Читать книгу Кровавые слезы - гордость семьи (Ани Вебр) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Кровавые слезы - гордость семьи
Кровавые слезы - гордость семьи
Оценить:

3

Полная версия:

Кровавые слезы - гордость семьи

— Да‑нет, хорошо, просто непривычно. А ты почему опять испуганная, что‑то случилось? — и он спросил это так просто, так буднично, будто спрашивал, не холодно ли мне, и в этом простом вопросе было столько незнакомого, столько непостижимого, что я не знала, что с ним делать.

— Всё хорошо, — ответила, стараясь вернуть себе спокойствие, и это «всё хорошо» прозвучало как старая, затёртая монета, которую протягиваешь, потому что другой нет. — Мне просто было скучно, и решила навести порядок, и эта ложь была такой прозрачной, что я сама видела сквозь неё, как сквозь чистое стекло.

— Я уже начинаю радоваться, что в тот день свернул на другую дорогу и снял тебя с моста. Этим поступком я очень многое приобрёл: в доме появилась еда и порядок, — и он сказал это просто, без пафоса, без геройства, как говорят о вещи, которая очевидна, и в этой простоте было больше тепла, чем в тысячах цветных комплиментов.

Мне стало не по себе, и это «не по себе» было не страхом, а чем‑то новым, незнакомым, от чего кружилась голова, как от первого глотка свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Никогда ещё в жизни не слышала комплиментов от мужчины в свой адрес, и это «никогда» было не преувеличением, а сухим, голым фактом, как стена, на которой никогда не висели картины. Не зная, как на это реагировать, застенчиво улыбнулась, и улыбка вышла кривой, неловкой, как первый шаг ребёнка, который ещё не умеет ходить, но уже пытается. Поспешила в свою комнату, и ноги несли быстро, почти бежали, как бежишь, когда слишком много нового обрушилось разом и нужно спрятаться, переварить, привыкнуть. Уйдя с головой в работу, делала вид, что слишком занята, и этот «вид» был таким неуклюжим, таким прозрачным, что я сама себя чувствовала актрисой, которая забыла текст роли. Влад не стал меня тревожить, пошёл заниматься своими делами, и в этом «не стал» было столько деликатности, столько тихого, ненавязчивого такта, что от него стало почти больно — не от обиды, а от того, что такое простое, естественное уважение к чужому пространству оказалось для меня невиданным, небывалым, как снегопад летом. Спустя какое‑то время услышала шум на кухне. Он снова хозяйничал сам, просто удивительно для меня, и в этом «удивительно» было всё: и то, что мужчина готовит, и то, что он не требует, и то, что он делает это спокойно, без упрёков, без вздохов, без «я, значит, работаю, а ты…». Просто удивительно.

Следующий день прошёл почти так же, как и все предыдущие, и в этом «почти» была своя музыка — не громкая, не тихая, а ровная, как гул прибоя, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, пока не прислушаешься. За это время мне так надоело без причины трястись от страха, что я решила поговорить с Владом, и это решение было маленьким, робким шагом, который даёт человек, слишком долго живший в темноте, когда наконец решает открыть глаза, не зная, что увидит. Хотелось расставить все точки над «i» и выяснить, что в этом доме должна делать я, что ему нравится и как мне себя вести, и в этом желании было столько привычной, выдрессированной потребности в правилах, в инструкциях, в чётком списке «делай — не делай», что я сама себе показалась солдатом, который пришёл в новый полк и ждёт устава. Вечером зашла на кухню, пока он пил чай, и чай в его кружке дымился, и пар поднимался ровными, мягкими клубами, как дыхание человека, которому нечего скрывать. И озвучила интересующие меня вопросы, и каждое слово выходило из меня тяжело, как монета из копилки, в которую слишком долго складывали и которая уже не открывается. Он смотрел на меня словно на умственно больную, и в его взгляде не было издёвки, не было снисхождения — было искреннее, глубокое непонимание, как у человека, которому объясняют, что воду нужно пить мокрой.

— Странные у тебя вопросы. Делай что хочешь… то же, что и до этого делала. Я вообще не понимаю, с чего вдруг ты решила меня об этом спросить, — выглядел он крайне обескураженным, и в этой обескураженности было столько простого, безыскусного недоумения, что от него стало почти смешно — он действительно не понимал, а я действительно не могла не спросить.

— Просто боюсь сделать что‑нибудь не то. Вдруг тебе что‑то не понравится, ты будешь ругаться, — и каждое слово в этом предложении было Диминым, не моим, но я повторяла его так давно, что уже не отличала, где кончается его голос и начинается мой, как не отличают воду от воды, когда две реки сливаются в одну.

