До встречи в прошлых жизнях

— Так лес там саженный, в лесфонд его не включили, — парировал я, а у самого перед глазами возникла съёмка.

Это было самое тонкое место проекта, и хитрый дедок бил именно в него. По закону неважно, как возник лес. Посадили его пятьдесят лет назад, или он рос тут пятьсот лет. Земли лесфонда не подлежали изъятию и на них запрещено строительство капитальных объектов. Но кто-то — и я подозреваю, что за немаленькие деньги — «забыл» включить эту полоску земли в лесной фонд. Там так и осталось «сельхоз назначение» и все старательно делали вид, что никаких деревьев на участках не существует.

А вот тот факт, что Иван Семёнович Северский был егерем или лесником — для меня новость. И вот такие вещи лучше бы знать заранее. Среди их братии до сих пор попадаются идейные, которые костьми лягут, но не разрешат стройку на землях лесфонда. И тут нужно было действовать осторожно.

— Ну, саженный, не саженный, а что-то у него там есть, у чёрта этого. Он же нелюдимый — всё больше один, как леший. По тропинкам бродит, с камнями болтает. Странный он. Жены и детей у него отродясь не было, добра не нажил. Ни к чему ему ваши деньги, вот он и заартачился.

Я задумался. Чай был допит, информация получена.

— А как мне его найти? — спросил я напоследок.

Евдокия Степановна выглянула в окно и запричитала:

— А никак ты его и не найдёшь сегодня. Вишь, дождь как зарядил. В лесу сейчас грязь непролазная, да и он в такую погоду отсиживается где-то, старый пердун. Ты ехай себе в город, да телефон мне оставь на всякий случай. Он как объявится, я наберу. Ты вон, на машине, чай быстро подъехать сможешь, да выловишь его.

Я согласно кивнул, обуваясь. Бродить по мокрому лесу точно не входило в мои планы, а тем более соваться в него без проводника.

— Только не переубедишь ты его, — уверенно проговорила Евдокия Степановна. — Но раз начальству доложить надо, то ты попробуй. Попробуй.

Я поблагодарил её за варенье и она всунула мне в руки ещё одну баночку:

— На, держи, малиновое это. Осень же, вдруг заболеешь? Малинки поешь, пропотеешь как следует, и будешь как огурчик! — уверенно говорила она и я сдался. Сунул баночку в рюкзак и вышел в дождь.

Выезжал из Свободного по грязному месиву вместо дороги и радовался, что ливень не застал меня в лесу. Надо было подготовиться — одеться по-спортивному, взять рюкзак с документами и найти кого-то, кто проведёт меня к этому неуловимому леснику. Ждать, пока он сам объявится, мне было некогда. Клиент торопился.

На трассе уже было многолюдно — чужие авто мчали, окатывая водой из луж и всё лобовое то и дело становилось непроницаемым. Приходилось угадывать дорогу да полагаться на зрительную память.

В какой-то момент я поймал себя на том, что впадаю в какой-то транс от монотонности дороги и равномерных звуков от дворников. Тру-тру, тру-тру, тру-тру.

Внезапно колесо поймало обочину и машину занесло на мокрой дороге. Сделав оборот вокруг своей оси, авто остановилось поперек встречной полосы и я, повернув голову, увидел фары встречной газели. Дав по газам, я на диком адреналине рванул вперёд, к спасительному кювету, но сзади всё равно раздался визг тормозов и резкий удар в багажник, который снова развернул меня и отбросил в кювет через целую полосу. Проехав десяток метров, машина накренилась и упёрлась носом во влажную землю. Я с силой ударился об руль и отключился.

Глава 13

Карпаты, XIII век

Нежные губы тёрлись о мой рот и я пропустил внутрь горячий язычок, мигом забыв о своих страхах. Она пахла травой и мёдом, будто только что пила ароматный отвар. Руки девицы смело гладили мой затылок, пальцы путались в волосах, а тонкое тело прижалось к моему мускулистому. Свободная, горячая, юная. Разум отключился сразу, и я отдался во власть плоти.

