Язык молчания

Засыпая, она прикоснулась к своим губам, вспоминая не грубый поцелуй в кабинете, а тепло его дыхания во время танца и лёгкую усмешку в его голосе сегодня. Это была маленькая победа. Общая. И от этого она была в тысячу раз ценнее.

Глава 13

Запах свежемолотого кофе в кабинете на 68-м этаже смешивался с запахом холодного страха. Не того, острого, что парализует, а того, тлеющего, что сидит где-то под лопатками и напоминает: сейчас всё может пойти не так.

Лорен финализировала презентацию для стратегического комитета. На экране – проект «Оазис» в его идеальной форме. Но в списке участников совещания горело имя, которое сводило на нет всю эту идеальность: Ричард Вандербильт, председатель комитета по стратегическим инвестициям Совета директоров.

Питер, заглянувший утром, увидел её взгляд, застывший на этом имени, и многозначительно хмыкнул.

– Сам патрон почтил нас вниманием. Интересуется, как мы осваиваем его… инвестиции. Для него это проверка не только проекта, но и людей, которым он доверил свой капитал. Всем, – он бросил взгляд в сторону безмолвной стены, за которой, как Лорен знала, был кабинет Ника, – а некоторым особенно, стоит быть на высоте. Не всех удалось убедить заранее, Лорен. Будь готова к жёсткой, но честной дискуссии.

Жёсткой. Через час, стоя перед длинным полированным столом в зале заседаний, Лорен поняла, что Питер слукавил. Это была не дискуссия. Это был расстрел.

Она начала уверенно, с видения. О том, как «Кедр» может стать не галереей, а культурным хабом, где искусство переживается, а не просто смотрится. О краудфандинге, объединяющем местное сообщество. Об иммерсивных перформансах, привлекающих новую аудиторию.

Первый выстрел прозвучал из уст главы финансового департамента, сухого мужчины с лицом бухгалтерского отчёта.

– Ваша модель основана на росте посещаемости на семьдесят процентов в первый год. На каких данных, кроме личного оптимизма?

– На анализе аналогичного кейса в Берлине, «Кунстбункер», – парировала Лорен, вызывая на экран слайд. – Их рост составил восемьдесят пять.

– В Берлине другая культурная среда, налоговая политика и покупательская способность, – отрезал финансист, даже не глядя на слайд. – Вы предлагаете нам строить прогноз на чужом опыте. Это не анализ. Это гадание.

Второй выстрел был из отдела юридических рисков.

– Краудфандинг и иммерсивные шоу с участием зрителей – это правовой кошмар. Страхование ответственности, авторские права на спонтанно создаваемые в процессе объекты, отказ от претензий… Вы предлагаете нам открыть ящик Пандоры.

Третий, самый меткий, – от риск-менеджера.

– Вы предлагаем вложить ресурсы «Монолита» в заведомо убыточный актив на основе… красивой сказки о «душе места»? Где холодные цифры, мисс Денверс? Где расчёт окупаемости, выходящий за горизонт наших стандартных моделей?

Атаки сыпались градом. Вопросы становились жёстче, переходя на личности.

– Учитывая, что у мисс Денверс нет опыта управления проектами такого масштаба и риска, разумно ли вообще рассматривать её предложение как что-то большее, чем теоретическое упражнение?

Лорен парировала, подбирала слова, но чувствовала, как почва уходит из-под ног. Её аргументы разбивались о стену корпоративного скепсиса. Она искала взгляд Ника, сидевшего во главе стола. Его лицо было каменной маской, непроницаемым. Он смотрел на говорящего, кивал, делал пометки. Казалось, он был просто наблюдателем.

И сквозь весь этот шум, сквозь град вопросов, она ощущала на себе ещё один взгляд. Холодный, оценивающий, как сканер. Ричард Вандербильт сидел в стороне, в глубоком кресле у стены. Он не записывал, не перебивал. Он наблюдал. Его ледяные голубые глаза скользили с неё на Ника и обратно. Когда глава отдела рисков с язвительной усмешкой заявил о недостатке её опыта, Лорен мельком заметила, как пальцы Ника, лежавшие на столе, слегка, почти невидимо, сжались в кулак. Микроскопическая реакция. Но её взгляд, а следом за ним – пронзительный, как шило, взор Ричарда, зафиксировали её. Сердце Лорен упало. Он заметил.