— Интересно, что мне может не понравиться, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было угрозы, не было яда — было лёгкое, тёплое любопытство, как у человека, которому предложили головоломку, которую он ещё не разгадал.

— Всё что угодно, ну, например, еду пересолю, — озвучила то, за что чаще всего получала от мужа, и это «чаще всего» было не воспоминанием, а шрамом, который ноет не от погоды, а от звука собственного голоса, который произносит то, что привыкли слышать другие.

— Это что, повод для скандала? — его брови поползли вверх, и в этом движении было столько искреннего, неприступного удивления, что оно было похоже на стену, о которую разбивались все мои привычные сценарии, и от этого разбивания было не больно, а странно, как странно, когда ждёшь удара, а тебе пожимают руку.

— Кому как, — задумчиво протянула я, и в этом «кому как» была вся моя жизнь, три года, каждый день, каждый вечер, каждый пересоленный суп, каждый недосоленный, каждый не тот, не так, не вовремя.

— Если не будешь напиваться и приводить кучу народа, можешь делать всё что хочешь, — и он сказал это так просто, так буднично, как говорят «можешь взять чашку из верхнего шкафа», и в этой простоте было столько свободы, что от неё закружилась голова, как от высоты, на которую поднялся слишком быстро.

— И всё? — удивилась, и это «и всё» было не вопросом, а криком, тихим, внутренним, как крик человека, который три года жил в камере и вдруг узнал, что дверь не заперта.

— А что ещё? — ответил вопросом на вопрос, и в этом ответе не было издевательства, не было подвоха — было чистое, непосредственное непонимание человека, для которого свобода другого в его доме — не жертва, не одолжение, а норма, как воздух, которым дышишь, не спрашивая разрешения.

— А что насчёт еды и всего остального по дому? — и голос дрожал, но не от страха, а от чего‑то другого, от предчувствия, которое было похоже на надежду, но ещё не было ею, как бутон, который ещё не распустился, но уже набрал цвет.

— Готовишь ты вкусно…

— Правда? — перебила, не поверив в услышанное, и это «правда» вырвалось так резко, так жадно, что я сама испугалась собственного голоса, в котором звучала не радость, а голод — голод по простому, нормальному слову, которое мне никогда не говорили.

— Правда. Приготовишь — хорошо, нет — я и сам могу, — пожал плечами, и этот жест, простой, безразличный, как пожимание плечами на вопрос «что надеть», был для меня откровением, и от него стало так непривычно, так странно, что захотелось сесть и просто переварить, как переваривают слишком обильную еду после долгого голода. — Всё остальное тоже по твоему желанию.

— Ты сейчас серьёзно? — вытаращила глаза, не в силах поверить в услышанное, и в этих глазах, расширенных, почти круглых, как у совы, которую застали днём, плескалось столько изумления, столько жадного, испуганного неверия, что они были похожи на окно, в которое смотрят из тёмной комнаты на залитый солнцем двор.

— Вполне, — произнёс с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке было столько спокойной, безоружной уверенности, что от неё стало не по себе — не от страха, а от того, что я не знала, как жить в мире, где улыбаются вот так, просто, без задней мысли, без подготовки к удару.

Ну не может быть так всё просто. Как это? Делай что хочешь, и этот вопрос стоял в голове, безответный, как все вопросы, ответы на которые казались слишком хорошими, чтобы быть правдой, и от этого «слишком хорошими» внутри всё сжималось, не от страха, а от чего‑то нового, что я не умела ещё называть, но что было похоже на первые, робкие ростки доверия, которые пробиваются сквозь мёрзлую землю, не зная, заморозок это или весна.


ГЛАВА 9


Влад.