Скинув мантию, Огнюша осталась в одной тонкой рубашке, сквозь которую просвечивали острые соски. Разрез на вороте открывал точёные ключицы, и сама кожа в пламени светилась, словно расплавленный воск. Я оглаживал руками и эти плечи, и острые локотки, скатывая с неё рубашку. Она оказалась босой — и ступни её, переступившие через лужицу ткани, в ту же секунду взобрались по моим ногам вверх, и через мгновение она уже запрыгнула на меня, обхватив чресла обеими ногами. Жаркий поцелуй распалил кровь и полностью отключил разум.

Жёсткая ткань штанов мешала, и я отпустил деву, торопливо снимая рубаху, разрывая завязки портков и откидывая в угол землянки мягкие сапоги. Наконец мы остались оба в чём мать родила. Её грудь тяжело вздымалась, волосы вторили ей, колыхаясь мягкой волной вдоль тела.

Зарычав от жадности, я схватил её тонкий стан, облапил по-медвежьи и увлёк на топчан, будто бы специально ждавший любовников.

Такой страстной ночи у меня ещё не было. Её волосы пахли морем, нутро было жарким и жадным, будто засасывая внутрь себя. Она ловко перепрыгивала сквозь меня, седлая, а я вновь хватал её, кидал о ложе и нависал, вынуждая подчиниться моей воле.

Когда свеча догорела и с лёгким вздохом потухла, мы обессиленно откинулись на узком топчане и сплелись в нежном объятии. Я ни за что её больше не выпущу! Моя, моя, моя, — билось в голове, и я дал зарок непременно увезти её отсюда к себе.

Она же поглаживала тонкими пальчиками завитки волос на моей груди и хрипло рассмеялась своим мыслям.

— Чего? — удивился я, нежно повторяя рукой изгиб её шеи и плеча.

— А ты именно такой, каким я тебя и представляла. Не просто так бабоньки у колодца судачили, — и она хихикнула, как девчонка, обводя пальцами выпуклости на моей груди. — Знают толк.

Я приподнялся на локте и смотрел в её лицо — глаза привыкли к темноте и я уже различал не только силуэт, но и видел блеск глаз. Да и чувство было такое, что знаю её всю наизусть.

— Ты поэтому со мной пошла? Бабонькам рассказать? — поддел я.

— И поэтому тоже. Ну ты видный, князь. Статный, гордый. Такого не грех и в блуд вогнать, — усмехнулась она и я снова почувствовал себя мальчишкой, которого задевает понравившаяся девица.

— А сама чего блудишь? — не удержался и вернул ей колкость.

— А чего мне не блудить? Я молода, сама по себе. Кровь кипит, надо же и крышку приоткрывать, не то остынет вся, высушит и тело, и душу, — беззлобно ответила она. — Вот и ты себе не отказываешь в шалостях. Настанет день, остепенишься, женишься. Деток заведёшь, и будешь ночами холодными вспоминать славные молодые дни. Я тоже хочу!

— Скажи-ка мне, Огнюша… Лучинка — это тоже ты? — задал я мучивший меня вопрос.

Огнедара расхохоталась звонким смехом и погладила меня по небритой щеке. Губы её шевельнулись, будто бы порываясь сказать, но промолчали. Вместо этого она наклонилась и нашла губами родинку на моей груди.

— Много будешь знать, Яромир, быстро состаришься, — лукаво проговорила она между поцелуями. Я же неожиданно почувствовал прилив похоти от того, как именно она произнесла моё имя. Ухватил её за волосы, навалился, и спустя время в землянке слышалось только наше дыхание да несдерживаемые стоны.

Сладкая была моя девица, не оторваться! До утра мы ласкали друг друга, пока каким-то внутренним чутьём она не почувствовала, что близится рассвет и не начала одеваться.

