До встречи в прошлых жизнях

— Да пошёл ты! — беззлобно ругнулся я и рассмеялся. — Просто это говённый старый фонд подложил мне такую свинью. А ты мне всё пел в уши: центр, центр, бери квартиру, пока не подорожало!

Саня поржал ещё немного, каламбуря насчет дерьма в моей жизни, и повесил трубку. Я же второй раз за день вспомнил об Алёне. В тот раз, когда я ушёл от неё впервые, в съемной питерской квартире, куда я привёл Карину — мою вторую жену — тоже прорвало трубы и нас по колено затопило горячей водой. Чудом мы не обварили ноги посреди ночи, а разгребать это всё пришлось вручную.

Когда я бросил Алёну во второй раз — то попал в сильную аварию, где чудом остался жив. Но ключица, сломанная тогда, до сих пор ныла в сырую питерскую погоду и напоминала о себе.

А в этот раз позвонила мама и сказала, что умер мой дедушка и нужно приехать, чтобы похоронить и разобрать его дела. Вступить в наследство, разобрать его вещи. Никого у дедушки, кроме нас с мамой, уже не осталось.

Тут же в конторе нарисовалась задача убедить некоего колхозника продать нам землю под стройку, и Богданов перевесил её на меня. И в ту же ночь мне приснилась Алёна — такая, какая она была в день нашей свадьбы. Нежная, тонкая, юная. От неё захватывало дух и тело сходило с ума, желая каждую минуту трогать её, целовать и обладать целиком, без остатка. Я вдруг почувствовал нечеловеческую тоску и желание её увидеть. Приехать и взять нахрапом — по старой памяти. Знал, верил, что помнит и любит. Такая любовь не проходит бесследно — а, значит, я смогу её разбудить. Настало время наладить свою жизнь и перестать бегать, как бешеный заяц. И Алёна — единственная женщина из всех, кто до сих пор будоражил во мне чувства и заставлял биться сердце чуть быстрее.

И осмыслив всё это, я сам себе задал вопрос: так зачем я приехал?

Глава 17

Неаполь, Италия

Лето 1926 года

— Лаура, пожалуйста, сосредоточься, — донёсся до меня голос Анджело. Он раздражённо смотрел на мои попытки сосчитать столбиком цифры в бухгалтерской книге. Но непослушные закорючки плясали перед глазами и никак не хотели сходиться с контрольными суммами, записанными у него в отдельной тетрадочке.

Несмотря на раздражение, выглядел Анджело расслабленно и непринуждённо. Белая рубашка была небрежно расстёгнута в вороте, обнажая загорелые ключицы. Закатанные рукава держались на локтях, открывая взору мускулистые руки, покрытые длинными чёрными волосами. Они были засунуты в карманы брюк, обманчиво простых, но великолепно сидящих на его ягодицах. Анджело Марино смотрел в открытое окно и курил, но я знала, что он цепко следит за моими перемещениями по комнате.

В гостиной было жарко — собственно, потому что на улице стояло знойное лето и обливаться потом было обычным делом. В углу сидела моя милая Нонна со стопкой шитья: она служила мне дуэньей и гарантировала, что я могу безопасно находиться с посторонним мужчиной в одной комнате.

Но у этого мужчины и в мыслях не было рассматривать меня как объект страсти. Он хотел избавиться поскорее от нашего урока и рвануть к морю: мне казалось, что я могу читать его мысли. Вот он еле слышно вздохнул, подавляя зевок, и выкинул окурок в окно. Внизу было шумно — рабочий день кончался, и из порта группками возвращались усталые грузчики.

Были слышны голоса мальчишек, игравших в ножички, и крики разносчика, который предлагал вкусные лепёшки. У него сейчас самое удачное время — голодные работяги не всегда доходили до дома, где у многих не было никакого ужина. Они закидывали в себя ароматные лепёшки с сыром у старого Джузеппе и шли играть в кости во двор. Те, кто побогаче, шли пить в таверну и дожидаться вечерних танцев.

— Лаура! — окрик Анджело вырвал из задумчивости и я послушно уткнулась в свой листок. Огрызок химического карандаша уже окрасил кончик языка, и я, немного повеселев, покрасила им губы. Пусть будут красные, может, тогда он обратит на меня внимание по-настоящему?

Дурацкая бухгалтерия, она надоела мне хуже горькой редьки! Мать настояла, чтобы я училась на реальных книгах одной из её лавок, и Анджело, как самый главный по финансам в семье, должен был учить меня всему, что знал сам. Но пока дальше контроля расходов и доходов мы не дошли. Цифры никак не хотели мне подчиняться, и я нередко плакала над тяжелыми расходными книгами, каплями размывая свежие чернила.

