До встречи в прошлых жизнях

С нехорошими предчувствиями я прокрался к дому Лучинки-Огнюши, но там было темно и тихо. Наплевав на побеленное крыльцо, которое уже и так было истоптано ногами её родственниц, я распахнул дверь. Внутри было пусто — и никаких следов вчерашнего веселья. С лавки спрыгнул чёрный кот, на столе и полу было чисто. Ни посуды, ни еды. Изба напоминала труп, из которого вынули душу. Печка была холодной.

Более не сомневаясь ни минуты, я помчался к князю Добромыслу. Мой друг и самый приближённый воин пропал, на месте его последней стоянки я обнаружил кровь. Пора было поднимать и его дружину, чтобы продолжать поиски.

— Доброго утра тебе, князь, — степенно приветствовал меня Добромысл, но, разглядев выражение моего лица и воинственно сжатые кулаки, тотчас поднялся. — Что случилось?

— Моего лучшего друга и самого умелого воина похитили на твоих землях, князь Добромысл. На правах соседа и союзника я требую, чтобы ты начал его поиски. Твои люди лучше знают эти места. Дорога каждая минута, потому что я обнаружил кровь на месте его пропажи!

Князь кивнул и быстрым шагом вышел из горницы, увлекая меня за собой. По пути нам встретилась бледная Златослава, но молча посторонилась, увидев наш воинственный настрой.

— Удачи тебе, князь! — неожиданно крикнула она с лестницы, и её доброе пожелание неожиданно тепло отозвалось в сердце. Я искренне надеялся, что самого страшного ещё не произошло.

До обеда мы прочесывали окрестные леса и горные тропы. Место, где я нашёл кровь, осмотрели несколько раз, но следов не нашли даже самые опытные охотники. К полудню на меня уже посматривали с жалостью — я видел на лицах одних, что они сомневаются в моих словах и в пропаже друга. Мало ли, может быть, я ищу повод для войны? На лицах других я видел приговор Мирославу. Ни то, ни другое не утешало.

Я был голоден, зол и совсем отчаялся. В полдень на главной площади у княжеского терема пробил колокол и собрал жителей на сход. Звуки его отдавались в моих ушах погребальным звоном и я подумал, что это плохой знак.

— Уважаемые горожане! — прочистив горло, начал свою речь Добромысл. — С самого утра мы ищем…

Его слова были перебиты криками и волнением толпы, которая расступалась и пропускала кавалькаду всадников. Через седло одного из них был перекинут мешок с чем-то тяжёлым, и я, похолодев, узнал торчащие из мешка сапоги Мирослава.

— Мы нашли его у реки, — отрывисто бросил предводитель княжеских воинов. — Он уже не дышал.

Осторожно достав тело из мешка, он положил его на землю и сделал пару шагов назад. Лицо моего друга было бледным — и даже полные губы были белыми, как снег. Было видно, что вся жизнь ушла из него вместе с кровью. На шее виднелась глубокая рана — кто-то взрезал ему горло и… и полностью выпустил всю кровь.

Я присел возле безжизненного тела, которое ещё ночью было моим лучшим другом и соратником, и осторожно осмотрел его порез. Такого я ещё никогда не видел — в нём не осталось ни единой кровинки.

Поднявшись, я оглядел горестным взглядом площадь и тут увидел её: чёрный платок Огнюши мрачным пятном выделялся среди моря голов. В её лице тоже не было ни кровинки, а в глазах застыл страх. И этот страх звучал как признание. Я тут же понял по её взгляду, что она причастна к смерти Мира. В голове тут же вспыхнули картинки, безжалостно впиваясь в в сердце раскалёнными шипами: гибкие тела, ловящие кожей отблески костра, и красная жижа с металлическим вкусом, которую ведьмы растирают по шее и груди, плотоядно усмехаясь. Непонятный алтарь с тёмной обездвиженной массой, и нечеловеческий ритм безумия, раздававшийся в ушах.

Она тут же развернулась и убежала, расталкивая локтями зевак. На краю площади повернулась и уставилась в мои искажённые болью черты. Но я уже подписал ей приговор. Разум спорил с сердцем, но я слишком хорошо знал, на что способна эта ведьма и её подруги. Вчерашний праздник был лишь прелюдией к страшному торжеству, жертвой которой стал мой Мир.

— Я знаю, кто это сделал, — быстро повернувшись к Добромыслу, проговорил я, боясь передумать. — И эти люди не остановятся, если их не поймать! Седлайте коней, пока они не скрылись!