— Будь осторожен, князь. Лишнего не пей, да из чужих рук чего съедобного не бери. Иначе голову потеряешь!

Я круто развернул её, полуодетую, и спросил:

— Что ты знаешь? Говори? — и требовательно схватил за плечи.

— Немногим больше твоего знаю, князь. Ты сам Златку видел, что от меня выходила. Знаешь, зачем пришла? Зелье приворотное требовала. Невыносимо ей за старика сопливого выходить, мечется, бедная, да не знает, как судьбу свою изменить. А тут ты приехал — красивый такой да холостой. Вот и догадайся, кому-то зелье достанется!

— И ты пошла со мной, зная, что ваша княжна меня в мужья хочет? — спросил я первое, что пришло в голову.

Она отшатнулась и презрительно сказала:

— А что с того, коль так? Не моя она княжна, не я её выбирала. Ей и так в жизни повезло, так она ещё и тебя получит впридачу. Кто ж о простой крестьянке позаботится? Только я сама!

— А не боишься? Поперёк дороги у князей вставать? — нахмурился я.

— А кто о том узнает? Мне ребёночек нужен — девочка. Этот олух, мой муж, не смог после себя ничего оставить. А ты хорош, у тебя будут сильные дети. Почему бы и не у меня?

И она с хохотом отворила невидимую дверцу и выбежала в голубоватый предрассветный лес. А я остался с дурным предчувствием внутри и кучкой одежды, которую предстояло найти, отряхнуть и нацепить на усталое, но счастливое тело.

***

Сегодня князь Добромысл придумал устроить танцы. Повелел зажечь огромный костёр на поляне за гордом, поставить столы с угощением и позвать скоморохов да карликов, чтобы развлекать народ. Тут же набежали лоточники, продававшую разную снедь да побрякушки, и я запоздало вспомнил, что так и не подарил Лучинке-Огнедаре бусы, заботливо купленные на развале у торговцев.

Страсть как хотелось её увидеть, а когда днем пришёл к её дому, то никто мне не открыл. Слишком поздно понял, что побеленное крыльцо — это оповещение любопытным, что кто-то приходил. На нём остался отпечаток и моего сапога, и он сообщал всем любопытным, кто хаживал к избе. Хитра, чертовка!

Прошлая ночь разлилась в теле сладкой негой, и не хотелось ни ходить, ни веселиться. Лучше всего сейчас бы захватить кувшин хмеля да увлечь мою любушку на сеновал, чтобы до утра не отпускать. Аппетит только разгорелся, а её уж и след простыл…

— Сходил бы ты к реке, Яромир, — догнал меня Мирослав и приноровился к моему шагу. — Окунулся, охолонул… Смотрю, удалось вчера свидание.

И он ухмыльнулся, поглядывая на меня из-за густо нависших век. Тоже приложился к вину, паршивец! А я ведь просил!

— Удалось, не удалось… А ты, я вижу, тоже погулял на славу! — упрекнул я друга.

— Я-то, может, и погулял, да вот я о твоей любушке всё разузнал! От того и выпить пришлось, чтобы людям языки развязать.

— Не томи, а. Что узнал?

Жадный интерес вспыхнул с новой силой. Ореол загадочности вокруг Огнедары заставлял хотеть её ещё сильнее, да вот чуяла моя душа подвоха, и не зря.

— Сказывают, что всего шесть лун назад овдовела, да непонятно, как так мог убиться её муженёк. Жили тихо, неприметно… — начал издалека Мирослав.

— Как её точно зовут? — перебил я его, не дожидаясь, пока он разродится самым главным.

— Лучемира, я же говорил. Девка спокойная, работящая. Лучинкой все зовут, за нрав спокойный да светлый. Только шепчутся за спиной, что шастают к ней по ночам всякие.