Я всхлипнула и подавила звук, испугавшись, что Анджело снова назовёт меня маленькой девочкой. Он не замечал, как я выросла за последний год! Мать уже купила мне новые бюстгальтеры — первые, аккуратные и красивые. Моя грудь полностью заполняла чашку и я втайне гордилась тем, что уже доросла до них. Я тщательно затягивала пояс на тонкой талии и выбирала для платьев самые тонкие ткани — так, чтобы он видел каждый изгиб моего тела. Но проклятого Анджело интересовала только бухгалтерия!

— Ну давай, bambino, покажи, в чём у тебя сложность? — Анджело двигался бесшумно, и я даже не сразу поняла, что он уже стоит за моей спиной и поглядывает на листок со столбцами цифр.

Я вздрогнула и выронила карандаш.

— Сам ты bambino! — возмутилась я и вскочила. — Я устала! Даже грузчики уже идут с работы, а ты всё меня мучаешь!

— Мы не занимаемся даже часа, Лаура. Мать будет недовольна! — укоризненно сказал Анджело, и в его голосе слышалось только усталость от такой бестолковой ученицы, как я.

— К чёрту мать! — горячо сказал я и добавила: — Только не говори ей!

И я сложила ладошки в умоляющем жесте, повернувшись к Анджело и оказавшись с ним лицом к лицу: он был высок и моя макушка едва ли доставала ему до носа.

— Ну пожалуйста! — состроила я забавную рожицу и быстро чмокнула его в щёку. — Не выдавай меня, и я обещаю, что к следующему уроку всё досчитаю!

Анджело посмотрел на меня усталым взглядом и ничего не ответил. Выразительно глянув на Нонну, которая шила и делала вид, что не заметила моей шалости, он взял со стула шляпу, перекинул через локоть пиджак и резвым шагом спустился с лестницы, куда вела открытая дверь: так было хоть какое-то подобие сквозняка.

Я подбежала к окну и проводила его лёгкую фигуру внимательным взглядом — ни разу не оглянувшись, он быстро шёл по улице в сторону порта. Зачем ему туда? Неужели снова выведет яхту и уедет, взяв на борт девиц лёгкого поведения?

Почувствовав, как кровь прилила к щекам, я отвернулась и со злорадным удовольствием захлопнула книгу. К чёрту бухгалтерию!

Подняв шляпку, я танцующей походкой пролетела мимо Нонны и кубарем скатилась по лестнице.

— Куда поскакала? — донеслось до меня эхо её голоса. — А ужин? Мария приготовила пасту с мидиями и помидорами!

— Я на улице поем, — крикнула я ей с первого этажа. — Ты знаешь, я не люблю мидии!

— Неприлично молоденькой девушке вроде тебя есть на улице! — назидательно проговорила Нонна, перегнувшись над перилами. Её тучное тело тоже изнывало от жары, о чем красноречиво говорили мокрые полукружья подмышек на просторном платье. — Вернись!

— Я ушла-а-а, — пропела я напоследок и выскочила на улицу, пока меня не остановил кто-то ещё.

Матери сегодня не будет, она уехала в дальнюю провинцию по делам семьи, и я наслаждалась редкими моментами свободы. Сегодня можно будет не только поесть в таверне, но и сбегать на танцы! Побыть простой итальянской девушкой и забыть, в какой семье я выросла. Свобода!

Жара плотным одеялом накрыла меня на улице. Всё же толстые каменные стены дома сохраняли хоть какую-то прохладу, а здесь не спасало ничего, кроме редких порывов ветра с моря. Да и тот, долетая до центра города, успевал нагреться и дул теплом, как из печки.

Но в голове рефреном пело «Свобода! Свобода!» И я поскакала мимо чумазых мальчишек и торговца Джузеппе туда, куда рвалась душа — на Пьяцца Дель Плебисцито, туда, где с наступлением ночи начиналась настоящая жизнь.

В крошечной сумочке, надетой через плечо, было достаточно денег, чтобы гульнуть как следует. Может быть, я даже встречу там Розу — самую красивую девочку в школе, которая уже второй год гуляла на Виа Толедо и даже цепляла там парней. Все остальные ей завидовали, но никто не обладал её свободой.

У Розы не было матери, а её отец днями и ночами пропадал на работе, давая дочери полную свободу действий. Местные мальчишки шептались, что Роза уже давно не девушка и путь ей уготован один — на панель. Но я не хотела этому верить, потому что она была неизменно добра и мила к остальным, а сердце её было открыто для всех.

Из открытых дверей уличных кафе доносились дразнящие ароматы еды: острого чесночного соуса для креветок и кислого запаха томатной пасты с базиликом, сливочного тягучего расплавленного сыра и сладковатого запаха ледяного лимонада.