– Исходя из вышесказанного, – подвёл черту глава отдела рисков, – мы единогласно рекомендуем отклонить проект «Оазис» как экономически нецелесообразный и перевести галерею «Кедр» в стандартный режим банкротства с последующей распродажей активов. Это единственный разумный выход.

В зале повисла тяжёлая, победная для одних и горькая для Лорен тишина. Она опустила глаза на свои дрожащие от напряжения руки.

– Спасибо за экспертную оценку, – голос Ника прозвучал спокойно, весомо, перерезая тишину.

Он отодвинул стул и встал. В его движениях не было ни спешки, ни раздражения.

– Позвольте мне, как инициатору этой стресс-проверки, добавить контекст, который, возможно, ускользнул от внимания.

Он подошёл к экрану, где всё ещё висела её презентация. Его тон был не защитным, не оправдательным. Он был аналитическим. Тон хирурга, вскрывающего проблему.

– Коллега из финансов прав, – начал он, обращаясь к тому самому сухому мужчине. – Цифра в семьдесят процентов амбициозна. Но мисс Денверс взяла её не с потолка. Она опиралась на глубокий сравнительный анализ тринадцати кейсов, включая тот самый «Кунстбункер». Её ошибка – тактическая. Она не вынесла весь этот массив данных в презентацию, посчитав его вспомогательным. Моя вина как куратора – не проконтролировал этот момент. Вопрос не в ошибочности данных. Вопрос в их избыточности для данного формата встречи.

Он сделал паузу, дав этим словам осесть.

– Юридические риски, безусловно, существуют. Но именно для их выявления и минимизации мы и проводим подобные стресс-тесты до, а не после запуска проекта. Задача этого комитета, на мой взгляд, не в том, чтобы сказать «нет» всему нестандартному. А в том, чтобы найти, как сделать «да» – безопасным и юридически безупречным.

Ник обвёл взглядом зал. Его взгляд скользнул по Лорен, задержался на долю секунды – не для поддержки, а как на источнике цитаты, – и двинулся дальше.

– Но ключевой момент, который я хотел бы прояснить, лежит глубже. Мы приобрели «Арт-хаус» не за его балансовую стоимость. Мы купили его за экспертизу, за креативный подход, за умение видеть то, чего не видим мы, запертые в наших финансовых моделях. Проект «Оазис» – это первая лакмусовая бумажка этой самой «синергии», о которой мы так много говорили на всех брифингах после сделки.

Он сделал ещё один шаг вперёд, и его голос, всё такой же ровный, приобрёл стальную твердость.

– Если наше первое же действие при столкновении с нестандартной, но живой идеей – это зарубить её на корню из-за страха перед рисками, то мы не синергия. Мы – поглотитель. И следующим логичным шагом будет не развитие, а банальная распродажа активов «Арт-хауса» по частям. Это и есть ваш экономически целесообразный план? Продемонстрировать рынку, что единственное, что умеет «Монолит» с креативом, – это его хоронить?

В зале стало тихо по-настоящему. Ник не кричал. Он не защищал Лорен. Он защищал принцип. Стратегию. Вкладывая в это весь свой авторитет.

Лорен, украдкой, посмотрела на Ричарда Вандербильта. Тот слегка откинулся в кресле, сложив руки на груди. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в позе появилось что-то хищное, внимательное. Он слушал не столько аргументы, сколько тон. И наблюдал. Наблюдал, как Ник, говоря о «видении мисс Денверс», вновь на секунду бросил взгляд в её сторону.

Под давлением аргументов и недвусмысленной позиции Ника комитет сдался. Не с восторгом, а с оговорками. Проект утвердили на пробный этап – три месяца на подготовку и запуск пилота. С жёстким еженедельным контролем и правом комитета «завернуть» всё в любой момент. Это была не победа. Это было перемирие на минном поле.

Люди зашумели, начали расходиться. Лорен, стараясь, чтобы руки не тряслись, собирала разбросанные распечатки. Она чувствовала тяжелый, неотступный взгляд. Ричард Вандербильт не спешил. Он дождался, когда зал почти опустел, и медленно поднялся.

Он подошёл не к ней, а к Нику, который стоял у окна, беседуя с кем-то из вице-президентов.

– Николас, – голос Ричарда был бархатным, почти отеческим, но в нём отчётливо звенела сталь. – Блестяще проведённая операция. Настоящее лидерство – это защищать своих людей. Даже когда их идеи… столь неортодоксальны.