— Ты не можешь командовать в моём княжестве, Яромир, — жёстко сказал Добромысл. — Ты можешь указать нам на виновных, но я всё равно сам проведу расследование.

— Пока вы будете расследовать, они уйдут! — веско сказал я, наступая на князя. Но тот неожиданно проявил твёрдость.

— Вы не смеете распоряжаться на моей земле! — и сжал губы в тверди линию. Вот уж не ожидал от него такой резкости в самый трагический момент.

И тут из-за спины отца вышла спокойная Златослава — единственная, кто сохранял хладнокровие и доброжелательность:

— Разрешите поднести князю сладкого вина, отец. Это охладит разум и позволит принять взвешенное решение, — любезно проговорила она и протянула кубок с розовым напитком. В её глазах я увидел спокойствие и уверенность, так необходимые мне сейчас.

На принятие решения потребовалось мгновение — и я махом убью двух зайцев.

— Благодарю, — улыбнулся я княжне одними губами и залпом осушил кубок.

Приворотное зелье сработало мгновенно — я забыл всю сладость Огнедары и почувствовал непреодолимое восхищение княжной. Отныне только она может стать моей женой — и только с ней я смогу быть счастлив. И благодаря этой любви я смогу отомстить той, что вынула из меня душу и убила моего друга.

— Князь Добромысл, я прошу руки вашей дочери, — твёрдо сказал я и увидел улыбку, расцветавшую на прекрасном лице Златославы.

— Пусть решает сама княжна, — удивлённо произнёс Добромысл, но удивления не высказал. — Я учту её искреннее желание.

— Я согласна, отец, — нежно проговорила Златослава и я невольно залюбовался мелодичностью её голоса. Она поистине прекрасна! — Пусть князь Яромир на правах моего жениха совершит возмездие!

В порыве нежности и благодарности я припал к руке княжны и нежно поцеловал. Дождавшись кивка Добромысла, я быстрым шагом покинул площадь, созывая воинов. Коротко объяснив им, кого и где мы ищем, я вскочил на коня и возглавил отряд. Отныне только месть стала моей целью.

Быстрые, как самые смертоносные стрелы, мы обшарили каждый уголок княжества и через три дня и три ночи на главной площади столицы корчились пять ведьм: четыре женщины, которых я видел на празднике, и Лучинка-Огнедара.

Люди ахнули, когда их, связанных, ввезли на телеге и в деревянной клетке, как диких зверей. После первого оцепенения по толпе поползли шепотки, и вскоре одиночные голоса стали выкрикивать:

— Я так и знала, что она ведьма! Да ещё и вдова!

— А я говорила, что в избе этой Лучинки нечисто! Вечно они на шабаш собирались с тётками!

— И мужа своего она сама убила, я всегда это знала!

— Она моей соседке зелье продала, и мой муж ушёл к ней! Казнить этих и соседку-потаскуху!

— А у меня скотина передохла от такой соседки! На костёр её!

Толпа начинала закипать, и всеобщее волнение передалось и мне, пробуждая поутихшую было ненависть. Вид несчастных, заплаканных и перепуганных ведьм вызывал презрение и брезгливое отвращение, а потухшие глаза Огнедары и её красные космы раздражали.

— Князь Добромысл, — преклонил я колено перед будущим тестем. — Ведьмы, что выпили кровь из моего друга Мирослава, пойманы. Я привёл их на ваш суд.

— Вы уже приговорили их, князь Яромир? — холодно поинтересовался Добромысл, и в его глазах я прочёл разрешение на любые действия.

— У меня есть доказательства их вины, князь, — громко сказал я. — Я видел их шабаш, на котором они пили кровь.

— Человеческую кровь, князь? — уточнил Добромысл.

— Я не видел, чью. Но если они пили кровь животного, то что помешает им пить человеческую? — честно ответил я. Какая-то ведьма в повозке дёрнулась и громко всхлипнула, другие зашикали на неё.

— Я даю вам добро на суд и казнь, коли вы хотите отмщения.

— Сжечь их! — несмело крикнул кто-то из толпы, и уже через мгновение испуганные горожане требовали для ведьм самого страшного — смерти на костре.

— Нет! Четырёх из них мы обезглавим, а после смерти вобьем в сердце осиновые колы, как это предписано Святой Церковью. А пятую — самую главную — вон ту, с красными волосами, мы сожжём на костре.