Я развернулся и схватил Мира за ворот рубахи, притянув к самому лицу:

— Кто шастает? Кто сказывает? — ревность совершенно неожиданно обожгла нутро, и перед глазами замелькали картинки с прошлой ночи. Коли со мной так легко пошла, так с кем ещё ходила? Захотелось встряхнуть Мирослава как следует, да наподдать, чтобы как баба слухи не разносил.

— Да все шастают — бабы, кто в колдовство верит, да непотребные девки за зельями от нехороших болезней…

Я похолодел. Про нехорошие болезни я слыхивал — после каждого похода мужики потом мучились, а у некоторых и вовсе носы проваливались. А что, если…

— Ты хочешь сказать, что колдует она? — буравил я взглядом друга, одновременно желая, чтобы он заткнулся.

— Прямо не говорят, но намекают. Её за руку-то, конечно, никто не ловил… Но нездешняя она. Много родни вокруг неё вертится — приходят, уходят, и всё тётки да сёстры. Бабы, в общем. Живёт-то она в хате мужниной, да не по-здешнему крыльцо выбелила. Все мимо ходят, стороной её избёнку обходят.

Мир говорил прямо, не тушуясь от того, что я держал его за ворот да смотрел злыми глазами. Всё, что он говорил, складно ложилось на то, что я уже знал. Только Мир не ведал, что я с ведьмами всю ночь голышом танцевал, да не видел истинного обличья Лучинки, у которой совсем не кроткий нрав.

И казалось мне, что мужа она ненароком сама убрала, раз толку от него никакого. Хату получила, а вот хозяин ей был и не нужен, коли понести не смогла. И что теперь — она с каждым пригожим молодцем в землянку идёт, чтобы понести?

Нехорошие мысли вызвали холодок, который пополз по спине. Двойственная природы Огнедары, которая куталась во вдовий платок, как в броню, от посторонних глаз, позволяла думать о ней сколь угодно плохо.

Бусы, припрятанные в кошеле, стали особенно тяжёлыми. И увидеть её хотелось, и разузнать как можно больше. Что за девица, чего добивается? Почему-то обидно быть мужчиной для утех на одну ночь…

— Яромир, ты чего? — тронул меня за руку Мир, от которого я успел отвернуться и уставился в одну точку. Солнце весело светило, поляна была полна народу, которые радовались свободному от работы дню. Урожай почти собран, но впереди ещё достаточно тёплых дней, чтобы порадоваться изобильному году и сыграть пару свадеб.

— Я пойду. Найдёшь её — свистни, — мрачно сбросил я его руку и пошёл прочь.

Краски будто чуть померкли, и всеобщее веселье вызывало тоску. Глаза безостановочно искали чёрный вдовий платок, и хотелось сейчас посмотреть в её глаза, убедиться вновь, что они не лживые. Подарить ей бусы и удержать подле себя. План потихоньку вырисовывался в голове, и я верил, что уеду отсюда намного более счастливым, чем приехал.

Внезапно я спиной почувствовал чей-то взгляд и обернулся. Но то была не скромная вдовушка, а надменная княжна. Златослава стояла подле отца и пригубливала из серебряного кубка. Рядом на деревянном столе небрежной горкой высились фрукты, и она отщипывала тонкими пальцами крупные виноградины. Глаза её неотрывно следовали за мной, и она уже не прятала любопытный взгляд за тёмными ресницами.

На всем празднике не было девушки, одетой нарядней её. Какие-то бусы, блестящие побрякушки, браслеты и кожаные ремешки так красиво были нанизаны на части её тела, что я сразу и не понимал, отчего она так хороша. Бабье искусство ношения цацок и одежды поистине было колдовским. Добромысл, увидев, что я разглядываю дочку, махнул мне рукой и подозвал к себе. Наклонив голову от досады, я подошёл, успев натянуть на лицо доброжелательную улыбку.