Он похлопал Ника по плечу. Жест был одновременно одобрительным и собственническим. Его ледяные глаза встретились со взглядом Ника. – Особенно впечатляет, когда эти люди так… ярко горят за своё дело. Это похвально. Но, сынок, помни – слишком яркое пламя может опалить. Особенно если к нему подойти слишком близко. Забота о перспективных кадрах – это одно. Излишняя личная вовлечённость – совсем другое. Она может затмить стратегическое видение. А мы с тобой – стратеги. Верно?

Он произнёс это с лёгкой, дружеской улыбкой, но в воздухе повисла невысказанная угроза, густая и липкая. Ник не моргнул. Лишь слегка наклонил голову.

– Разумеется, Ричард. Благодарю за совет. Я всегда ценю вашу проницательность.

– Я знаю, – мягко сказал Ричард. – Поэтому и говорю. До встречи в субботу на ужине. Амелия будет ждать. – Он кивнул, бросил короткий, ничего не выражающий взгляд на Лорен и вышел из зала.

Для Лорен эти слова прозвучали громче любых криков на совещании. Это было не предупреждение. Это был выстрел через её голову. Чёткое, ясное послание: я всё вижу. И мне это не нравится.

Когда зал опустел, она осталась одна. Дрожь наконец вырвалась наружу. Она оперлась о стол, закрыв глаза.

– Выжженная земля.

Она вздрогнула. Ник стоял в двух шагах, собирая свой планшет. Он не смотрел на неё. – Но ты устояла. Первая линия обороны прорвана.

И, не добавив ни слова, он ушёл.

***

Она не могла уйти сразу. Весь вечер провела в кабинете, механически перебирая бумаги, переигрывая в голове каждую реплику, каждый взгляд. И особенно – ледяные слова Ричарда.

В её открытую дверь постучали. Ник стоял на пороге, сбросив пиджак, расстегнув воротник рубашки.

– Не могу поверить, что ты это сделал, – выпалила она, отбросив все церемонии.

– Что именно? Выполнил работу руководителя? – он прислонился к косяку, скрестив руки.

– Вы знали. Знали, что они набросятся. И вы дали им это сделать. Чтобы потом… разобрать их аргументы по косточкам, используя их же агрессию как трамплин. Вы использовали их атаку, чтобы сильнее обосновать решение.

– Единственный способ утвердить рискованный проект в «Монолите», – сказал он тихо, – это сначала признать все его риски. Вместе со всеми. А затем доказать, что потенциальная выгода – стратегическая, не только финансовая – их перевешивает. Ты предоставила выгоду. Я – систематизировал риски и показал, что мы способны ими управлять. Это и есть командная работа, Лорен.

– Спасибо, – прошептала она. И в этом одном слове было всё: сдавшееся напряжение, бездонное облегчение и зарождающееся, хрупкое, как первый лёд, доверие.

– Не за что. Спасибо тебе за то, что не разрыдалась под их напором. Хладнокровие на пятёрку. – В его глазах, на миг, мелькнул тот самый, редкий тёплый огонёк. – И за кофе тогда. Он и правда был… не таким горьким.

Он замолчал, будто взвешивая что-то. Но лишь кивнул.

– Завтра начнётся настоящая работа. По рытью траншей и разминированию того поля, что мы сегодня отвоевали. Удачи.

– И вам, – ответила она.

После его ухода тишина в кабинете стала другой. Она не давила. Она была тишиной после боя. Лорен поняла, что впервые за долгое время чувствует не одиночество в этой войне, а… тыл. Сложный, ненадёжный, опасный сам по себе, но тыл.

Она посмотрела на утверждённый план с резолюцией комитета. Рядом лежал телефон. Она открыла его и написала сообщение Нику.

«Спасибо за сегодня. За командную работу. – Л.»

Она не ждала мгновенного ответа. Она не ждала вообще. Она просто констатировала факт. Факт их нового, хрупкого и такого важного перемирия, выкованного в огне общего крещения.

Глава 14

На следующий день после обеда Лорен вышла в коридор и отправилась к кофемашине – бодрящий кофе был тем, что ей сейчас необходимо. В холле она увидела Амелию. Та появилась без предупреждения, как дуновение ледяного ветра из другого измерения. Но вместо того чтобы отправиться к Нику, она подошла к Лорен. Все замерли. Шёпот стих.

– Мисс Денверс? – Голос Амелии был ровным, вежливым, без единой ноты высокомерия. – У нас будет возможность поговорить? В приватной обстановке.