Толпа заволновалась, раздались одобрительные крики. Кто-то из ведьм вскрикнул. За спиной у отца тонко улыбнулась Златослава.

— Приговор привести в исполнение немедленно!

На площадь спускались сумерки к тому моменту, когда четвёртая из ведьм была обезглавлена. Красная кровь залила помост для казни, а пень стал скользким от крови. Палач поднял над толпой голову за длинные космы, и последняя из оставшихся в живых ведьма тонко закричала. Какой контраст между давешним весельем и этим страшным криком, наполненным отчаянием и страхом смерти.

Слева от страшного помоста был сложен высокий костёр с деревянным столбом посредине — для ведьмы. Огнедару, с распущенными змеящимися по спине волосами, в одной сорочке, натянутой острыми сосками и рваной на одном плече, привязали к этому столбу.

Палач зажёг факел и я, ослеплённый яростью и местью, перехватил его и самолично подошёл к сложенным поленьям, на вершине которых была поймана в ловушку моя бывшая возлюбленная.

Подняв голову наверх, я поймал её взгляд, полный боли и отчаяния.

— Будь ты проклят, Яромир! — прокричала хриплым голосом она, будто прокаркала. — Пусть будет проклято и твоё семя, и все твои потомки нынешние и будущие! Я невиновна! Ты пожалеешь об этом — я не оставлю тебя в покое никогда!

Но я только усмехнулся и подпалил костёр. Назад пути нет.

Внезапно ведьма запела. Языки пламени от тонкого хвороста начали лизать подножие её погребального ложа, а она освободила от рук путы и начала плясать на огне! Высоко взлетали тонкие руки, золотистые волосы, завиваясь от огненных языков, обнимали тонкое лицо. Страстная песня ведьмы взвилась высоко над площадью и самые впечатлительные горожане принялись неистово молиться.

Лопнули путы, удерживавшие тонкий стан, и невыносимый жар обдал моё лицо. Ведьма же продолжала кружиться, высоко задирая ноги, и пела смертельную песню, полную любви и горя. А потом, задрав лицо к небу, захохотала. Высокий столб пламени взвился вверх, издав громкий хлопок, и из центра костра взлетела чёрная птица, громким карканьем возвещая о своём присутствии.

Толпа резко поредела и горожане удирали со всех ног, напуганные этим зрелищем. Чёрная ворона, облетев площадь, издала последнее пронзительное «Карррр!» — и скрылась за горизонтом.

Я почувствовал, как тёплая рука легла на мою шею и Златослава нежно произнесла:

— Пойдём, князь. Месть свершилась, и тебе нужно отдохнуть. Я позабочусь о тебе.

В её глазах светилась любовь и спокойное тепло, и я подчинился. Отныне и навсегда.

Глава 16

Самара, 2025

Невский

Пламя гудело в голове, и щёки всё еще горели от нестерпимого жара. Сердце билось, как сумасшедшее, и ток крови по венам напоминал бурный поток. Я открыл глаза и невидяще пялился в потолок минут десять, прежде чем осознал, где я. И вспомнил, почему я на диване, а не в своей спальне на кровати.

Что за чертовщина происходит в моих снах? Почему я вижу себя средневековым князем? Почему чувствую себя так, будто бы живу его жизнью? И если это так, то кто живёт моей?

Тяжко вздохнув, я резко сел и охнул от боли. Голова загудела, и я сразу вспомнил весь вчерашний день: мокрую трассу, вылет на встречку, кювет. И то, что Алёна забрала меня из больнички и дала приблудной кошке дурацкое имя Буся.

Вот в этом вся она! Совсем ещё девочка, маленькая и делающая милые глупости. Только ей уже сорок, а мне на семь лет больше. Мы больше не дети, и ломать комедию просто нет времени. Именно сейчас решается, будем ли мы счастливы до старости, или так и просрём эту жизнь, не попробовав жить по-настоящему?

Осторожно встал и, держась за стену, пополз в сторону кухни. Вот ещё одно отличие девочек за тридцать — как бы сильно они не наклюкались, но после себя прибрали. Кухня блестела чистотой, а в раковине даже не было немытой посуды, чем частенько грешил я. Только две пустые бутылки, рядком стоящие у стены, напоминали о том, что ночью в этой кухне были задушевные бабские посиделки.

Воспоминания о признаниях Алёны, которые я услышал, вновь заставили сердце биться быстрее. В последнее время этот побочный эффект настигал меня всё чаще, и я подумал о том, что неплохо было бы провериться у кардиолога. Что там пьют для сосудов? Магний?

