Вы ещё на этаже?

– Да. Дорабатываю детали, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Можете подняться на минутку? На семидесятый. Кухня у зимнего сада. Там, кажется, ещё остался пригодный для питья кофе.

Через пять минут она выходила из лифта. Он стоял у панорамного окна, выходящего на север, в простой тёмной водолазке, без пиджака. В руках – два керамических стакана. Он протянул один ей.

– Спасибо, – она приняла чашку. Аромат был густым и горьким. Настоящий, не из капсульной машины.

– Твой план, – начал он, отхлебнув кофе и глядя куда-то в ночь. – Он идиотский.

Лорен замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Полностью игнорирует стандартные протоколы, подвергает риску репутацию, если что-то пойдёт не так, и требует участия трёх отделов, которые терпеть не могут друг друга, – продолжал он тем же ровным тоном. – Именно поэтому он и может сработать. Потому что это не наш шаблон. Это их история. Ты видишь не статистику. Ты видишь… душу места.

Он повернулся к ней. В его глазах не было привычной оценки. Была усталая, но искренняя заинтересованность.

– Ты взяла всё, о чём мы говорили тогда… про магию и порядок… и превратила это в работающую модель. Да, рискованную. Но работающую.

– Значит… одобрено? – спросила она, не веря до конца.

– Одобрено. Не ожидал меньшего, – кивнул он. – И спасибо.

– За что? За то, что добавила тебе головной боли?

– За то, что не стала делать «как надо». За то, что сделала «как должно быть», – он поправился. – В этом мире слишком много людей, которые отлично умеют первое. И катастрофически мало – тех, кто способен на второе.

Они помолчали, попивая кофе. Тишина между ними была не неловкой, а мирной, общей.

– Амелия завтра улетает в Париж, – тихо сказал он вдруг, как будто сообщая погоду. – Говорит, вдохновения ищет.

Лорен не знала, что ответить. Это было не похоже на жалобу. Скорее, на констатацию факта.

– А ты? Найдёшь? – рискнула она спросить.

Он встретился с ней взглядом, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая ей искорка – уставшая, но живая.

– Я только что утвердил план по спасению художественной галереи с помощью иммерсивных перформансов и краудфандинга сообщества. Думаю, это можно засчитать, – в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. – Спасибо за это.

– Не за что, – улыбнулась она в ответ, и это была первая по-настоящему лёгкая улыбка, которую она ему дарила с того самого балкона.

– Иди домой, Лорен, – мягко сказал он, забирая у неё пустую чашку. – Завтра начнётся битва за твой идиотский план. Тебе понадобятся силы.

– А ты?

– Я ещё посмотрю на этот город. Он… успокаивает, когда знаешь, что в нём есть хотя бы один правильный, нешаблонный проект.

Она кивнула и пошла к лифту.

Дома, перед сном, она увидела сообщение от него, пришедшее через час после их разговора. Только одна строчка, которая светилась в темноте: «Спасибо за кофе. Он был не таким горьким, как обычно. – Н.»

Лорен положила телефон на тумбочку, выключила свет и утонула в подушках. Война, возможно, и правда закончилась. На её месте начиналось что-то новое. Сложное, не имеющее названия. Партнёрство на руинах. И её первый шаг в этой новой реальности был сделан. Она спасла галерею «Кедр» – пока только на бумаге, пока только в плане. И он, человек, который мог разрушить всё одним кивком, не только не стал мешать, но и принёс ей кофе, чтобы лично сказать, что её «идиотский» план гениален.