Лорен почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вот оно. Показная любезность, за которой последует ультиматум. Она кивнула, собрав всё своё достоинство, и последовала за Амелией в пустую переговорную комнату для топ-менеджеров – комнату с кожаными креслами и видом, которого она сама никогда не могла здесь позволить.

– Кофе? – спросила Амелия, занимая место у стола.

– Спасибо, нет, – холодно ответила Лорен, оставаясь стоять. – Я полагаю, этот разговор не займёт много времени.

Амелия внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде не было ни капли враждебности. Была усталость. Та самая, что Лорен видела в Нике.

– Вы ошибаетесь, мисс Денверс. Я здесь не для того, чтобы устранять «проблему». Потому что проблема – не вы. – Она откинулась на спинку кресла. – Проблема – мой отец. И этот абсурдный, предрешённый брак, который он запланировал, как слияние двух портфелей активов. Ник, должно быть, рассказал вам о долге.

Лорен молчала, ошеломлённая. Она готовилась к атаке, а ей предлагали перемирие.

– Мы с Ником… мы дружим с детства, – продолжила Амелия, глядя в окно. – Он гениальный стратег. Я – хороший дипломат и, простите за нескромность, эффективный менеджер семейного фонда. Мы уважаем друг друга. Мы могли бы быть блестящими бизнес-партнёрами. Но не мужем и женой. У нас нет этих чувств. Никогда не было и не будет.

Она повернулась к Лорен, и в её глазах впервые появилась трещина в безупречном фасаде. – Мой отец видит в Нике идеального преемника и «надёжную гавань» для меня. Он не понимает, что тюрьма, даже из чистого золота со стразами от Тиффани, всё равно остаётся тюрьмой. И для него, и для меня.

– Зачем вы мне это говорите? – наконец выдохнула Лорен.

– Потому что я видела, как он смотрел на тебя в тот вечер в ресторане. Так он никогда не смотрел на меня. И потому что… мне нужна помощь. И его, и, возможно, ваша. Амелия сделала паузу. – Я влюблена. В другого человека. Его зовут Марк, он реставратор. Работает с музеями. У него нет состояния, зато есть страсть. Та самая «душа», о которой, как я слышала, вы так хорошо говорите. Он видит трещины в старых картинах и знает, как их бережно залечить, не меняя сути. Отец никогда его не примет. Для него Марк – пыль.

Лорен почувствовала, как внутри всё переворачивается. Ревность, которую она лелеяла, оказалась беспочвенной. Врагом был не этот изящный призрак из высшего света, а невидимая, всесильная рука старого Вандербильта. И этот призрак просил у неё сочувствия.

– Что вы хотите от меня? – спросила Лорен, и её голос звучал уже не так холодно.

Амелия вздохнула, как будто сбрасывая последнюю маску.

– Я хочу, чтобы он знал: я готова бороться. Если он решится на войну с моим отцом, чтобы разорвать этот брак, он получит во мне не жертву, а союзника. У меня есть свои причины и своя тактика. Но мне нужен его шаг. Четкий и окончательный. И я хочу, чтобы он передал его через вас. Вы – единственный, кого мой отец пока не рассматривает всерьез. Единственный безопасный канал.

Лорен скрестила руки на груди, она все еще не доверяла Амелии.

– Почему вы пришли ко мне? А не поговорили с ним лично? И с чего вы решили, что он будет слушать именно меня? Вы ведь его подруга детства, а я всего лишь подчиненная.

– Лорен, я не присутствовала на ваших совещаниях. Но светская жизнь Нью-Йорка – самая эффективная служба новостей, – продолжила Амелия, её голос стал ровным, аналитичным. – Сначала это были просто слухи. «Джеймс вытащил на ужин какую-то ассистентку из «Арт-хауса». Странно. Не в его стиле». Потом слухи стали конкретнее. «Он вступился за неё, уволил кого-то». А потом… потом я увидела вас на том вечере. – Я знаю Ника двадцать лет. Я видела, как он ведёт себя с женщинами. Это либо деловая любезность, либо короткая, ни к чему не обязывающая интрига, которую он контролирует с начала до конца. Он никогда не смешивает личное с профессиональным. Никогда. Это его главное правило. Первое, чему он научился у моего отца. Амелия сложила руки на столе. – А потом я увидела танец. И всё встало на свои места. Он пригласил вас первым. Не для протокола. Он выбрал вас из всего зала. И самое главное – его лицо. На нём не было светской маски. Оно было… живым. Напряжённым. Сосредоточенным на вас так, как будто в комнате никого больше не было.