В голове немного прояснилась и я, залпом выпив воды и облизав пересохшие губы, двинулся к спальне — надо было выяснить, где девчонки. По пути меня совершенно неожиданно подрезала кошка — легла на спину, выставив затянутый в попону живот, и раскинула лапы стороне в древнем жесте «я сдаюсь!» При этом она издала какой-то странный звонкий звук, который никоим образом не походил на мяуканье. А когда я присел, чтобы почесать гостеприимно распахнутое пузико, она вдруг изогнулась, впилась когтями в мою руку и легонько куснула мягкое место между большим и указательным пальцем.

— Ты че, зараза! — против воли вскрикнул я и нарушил тишину дома. Кошка вразвалку встала и поплелась на кухню, где издала требовательный «мяв». — А вот жди теперь, когда еды дам. Нечего было меня кусать!

Я осторожно отворил дверь в спальню и умилился: Алёна с Наташкой спали одетые на нерасправленной кровати, и при этом они умудрились найти какой-то старый плед, которым обе укрылись и прижались друг к другу.

Разве думал я когда-то, что две мои сорокалетние студентки будут пьяные дрыхнуть у меня дома, а я с разбитой головой и кошкой умиляться этому зрелищу?

Хмыкнув, я поплёлся на кухню варить кофе. В Москве у меня была модная кофемашина, а тут — только одинокая турка. Но и она сойдёт. В доме и во дворе царила тишина — сладкое воскресное утро было, как и полагается, сонным. Горожане не спешили заводить свои машины, и на Ново-Садовой тоже было пустынно.

— Мяуууу! — завыло под ногами голодное животное и я вздрогнул, пролив часть кофейной жижи на плиту.

— Я теперь тоже раненый! — заявил я Бусе и даже показал язык. — Может, ты мне теперь сама завтрак сварганишь?

Но пакет с кормом открыл и насыпал ей полную миску. Пусть жрёт, чудовище! Потом ещё налил ей свежей воды и поплёлся в туалет убирать лоток — но там ничего не было. Ну и замечательно!

С первого же глотка кофе я понял, что зря это затеял. Желудок болезненно сжался и потребовал еды. Но я остался сидеть за столом и через силу глотал горькую чёрную жижу, потому что сил двигаться не было.

Внезапно из спальни донеслось хриплое воркование:

— Кисонька, ласкушенька. Ну что за шёрстка у тебя! Иди сюда, Бусенька, — это все, что я смог расслышать. Ласковое девичье воркование музыкой звучало в ушах, и я отчаянно захотел быть Бусей, а не Данилой Невским. У Буси в жизни совершенно точно началась белая полоса!

Сонные голоса приближались, и на кухню вплыли ужасно помятые, но зато выспавшиеся девочки. Алёну не портила даже лёгкая припухлость после вчерашнего алкоголя.

— Хозяин, пить, — шутливо взмолилась Наташа и я улыбнулся. Она всегда была девчушкой-веселушкой, лёгкой и беззлобной. Наверное, лучшей подруги у моей жены и не могло быть.

Я налил им по стакану воды, вручил, и, дождавшись, пока они утолят жажду, проговорил:

— На правах раненого я прошу завтрака и ухода. Что-то совсем голова разболелась.

И это была правда — в мозгу будто молотом настучали.

— А к нам твоя кошка пришла в кровать. Правда, тяжеловато ещё прыгает, но немудрено, после операции она. Такая ласковая! — чтобы скрыть неловкость, сказала Алёна.

— Да? А я и не заметил, — буркнул я и посмотрел на предательницу в розовой попоне. Та улеглась на свою подстилку у батареи и прикрыла глаза.

Усевшись у стола, с удовольствием наблюдал, как мои гостьи шуршат на кухне. Через полчаса на столе была шкворчащая яичница с беконом, салат и бутерброды с тунцом. Вроде все продукты покупал я, но вот так накрыть и приготовить не смог бы никогда.

С удовольствием поев домашней еды, я окончательно расслабился. Девочки тоже вроде не проявляли признаков беспокойства и спокойно болтали, допивая по второй порции кофе.

— Данила Олегович, — по старой студенческой привычке позвала меня Наташа. — А чего ты в Самару вернулся?

Я задумался. Надо сказать правду — иначе они и слушать не станут. Думают, что я не знаю об их девичьей хитрости — одна выспрашивает, а другая слушает и наблюдает за невербаликой.