Чем больше я за ней наблюдал, тем отчётливей понимал, что с ней что‑то не так, и это «не так» было не в том, как она двигалась или говорила, а в чём‑то более глубоком, скрытом, как трещина в стекле, которую не видно, пока на неё не упадёт луч света. Постоянно пугается, вздрагивает от каждого шороха, будто её тело живёт по старым, вбитым в него правилам, где любой звук — это сигнал тревоги, а любое движение — предвестник беды. Шарахается от любого моего резкого движения, и в этом шараханье не было ни театральности, ни кокетства — только чистый, животный рефлекс существа, которое слишком долго жило под угрозой. Смущается от комплиментов так, будто ей дарят не слова, а камни — тяжёлые, неудобные, от которых хочется отмахнуться, потому что не знаешь, куда их положить. Складывается впечатление, что Милену держали в заложниках долгое время и били периодически, и эта мысль царапала изнутри, как острый осколок, который никак не удаётся вытащить. Отчётливо это было видно, когда она осела на пол — не грациозно, не нарочно, а так, как оседает подрубленное дерево: резко, безвольно, будто из неё разом выдернули стержень. В тот момент время будто застыло, и я стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия и злости — злости не на неё, а на того, кто научил её так реагировать, кто превратил её тело в набор рефлексов, где любое движение руки означает удар. Не понимаю, как можно поднять руку на такую маленькую, хрупкую девушку, и в этом «не понимаю» была не просто моральная позиция, а физическое отторжение, как если бы кто‑то предложил ударить ребёнка. Ладно бы стервой была, резкой, колючей, такой, с которой нужно держать дистанцию. Так нет же. Милена — хозяйственная, понятливая, старается угодить, трудолюбивая, тихая, спокойная, добрая, нежная, красивая… нежная… скорее всего, ласковая… красивая и нежная. А, это уже было. Таак! Куда меня понесло! Хотяяя… Жениться на ней, что ли? Мысль мелькнула, как случайная искра, вспыхнула и тут же погасла, оставив после себя только лёгкое, почти стыдное тепло. Похоже, у меня давно не было женщины, и от этого пустого места в жизни любая мягкость казалась чем‑то большим, чем она есть. Что‑то меня не в ту степь понесло. Зачем ей я? Наверняка у неё есть более достойный мужик — спокойный, надёжный, тот, кто умеет беречь. Такая просто не может быть свободной. Или может? С другой стороны, был бы кто, Милена не осталась бы у меня. Хотя вдруг что‑то произошло, и он далеко сейчас, и в данный момент помочь некому. Спросить? Нет. Захочет — сама расскажет, а вытягивать слова из человека, который и так слишком долго молчал, — это всё равно что дёргать за нитку, на которой держится его спокойствие. А пока буду наслаждаться моментом, ловить эти тихие, почти незаметные мгновения, когда она не вздрагивает, когда её плечи опускаются чуть ниже, когда в глазах мелькает не страх, а что‑то другое, похожее на доверие. Главное — не привязаться и уж тем более не влюбиться, потому что привязанность — это якорь, а сейчас ей нужен не якорь, а парус, который поможет ей плыть, а не держаться на месте.

Её странные вопросы вообще выбили меня из колеи, и от них в голове звенело, как от удара по туго натянутой струне. Где она жила до встречи со мной? Где можно жить по определённым правилам, где каждое действие выверено, где ошибка — это не промах, а преступление? Лагерь, больница, санаторий… да блин, я даже представить не могу такое заведение, где человека учат бояться собственной тени. В моём мире правила были простыми: работа, дом, сон, иногда — друзья, иногда — кино, иногда — просто тишина. А в её мире, похоже, правила были другими, жёсткими, выточенными из страха, и каждое её движение было попыткой не нарушить их, даже если этих правил уже не существовало. Ладно, поживём — увидим, и эта фраза, простая, почти банальная, вдруг показалась мне самой правильной вещью на свете — не торопить, не давить, дать времени сделать то, что оно умеет лучше всего: сглаживать острые углы, смывать старую краску, обнажая то, что под ней.

Надо спать, завтра на работу, и эта мысль была как якорь, возвращающий меня из лабиринта чужих страхов и своих догадок в привычную, понятную реальность, где утро начинается с кофе, а не с разгадывания чужих тайн. Я потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются на движение, как тело напоминает, что оно здесь, в этой квартире, в этой жизни, и что завтрашний день будет обычным, рабочим, без драм и откровений. За окном тихо шелестел ветер, перебирая листья, как перелистывает страницы книги человек, который не хочет читать, но не может остановиться. В соседней комнате было тихо, и эта тишина была не пустой, а наполненной — наполненной дыханием спящей девушки, шорохом одеяла, тихим стуком её сердца, который я не слышал, но чувствовал, как чувствуют тепло, исходящее от печки в холодной комнате. Я закрыл глаза, стараясь отпустить все эти мысли, как отпускают воздушные шары — пусть летят, куда хотят, лишь бы не тянули вниз. Сон подкрался незаметно, как подкрадывается усталость после долгого дня, и унёс меня туда, где не было ни страхов, ни догадок, ни вопросов, на которые не хочется знать ответов.