Лорен почувствовала, как подкатывает ком к горлу. Кто-то со стороны видел и расшифровал то, что она переживала как сокровенную, личную тайну.

– В тот момент все слухи обрели плоть, – тихо заключила Амелия. – Это был не сбой в алгоритме. Это был крах всей системы. Николас Джеймс, человек, который живёт по протоколу, нарушил все свои правила. Ради вас. И сделал это публично, на глазах у людей, которые тут же разнесли эту новость. Он знал, на что идёт. И пошёл.

Амелия встала и подошла к окну, глядя на город, который был полем игры её отца.

– Без вас, – сказала она, не оборачиваясь, – он, в конце концов, надел бы маску и пошёл бы под венец. Из долга. Из усталости. Из убеждения, что другой жизни для него не существует. Мы были бы красивой парой на обложках и пустыми людьми внутри. Но вы появились. И показали ему, что другая жизнь – не абстракция. Она вот, рядом, в платье, которое не от кутюр, и с взглядом, который не боится его. Вы – живое доказательство того, что его система ломается. А для моего отца нет ничего страшнее, чем вышедший из-под контроля инструмент.

– Вы строите красивую теорию, мисс Вандербильт, – голос Лорен прозвучал неожиданно твёрдо, без прежней дрожи. – Основанную на одном танце и сплетнях. Но вы просите меня сделать на её основе очень опасный вывод. А что, если вы ошибаетесь?

Амелия, собиравшаяся уже развить свою мысль, замерла. Она явно не ожидала такого сопротивления.

– Ошибаюсь? – переспросила она, и в её голосе впервые появился лёгкий интерес, а не снисхождение.

– Да, – Лорен тоже встала, теперь они смотрели друг на друга как равные оппоненты. – Что если этот танец, эта «защита» – просто часть его игры? Со мной. С вашим отцом. Со всеми. Вы говорите, он нарушил свои правила. А я видела, как он их создаёт на ходу. Он мастер иллюзий. Он позволил мне поверить в одного человека, а наутро оказалось, что это совсем другой. Почему я должна верить, что на этот раз его жест – настоящий? Может, он просто нашёл новый способ всё контролировать? Новую фигуру на доске – меня – чтобы поставить под шах вас и вашего отца?

Лорен выдохнула, осознавая, какую пропасть недоверия она обнажила. В комнате повисла тяжёлая пауза. Амелия не спорила. Она слушала, и её взгляд стал ещё более пристальным, оценивающим.

– Вы задаёте правильные вопросы, – наконец сказала она, и в её тоне появилось уважение. – Допустим, вы правы. Допустим, это сложный ход в его игре с моим отцом. Тогда ответьте: какой в этом его выигрыш? Она задала вопрос как на экзамене. – Унизить меня? Он может сделать это десятком других способов. Разозлить отца? Нет. Рисковать репутацией, связываясь с сотрудницей на виду у всех – это слишком нефункционально, слишком эмоционально для чистого расчёта. В его мире это не ход. Это – ошибка. А Николас не делает ошибок. Значит, это не контроль. Это – потеря контроля. Единственное, что он не может просчитать, – это вы. Вашу реакцию. Ваши чувства. Свои собственные чувства к вам. Вот что сводит его с ума и заставляет ломать собственные правила.

Она снова посмотрела на Лорен уже не как на подопытную, а как на человека, прошедшего тот же ад недоверия.

– Вы не обязаны быть уверены в его чувствах. Я прошу вас быть уверенной лишь в одном – в том, что вы для него значимы. Не как сотрудница, не как обязанность. Как человек, который изменил расстановку сил. И этого достаточно, чтобы начать действовать. Мне не нужны ваши клятвы в любви к нему. Мне нужно ваше согласие не остаться в стороне, когда начнётся настоящая битва. Когда ему понадобится не любовь, а поддержка. Тыловая территория. Вы готовы быть этим тылом? Даже если он никогда не произнесёт нужных вам слов?

Лорен после долгой паузы, глядя Амелии прямо в глаза:

– Я не знаю, нужна ли я ему как женщина. Он никогда не говорил. И, возможно, никогда не скажет. Но я знаю, что стала для него слабостью. Поэтому… да. Если ему понадобится помощь, если он окажется в ситуации, где все будут против него… я буду на его стороне. Не потому что верю в сказку. А потому что я видела в нём того, кто устал от этой игры. И если у него хватит смелости её закончить, то у меня хватит смелости его поддержать. Вот всё, что я могу пообещать вам и себе сегодня.