— Есть тут важное дело по работе, которое нужно решать лично, — искренне сказал я. — Ну и семейное дело тоже есть, — и я быстро взглянул на Алёну.

— Какое? — не оставила Наташа.

— Личное. С Алёной хотел встретиться и прощения попросить.

Тут уже Наташа стушевалась и замолчала. Думала, буду юлить?

— Жизнь со временем учит понимать, что в ней было настоящего, а что… нет. И иногда хочется расставить все точки над i. Просто посмотреть в глаза человеку, о котором думал последние десять лет.

Я специально не смотрел на Алёну, беседуя так, будто в комнате есть только её подруга. Впрочем, это ещё вопрос, чья она подруга. С самого знакомства мы с Наташей общались легко и непринуждённо — и частенько она вставала на мою сторону. Но всё это было в прошлом — после того раза, как я сбежал от Алёны в красивую холостую жизнь, пощады от неё ждать не приходилось.

— Давайте вы не будете говорить обо мне так, будто меня здесь нет! — резко оборвала мои мысли Алёна и продолжила: — Что за дело у тебя? Это из-за него ты… ранен?

— И да, и нет. Я действительно ездил вчера в Ленинский район к одному человеку на встречу. Но не нашел его и уехал ни с чем. А по пути меня развернуло на мокрой трассе и вот, — я показал рукой на голову и сделал страдальческий вид. — Теперь мы с Бусей оба раненые.

Кошка даже мяукнула в ответ со своего места.

— Точно, Буся! Ты ей обрабатывал рану? — вскочила Алёна и пошла к раковине помыть руки.

— Нет, а надо было? — удивился я.

— Конечно! Тебе что, не говорили? — возмутилась она и пошла искать аптечку по полам шкафа.

— Ээ, ну, наверное, говорили, — неуверенно начал я.

— Ну ты мне хлоргексидин оставлял! Значит, надо, — развивала деятельность Алёна, а я понял, что она прячет за лихорадочными действиями нервозность.

Девочки вскочили и ринулись к кошке, которая, к своему несчастью, ещё не могла бегать. В минуту животное было распластано на подстилке, попона снята, и две головы — одна белокурая, другая каштановая — склонились над раной.

— Невский, с ней что-то не так! — встревоженно позвала Алёна. — Шов мокрый и припухлый! Так точно не должно быть!

Я подошёл и глянул на соломенно-жёлтое пузико с большим синим пятном по центру. Шов и вправду выглядел странно. Коричневая жижа увлажнила сбритую шерсть, и кожа вокруг шва отекла и стала болезненно-розового цвета.

Схватив смартфон, я набрал ветклинику, где Бусе делали операцию, и получил инструкции срочно приезжать. Достал переноску, пока девочки завязывали попону обратно упирающейся от страха кошке, и начал искать ключи от машины. И запоздало понял, что я теперь лишился колёс. По крайней мере, на какое-то время.

Внезапно волной накатила усталость. Всё как-то сразу навалилось — проблемы с клиентом, авария, возня с кошкой. Какие-то мелкие неурядицы, а из колеи всё равно выбивают. Опять начинала побаливать голова, и я запоздало подумал о том, что, наверное, нужно менять повязку.

Я присел на табуретку и опустил голову вниз.

— Что, болит? — участливо поинтересовалась Наташа, пока Алёна запихивала негодующую Бусю в переноску.

— Ага, — пробормотал я. — И такси надо вызвать, машина же не на ходу.

— Точно! — вздохнула Наташка и принялась тыкать в приложение, подыскивая машину по вызову. Ехать было недалеко, но тащить несчастную кошку в переноске по осеннему холоду было негуманно.

— Хорошо, я займусь твоей кошкой и после ветеринара верну обратно, — вздохнула Алёна и схватила переноску первой. — Но на этом всё. Моя помощь будет считаться оконченной.

Я кивнул, не в силах спорить с ней. Сначала нужно подлечить голову, а уже потом предпринимать следующие шаги. На сегодня побед достаточно.

***

Кошку после обеда вернула одна Наташа — сказала, что у Алёны появились какие-то срочные дела, и она уехала домой после ветеринарки. Ну что ж, спасибо и на том, что не оставили Бусю в клинике — мол, сам забирай.

Остаток воскресенья прошёл скучно. Голова побаливала, и таблетки, выписанные в приёмном отделении, слабо помогали. В этом вынужденном вакууме я понял, как сильно привык занимать голову постоянными делами. Если выпадала минутка отдыха — включал музыку и очередной боевичок, а может даже и подкаст с каким-нибудь крутым юристом.