— Князь Яромир скучает? — вперёд батьки влезла Златка, потупив глаза, и спрятала усмешку за кубком. Пей-пей, я-то знаю, за чем ты к ведьмам по ночам бегаешь. Я не удостоил её ответом, а повернулся к Добромыслу и похвалил:

— Балуешь ты свой народ, князь. Такие гуляния устраиваешь! Они за тобой хоть в огонь, хоть в воду побегут.

От Добромысла не укрылось пренебрежение, которое я допустил по отношению к княжне. Смерив меня тяжёлым взглядом, он проговорил:

— Верно говоришь, Яромир. Так скучно тебе на моём празднике, верно Злата говорит? — встал он на защиту дочери.

— Скорее я не нахожу себе интересной компании, княжна, — справил я оплошность и улыбнулся, огладив бороду. — Но до вечера ещё далеко, авось и исправится это недоразумение.

И тут за плечом Златки я увидел мелькнувший чёрный платок. Вдаль удалялась стройная фигурка в просторном платье до пят. Чертыхнувшись, я коротко откланялся и пошёл за ней, держась на некотором удалении.

Решив проследить за коварной Огнедарой, я вдруг ощутил себя охотником. Вот она ставит на столы тяжеленные кувшины, а вот уворачивается от руки дебелого парня, который норовит ущипнуть её за зад. Кровь бросилась в лицо и я почти уже догнал наглеца, но она сама ловко уворачивается и идёт по своим делам дальше. Подбородок гордо задран, глаза скромно опущены, и ни единого огненного волоска не видно под платком. Что за сила кроется в её волосах, что она так яро их оберегает?

Вспомнив, как ночью погружал пальцы в густой шёлк, чувствую острую потребность поговорить, прикоснуться, убедиться, что помнит. Перегородив дорогу, громко говорю:

— А есть ли у князя ещё что-то, кроме кислого вина, или он потчует гостей только им?

Лучинка поднимает глаза, весёлое выражение мелькает в них и искра узнавания согревает мне сердце. Улыбнувшись, она коротко присела и ответила:

— Я могу принести вам что-нибудь покрепче, князь. Например, ядрёной сливовицы или чистой палiнки, — и она стрельнула глазками. Помнит, желает. Сердце подпрыгнуло, и я мгновенно успокоился.

— Принеси, девица, — так уже громко сказал я и добавил уже намного тише: — Лучше всего в лес и после захода солнца.

Она расхохоталась и убежала, расталкивая пирующих. Настроение поднялось, и я уже спокойнее присоединился к толпе, которая жевала, пела, плясала и выпивала, повышая градус веселья.

Остаток вечера я провёл, как во сне. Предвкушение сладкой ночи бурлило в крови, и я старался много не пить. Хотелось быть ясным, чтобы до дна испить чашу наслаждения, предназначенную мне. Когда на городок опустилась ночь, я достал из кошеля бусы и побрёл в сторону леса. Чуял, что найду вчерашнюю землянку и не ошибся.

Ноги сами вели по неприметным тропкам, и хотя мне по-прежнему было жутковато в чужом лесу, особенно когда над ухом неожиданно ухнула сова, я уже знал, что зла мне здесь никто не причинит.

На крыше заветной землянки сидела крупная ворона и косила в мою сторону чёрным глазом.

— Каррр! — возвестила она и переступила с ноги на ногу.

— А ну кыш, проклятая! — ругнулся я не неё и поднял палку, чтобы прогнать.

Но ворона, не дожидаясь удара, вспорхнула и улетела. А я подёргал дверь и убедился, что она заперта. Ну что ж, ждать мужчине не впервой. Придёт моя зазноба, никуда не денется. Я прислонился плечом к двери и сложил руки на двери. Усилием воли успокоил сердцебиение, замедлил дыхание.

Огнедара не заставила себя ждать. Подкралась сзади, закрыла ладонями глаза. Её пальцы пахли молоком и мёдом. Я поймал их и крепко прижал к губам — один этот запах сводил с ума.