Уголки губ Амелии дрогнули в подобии улыбки.

– Этого более чем достаточно. Фланг – это именно то, что нужно генералу, зашедшему в тупик.

Она встала.

– Я, пожалуй, оставлю вас. Извините за вторжение, но иного выхода не было. – Она посмотрела на Лорен прямым, оценивающим взглядом. – А теперь самое сложное ложится на вас. Поговорите с ним. Я надеюсь, наш разговор окажется тем самым семенем, из которого может вырасти наш общий шанс на свободу. Будьте осторожны. Мой отец уже что-то чувствует. После вашего разговора с Ником слабых звеньев в его цепи не останется. Удачи, Лорен.

Дверь за Амелией бесшумно закрылась. Лорен осталась одна в тишине переговорной. Ощущение, что земля уходит из-под ног, сменилось другим – чувством твёрдой, хоть и опасной почвы под ногами. Врагов стало меньше на одного. Но война, о которой говорила Амелия, теперь казалась неизбежной. И её место в ней было определено. Она теперь была «тылом». И ей предстояло доставить генералу послание, которое могло стать началом наступления.

***

Воздух в небоскрёбе «Монолита» после шести вечера становился другим – стерильно-тихим, будто вымершим. Искусственный свет в коридорах горел ровно, но не грел, отражаясь в бесконечных стеклянных стенах. Лорен прошла мимо своего кабинета, даже не заглянув внутрь. Всё её существо было сосредоточено на одной точке: его кабинет в конце крыла.

Она убедилась, что в офисе никого нет. Помощница Ника, Дженна, уже давно ушла. Лорен заглянула в его кабинет – дверь была приоткрыта, из щели лился тёплый свет. Ник стоял у рабочего стола, с неестественной, почти лихорадочной скоростью сгребая папки и документы в кожаный портфель. Он был без пиджака, галстук ослаблен, и в его движениях читалась не привычная собранность, а глубокая усталость и спешка.

Лорен тихонько постучала по косяку.

– Ник, есть минутка?

Он вздрогнул, поднял взгляд. Увидев её, его напряжённые черты смягчились на долю секунды, но сразу же снова стали осторожными.

– Лорен, заходи. – Он махнул рукой, приглашая, но взгляд уже вернулся к бумагам. – У меня самолёт через час, готовлю документы для поездки. У тебя что-то срочное? Ты опять работаешь до поздна? – В его голосе прозвучало скорее беспокойство, чем упрёк.

Она сделала шаг внутрь, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

– Ко мне приходила Амелия.

Слова подействовали как электрический разряд. Ник оставил документы и резко обернулся, весь его вид мгновенно преобразился от деловой спешки до напряжённой готовности.

– Что? Когда? – Он быстро подошёл к ней, сократив дистанцию. Его взгляд сканировал её лицо, ища следы слёз или гнева. – Что она тебе сказала? Она тебя обидела? Угрожала?

– Нет, нет, всё в порядке, – поспешно успокоила его Лорен, поражённая силой его реакции. – Мы… нормально поговорили. Ник, она просила передать тебе, что не хочет этой свадьбы. И что готова бороться, если… если ты её поддержишь. Если ты примешь решение.

Ник замер, будто не веря услышанному. Затем коротко, беззвучно выдохнул.

– Что с ней вдруг случилось? Все эти годы… она молчала. Вида не подавала, что её что-то не устраивает. Играла в идеальную дочь и будущую невесту. А теперь… решилась? – В его голосе была не злость, а горькое изумление и капля надежды.

– Она влюблена, – тихо сказала Лорен. – В одного парня. Реставратора. Говорит, боится противостоять отцу в одиночку. Но если вы будете вместе… как союзники…

– Союзники, – повторил Ник, и это слово, казалось, перевесило в его сознании тонны юридических документов. Он отвернулся, прошёлся к окну, в черноте которого отражались лишь их с Лорен силуэты. – Всё это время у нас под носом был… общий фронт. А мы строили из себя врагов.

Он замолчал, сильно задумавшись. Тишина в кабинете стала густой, звенящей. Лорен сжала пальцы, чувствуя, как её собственная решимость начинает таять под давлением его тяжёлых раздумий.