Столики, вынесенные на улицу и поставленные под выгоревшие на солнце зонтики, были заполнены наполовину. Я ещё помнила времена, когда они пустовали, потому что у итальянцев не было денег, чтобы сидеть здесь и есть за деньги. Каждая вторая хозяйка умела готовить не хуже поваров в этих кафе, были бы продукты. И посиделки за столиками заменили совместные ужины внутри тесных двориков.

Пока женщины накрывали на стол и гремели посудой, мужчины резались в домино и шумно смеялись, смоля самодельные папиросы. Я сама участвовала в таких застольях, где собиралась вся наша семья. Мать всегда сидела во главе стола, а остальные жители нашего большого дома боялись и нос высунуть на улицу, пока во дворе шумели «эти каморра».

Сейчас же нарядные женщины и чисто одетые мужчины лакомились горячей пиццей с тягучим сыром и запивали домашним вином из глиняных кувшинчиков, запотевших от капель воды. Тут же рядом чумазые беспризорники, как голодные воробьи, сидели у обочины, поджидая момент, когда гости расплатятся и уйдут. Стайками налетая на стол, они хватали оставшуюся еду — если таковая была — и запихивали чёрными от пыли пальцами в рот.

Контрасты Неаполя давно уже не удивляли меня. Раньше, когда я была ребёнком, я тайком таскала куски хлеба на кухне у Марии и притаскивала детям с улицы — видеть голод в глазах им было невыносимо. Но мать объяснила мне, что жалость не приводит ни к чему хорошему. И нужно давать людям не рыбу, а удочку. Тогда я научила их искусственно пускать слезу и петь жалостливый псалом из Библии, чтобы они могли качественнее попрошайничать.

Солнце, нещадно палившее весь день, начинало клониться к закату. Местами оно уже спряталось за высокие башенки некоторых домов, а тени от деревьев удлинились и делали дорогу приятной, отбрасывая на каменную улицу кружевную тень листвы.

Нос привёл меня к Марио — трактирщику, который по утрам и вечерам продавал пиццу на вынос, и прилавок его помощника стоял прямо на узкой улице. Здесь не было места для столиков — улица в ширину составляла не больше двух метров и считалась одной из самых старых в Неаполе. Перед прилавком уже скопилась небольшая очередь — потому что Марио готовил самую вкусную пиццу на Виа Дей Трибунале.

Отстояв очередь и получив свой конвертик со сложенной вчетверо пиццей, я с наслаждением вонзила в неё зубы и тут же отдёрнула руку — лепёшка была невыносимо огненной и оттого ещё более желанной. Солоноватый вкус оливок и сливочный вкус расплвленного сыра наполнили рот и я застонала от удовольствия. Намного лучше, чем корпеть над бухгалтерскими книгами.

В сумочке ещё оставались деньги на лимонад и мороженое, и я довольно быстро расправилась с пиццей, стараясь не запачкать белое платье. К вечеру ветерок усилился, и мне пришлось завязать шляпу под подбородком, чтобы она не улетела. Толпы людей заполнили узкие улочки, и кровь в моих жилах начала течь быстрее.

Но, выйдя она Пьяцца Дель Плебисцита, я разочарованно вздохнула. Шум и крики толпы был вызваны не весельем, а очередным скучным собранием сторонников Муссолини. На помосте выступал тучный громкоголосый мужчина, вокруг и позади него волновались красно-зелёные флаги. Толпа внимательно его слушала, а в некоторых местах мужчины ревели и потрясали кулаками.

— Италия — наследница Древнего Рима! — орал толстяк, и люди одобрительно гудели. — Мы достойны звания Империи!

Опять эти крикуны, — раздражённо подумала я. Из каждого угла орут про этого Дуче, ну что за скучные люди! Скорее бы уже закончили свой митинг и начали вечерние развлечения!

Я обошла площадь в поисках мороженого, но всех торговцев как ветром сдуло. Странно. Но возвращаться домой — глупо. Ещё глупее ждать тут, слушая эти непонятные лозунги. Пойду к дому Розы — если кто сегодня и поможет мне развлечься, то это она. Душу наполнило предчувствие скорого веселья.

***

Вечеринка было в самом разгаре. В шумном ресторане было душно — но я всё равно танцевала и веселилась от души. Ночь уже опустилась на Неаполь, но летом она хоть и короткая, но кажется, что бесконечная. Я кружилась в весёлом танце вместе с Розой, и за нами наблюдали четверо её друзей. Они сидели за столиком в углу, где щедрой рукой было разлито красное вино по бокалам и на тарелочках нагревались недоеденные пирожные.

Роза была красива той знойной красотой, которой славятся неаполитанки. Смуглая кожа её рядом с моей казалась сильно загорелой, да так оно и было. Это меня мама берегла от солнца и заставляла носить шляпы, Роза же была дитём улиц. Тонкий гибкий стан, две толстые косы так и взлетали, когда она кружилась в танце. Её полные губы то и дело смеялись, и я завидовала их цвету тёмного коралла, который не требовал никакой помады.