Она рассмеялась и предстала пред моими очами. В своём плаще, с распущенными космами. Манящая и далёкая, но полностью в моей власти. Толкнув дверку, она легко её открыла и увлекла меня за собой. Зажгла внутри свечку и я увидел, что это не просто место для встреч.

Вся длинная стена была увешана пучками трав, подвешенных на длинных верёвках. Плотными рядами они нависали друг над другом и издавали пряный аромат, который я в прошлый раз не распознал. На другой стене были полки, уставленные глиняными кувшинчиками с деревянными пробками. Там же лежали непонятные инструменты — крошечные ножички, резаки, круглые иглы и самоцветные камни правильной формы — и загадочно поблескивали.

Оглядев её хозяйство, я повернулся к девице и протянул бусы:

— Я не знал, что тебе подарить… Но вот, купил бусы, — и я в миг стушевался. Нужны ли они ей?

Но хозяйка избушки легко рассмеялась и приняла подношение:

— Лучинке будут в самый раз, — и небрежно отбросила их на столик, притулившийся у топчана.

Потом зажгла еще несколько свечей, пока внутри не стало светло. Пробормотала, стаскивая с меня одеяние:

— Хочу, чтобы было светло. Видеть тебя хочу, и чтобы ты видел меня! — и от этих слов зашлось что-то внутри, затрепетало. Её хриплый шёпот пробирал до самого сердца, и я схватил её в крепкие объятия, заглушая голос поцелуем.

На пол полетела одежда, а следом и мы. Топчан был забыт, свечи неровно освещали поле боя и некоторые детали схватки: полуоткрытые губы, блеск зубов, взмах руками и тонкие ноготки, вонзившиеся в кожу.

Огнюша не врала: страсть её была подлинной, животной. Она вгрызалась в меня, как дикий зверёк, и облизывала кожу, вдыхая трепещущими ноздрями её запах. Её повадки сводили с ума — так далека она была от стыдливых девиц и нарочито развязных вдовушек, зазывавших меня на своё ложе.

Мне казалось, что со мной рядом дикая кошка, которая не ведает стыда. Она умела брать от любви всё, что я мог предложить ей.

Когда через время, показавшееся вечностью, мы разомкнули объятия и перебрались на топчан, она счастливо вздохнула и распростёрлась, обессиленная, у меня на груди. Тихо перебирала завитки волос, дула на них и улыбалась. Свечи почти догорели.

— Я увезу тебя с собой, — сорвалось с моих губах только что принятое решение. — Ты будешь при мне, в неге и безопасности. Нечего тебе здесь делать.

— С чего ты решил, что я поеду с тобой? — насмешливо пробормотала она и больно прикусила мой сосок.

— Ай! Кошка драная! — выругался я и отстранил её от своей груди. — Я мужчина, и я так решил.

— И что с того, что ты мужчина? Сегодня ты со мной, а завтра выгуливаешь свой отросток в другой пещерке, — вульгарно произнесла она и обнажила белые зубки. — Что мне делать подле тебя?

— Жить. Любить. Делать всё, что хочешь, — пожал я плечами. Нега всё ещё обволакивала тело, и ссориться не хотелось.

— Ты и жениться готов? — спросила она и хитрость коснулась её глаз.

— Жениться… Я ни на ком жениться не готов. Может, и не женюсь никогда, — увёл я разговор. Вопрос о свадьбе был болезненным и давнишним.

— Тогда зачем мне ехать с тобой? Здесь у меня есть сёстры и тётушки, люди меня знают. Работа опять же. А подле тебя что? Сиднем сидеть на задворках в избе, да терпеть насмешки — мол, потаскуха князя идёт. Ты этого для меня хочешь? — она пытливо заглядывала в глаза, и пламя свечей отражалось в её взгляде. В землянке противно запахло горелым воском.

— А если женюсь? — вкрадчиво спросил я, заново опускаясь к её рту. — Поедешь?