Было невыносимо скучно просто смотреть на часы и ждать, когда же минутная стрелка перевалит за двенадцать, а потом ещё и ещё. Смотреть ничего не мог, глаза тут же слезились и горели. Да уж — хочешь наказать юриста, лиши его возможности читать.

Мысли против воли возвращались к вопросу Наташи. Зачем я на самом деле вернулся в город? А я и сам не знал — это было что-то нерациональное. Я ухватился за возможность уехать из города, где всё вдруг стало чужим.

Холодная гладь каналов и вечная сырость. Наступающая осень предполагала, что совсем скоро в Питере наступит неофициальная полярная ночь. Это когда рассветает в десять утра, а темнеет в четыре часа дня. И ты проводишь свой день в офисе под лампами, практически не видя дневного света.

Когда ты молод и полон надежд, ты подпитываешься от неоновых вывесок баров и паров алкоголя, представляя себе, что зима в северной столице создана для тусовок. Ночами ты пьёшь, танцуешь, перемещаешься из бара в бар, цепляешь девочек, везёшь их на чью-то квартиру, где собираются небритые гитаристы и андеграундная публика, из которых ты знаешь ровно трёх человек. А наутро свежий и подтянутый идешь на работу, с нетерпением ожидая вечера. Хорошенькие секретарши строят тебе глазки, а ты таскаешь им шоколадки.

Потом сам становишься руководителем и при первых же признаках наступления осени в Питере летишь в жаркие страны. Греться, впитывать болезненно-серой кожей ультрафиолет и заливать в себя литры свежевыжатого сока и не только.

Я ненавидел зиму в Питере так же сильно, как и температуру 37,2. Она скребёт тебя изнутри, как вирус, и не даёт вздохнуть. Низко висящие тучи над городом давят на черепушку, а серость под ногами хлюпает с противным звуком и заставляет морщиться — потому что минуту назад ты начистил ботинки до блеска, а теперь всё зря.

И ни витые лампы в Пушкинском стиле, ни пастельно-одинаковые фасады исторических зданий, ни клумбы и кирпично-красный песочек дорожек не спасают от этой хмари. Ветер в лицо, моросящий дождь и отсутствие солнца ускоряют неудачи в твоей жизни, если ты уже вступил на их путь.

Неудачи начались со Снежаны. Эта холёная красавица, у которой папа служил в прокуратуре, с самого начала казалась мне удачным приобретением. До неё я уже обжигался — в первом браке с Алёной, во втором — с Кариной.

Снежана была похожа на меня: она занималась своей карьерой и не парила мне мозги, как Карина. Она тоже была красива и ухожена: загорелая кожа, худое полированное тело, эпиляция, маникюр, безупречный вкус во всём. Она не сильно рвалась замуж, но я настоял. Отчего-то меня никогда не устраивали отношения на один день — всех своих женщин я тащил в ЗАГС, да они и не сопротивлялись.

Вот только зачем? Над этим вопросом я никогда не задумывался, но сейчас понял, как мало я понимаю об отношениях с женщинами и о своей роли в них.

После того, как от меня ушла Снежана, на работе начались проблемы. Один из бывших клиентов, чьё дело я проиграл ещё на заре карьеры, вышел на свободу и начал мною интересоваться. В самом начале, пока я не остановился на земельном праве окончательно, то брался за любые дела, кроме уголовных. В том числе и за заведомо проигрышные — просто я тогда об этом не знал. Посадили того клиента за другое, но ключевым стал суд, который проиграл я — и его признали виновным в экономическом преступлении в сфере недвижимости. Позднее у него отжали бизнес, подставили и упекли на нары — и всё это время он, оказывается, винил во всём меня.

Пришлось спешно собирать вещи и скрываться. Пока я работал удалённо в тихом загородном домике своего партнёра Санька Богданова, в питерской квартире произошёл потоп: прорвали старые трубы канализации и дерьмо всего дома вылилось аккурат на моём этаже.

Устранение последствий заняло кучу времени и ещё больше денег, но почти все мои вещи были испорчены безвозвратно, а стены пропитались запахом говна.

— Тебя кто-то сглазил, Даня, — выпалил мне Богданов, когда сообщал о произошедшем. — Ты бы там это… к бабке, что ли, сходи. Или к батюшке в церковь. Таких совпадений не бывает!