Я же по сравнению с ней казалась себе слишком домашней и слишком невзрачной. От отца мне достались синие глаза и бледная кожа, что было нетипичным для наших женщин. И я чувствовала себя бледной молью, недостаточно красочной для этого праздника жизни.

Находиться в ресторане вот так, без Чезаре и в компании молодых мужчин, было для меня в новинку. Мать пришла бы в ужас, если бы увидела меня здесь. Она тщательно отгораживала свою единственную дочку от реального мира и постоянно напоминала, кто я есть. Но так хотелось вырваться из тисков её дома и опеки, что мне это, наконец, удалось.

И сейчас, чуть хмельная от вина и танцев, я пыталась почувствовать себя счастливой, но ощущала только смутную угрозу и неприятное сосущее сомнение внутри тела, что поступаю неправильно.

Старая Нонна наверняка волнуется, а Чезаре уже оббегал все улицы, чтобы найти меня. От тотальной облавы меня спасает только отсутствие в доме матери и толика везения.

— Роза, — я дёрнула подругу за рукав и потянула её к столику. — Давай уйдём отсюда! Мне пора домой!

Хмельная Роза взглянула на меня и кивнула:

— Хорошо, я уже тоже хочу в место, где потише. Давай мы проводим тебя до дома и дальше пойдём развлекаться сами, — простодушно сказала она, а я почувствовала благодарность к ней. Мне на минуту показалось, что она поднимет меня на смех и откажет, но Роза была выше этого.

— Тогда пошли! — и я потянула её к выходу, но подруга кошкой рванулась к столику, чтобы позвать своих друзей.

На улице наконец-то стало прохладно. Свежий воздух остудил разгорячённое лицо и позволил отдышаться. Из дверей ресторана шумной толпой вывалилась Роза с мужчинами, и мы медленно пошли по площади в сторону дома.

Один из мужчин — кажется, его звали Робертино, словно невзначай приблизился и приобнял меня. Я удивлённо на него посмотрела, но руку не убрала. Украдкой разглядывая лицо парня, я отмечала, что он высок и слегка сутулится, словно стесняется этого. У него не было горделивой осанки, как у Анджело, а штанины его брюк в самом низу были припорошены пылью. Кожаные туфли давно не знали крема и были изрядно изношены. Анджело никогда бы не позволил себе одеть такие!

Но сам парень был приятным — он белозубо улыбался и оказывал мне знаки внимания. Через несколько минут мы мило шутили и до самого дома я разговаривала в основном с ним. Роза с другими парнями чуть подотстали и тоже вели себя потише.

Я слышала, что чернорубашечники и милиция Дуче по ночам патрулирует улицы и всех, кто нарушает порядок, забирает без разбора. А попасть в их поле зрения — значит, очутиться под тотальным надзором. Заставят вступить в профсоюз, если ты работаешь, или пойти в какую-нибудь общественную организацию, где будут промывать мозги и заставлять заниматься полезной социальной работой. Мне и в школе хватало пропагандистских речей и общественной нагрузки.

К моменту, когда подошли к моему дому, там горели все окна. Я хотела быстро взлететь по лестнице и тайком пробраться в комнату, но у меня это вряд ли получится. Повернувшись, чтобы махнуть на прощание рукой, я почувствовала, как Робертино схватил меня за предплечье, подтянул к себе и поцеловал. Причём сделал это не как смущённый юнец — он уверенно просунул свой язык в мой рот и несколько мгновений там шуровал. Фу!

Мне захотелось прополоскать рот после такого, и я с силой его оттолкнула, а потом влепила пощёчину, которой он не ожидал. Я почувствовала, как на лице застыло выражение брезгливости, а я вытерла рот тыльной стороной руки.

— Ты что! — бросилась к нему Роза, удерживая от ответного удара в мою сторону. — Ты разве не знаешь, чья она дочь? Успокойся! Нашёл, к кому с поцелуями лезть!

Потрясённый Робертино всё ещё держался за щёку, а потом поглядел на меня и сплюнул на землю:

— Коли такая чистоплюйка, сидела бы дома! Чего с нами попёрлась? И мне плевать, чья ты дочь, но за удар ты мне ответишь!

Роза зашикала на него и принялась что-то объяснять, я же забежала в дом и попала в руки Чезаре, который спускался по лестнице. Почти расплакавшись от облегчения, я шёпотом попросила у него прощения, а он невидяще рассматривал меня под лампой угрожал убить любого, кто посмеет довести меня до слёз.

Но плакала я не от того, что меня кто-то обидел. Мне было жаль первого поцелуя, который украл этот грязный Робертино. Я хранила его для Анджело.

Гл