— Неа, — Огнюша помотала головой и ответила на поцелуй, заставив забыть о предмете разговора. — Не поеду. Коли женишься — пожалеешь потом. Не порти ночку, князь. Хорошо тебе? Радуйся и запоминай, после меня все тебе пресными будут казаться.

И Огнедара заскользила вниз по моему телу, показывая, как именно она заставит поблекнуть всех моих прошлых и последующих женщин.

Утром, когда я проснулся один, в голове уже созрел чёткий план. Я увезу её отсюда, хочет она того или нет. Привяжу к себе, если будет надо — женюсь. Никогда ещё не встречал я такой девы, и она права — после неё ни одна не будет мне мила. Пусть она всегда будет рядом, живёт подле меня, рожает детишек. Красивые дочки и сильные сыновья — именно такая женщина способна дать мне наследников, достойных продолжения княжеского рода. Просто она сама не понимает, как ей повезло.

Глава 14

Самара, 2025

Невский

Телефон завибрировал в руке и я скосил глаза на экран, поморщившись от боли. Фельдшер бинтовал мне голову и строго проговорил:

— Не дёргайтесь! Потом ответите, — и мне пришлось подчиниться.

Мигалки скорой и полиции освещали сумеречную трассу. Моя машина торчала задом вверх в кювете, а газель с развороченной мордой стояла на обочине с включённой аварийкой. По счастливой случайности на дороге больше никого не было, иначе пострадавших в ДТП было бы больше.

Водитель из газели выглядел хуже меня — у него был заплывший глаз и большой кровоподтёк на лице. Я подозревал, что он был непристёгнут. Мужик со злобой поглядывал на меня, но я в ответ кидал на него такие же мрачные взгляды. Он ещё успел затормозить, не то бы въехал аккурат в то место, где сидел я. Так что он спас жизнь и мне, и себе. Никто тут не виноват — погодные условия и стечение обстоятельств.

Голова гудела, глаза болели, но больше всего хотелось взять трубку, потому что звонила Алёна. Я порадовался, что предусмотрительно позвал её к кошке, потому что неизвестно, сколько я ещё проторчу тут с медиками и полицией.

Машину заберут на эвакуаторе, а меня обещали отвезти в город в приёмное отделение, где сделают ещё какие-то исследования и потом, если всё хорошо, отпустят домой. Я не стал возражать — чувствовал себя паршиво, да и до города надо было как-то добраться. А учитывая, что голова — этой мой основной рабочий инструмент, то проверить её следовало обязательно.

Поэтому я взял из машины документы, рюкзак с ноутбуком и вареньем (только бы не разбилось!) и погрузился в машину скорой помощи. Она тронулась и только тогда я перезвонил Алёне.

— Алёнка, привет! — начал я, но бывшая перебила меня рассерженным голосом:

— Невский, ты где? Сколько мне ещё тут торчать? Ты совсем оборзел? — накинулась она на меня, но по голосу я понял, что волнуется.

— Как там кошка? С ней всё хорошо? — начал я издалека, за что тут же получил по шапке.

— Ты мне зубы не заговаривай! Я уезжаю, смотри сам за своей кошкой!

— Подожди! Не бросай трубку! — я осторожно перевёл дыхание и радостно отметил, что она подчинилась. — Оставь ей корм и воду, и езжай домой. Прости, что отнял у тебя выходной. Я тебе очень благодарен! С меня подарок или ещё какая услуга. Я буду утром.

— Как утром? Почему утром? — как я и ожидал, она ухватилась именно за последнюю фразу. Люди всегда так делают.

— Меня везут в приёмное отделение в областную больницу, а отпустят, скорее всего, только утром. Но кошка до утра проживёт, всё нормально, — торопливо говорил я, тихонько улыбаясь.

— Что случилось, Невский? — строго проговорила она и я почти воочию увидел, как Алёна недовольно поджимает губы.