Милена.

Влад ушёл спать рано, и его шаги стихли в коридоре, тихие, ровные, как шаги человека, который не крадётся, а просто идёт, и от этой ровности стало почти спокойно — не до конца, не до настоящего покоя, а до того состояния, когда тело перестаёт держать оборону и отпускает, как отпускают натянутую верёвку, которая слишком долго была привязана. Я решила приготовить завтрак и обед ему с собой с вечера, чтобы не вставать с утра, и в этом решении было что‑то новое — не страх, не повинность, а что‑то похожее на заботу, тёплое, добровольное, как прикосновение, которое делаешь не потому, что должны, а потому, что хочешь. Руки привычно скользили по кухне: резали, мешали, раскладывали, и каждый жест был спокойным, выверенным, и в этом спокойствии было что‑то такое домашнее, такое настоящее, что от него защипало в глазах — не от боли, а от того, что я впервые за три года готовила не из страха, а из чего‑то другого, чему ещё не знала названия. За эти пять дней я немного под расслабилась, и это «под расслабилась» было крошечным, едва заметным сдвигом, как первый росток, который пробивается сквозь мёрзлую землю, — его почти не видно, но он есть, и от него веет чем‑то тёплым, весенним, чему ещё только предстоит стать. А после вечернего разговора совсем выдохнула, и этот выдох был таким полным, таким глубоким, будто лёгкие наконец расправились после долгого, мучительного сжатия, и воздух хлынул внутрь, свежий, живой, и с ним пришло что‑то новое — не радость, не покой, а просто отсутствие страха, и от этого отсутствия стало так хорошо, что захотелось плакать. К хорошему, оказывается, привыкаешь слишком быстро, и в этом «слишком быстро» был не упрёк себе, а тихая, осторожная радость, смешанная с таким же тихим, осторожным страхом, потому что хорошее всегда казалось временным, как тёплый день в октябре, который может в любой момент смениться морозом. Только живя у Влада, я стала дышать полной грудью, и это «полной грудью» было не метафорой, а реальностью — воздух входил глубоко, до самого дна лёгких, и каждый вдох был маленькой, незаметной победой над тем, что сжимало меня изнутри три года. Иногда страх берёт верх, но уже всё реже и быстрее проходит, и в этом «реже» и «быстрее» было что‑то похожее на выздоровление, когда боль ещё возвращается, но уже не та, не такая давящая, не такая безысходная, и ты знаешь, что она уйдёт, просто нужно перетерпеть. Влад очень хороший человек, и в этом «очень хороший» не было преувеличения — было простое, ясное, как стакан чистой воды, осознание, что доброта существует, что она не выдумка, не сказка, а реальность, которая живёт в соседней комнате, готовит бутерброды и не поднимает руку. Жаль, что мы не встретились раньше, и эта мысль была тихой, ненавязчивой, как дуновение ветра в открытое окно, но от неё стало больно — не от потери, а от того, что могло быть, если бы жизнь сложилась иначе, если бы я не свернула на ту дорогу, не встретила Диму, не прошла через всё то, что сделало меня такой, какая я есть. Он мне глубоко симпатичен, я даже могла бы его полюбить, и это «могла бы» было не признанием, а тихой, почти стыдной мыслью, которую я гнала, как гонят муху, которая садится на лицо, — не потому, что неприятна, а потому, что не вовремя, не к месту, не по чину. Только вряд ли нужна ему, и эта мысль была холодной, отрезвляющей, как вода, которую плеснули в лицо. Таких мужчин мало и разбирают их быстро, как спелые плоды, которые срывают первыми. А что скажет его девушка, когда увидит меня в его квартире? Интересно, какая она? Сильно ревнивая? Наверное, очень красивая, и в этом «наверное» было столько привычной, выдрессированной приниженности, что от неё повеяло знакомым холодом — я уже заранее уступала, заранее отступала, заранее готовила себе место в тени, как готовят место на обочине для той, кому не суждено ехать в машине. Трудно будет объяснить, что я здесь просто живу. Не хотелось бы создавать ему проблем, и в этой заботе о чужом спокойствии было столько старого, въевшегося, привычного — всю жизнь я беспокоилась о чужом комфорте, о чужом мнении, о чужих чувствах, а о своём — нет, о своём как‑то не доводилось.

Следующим утром Влад с работы не вернулся, и это «не вернулся» упало в тишину квартиры, как камень в стоячую воду, и круги пошли, расходящиеся, тревожные, нарастающие. Сначала думала, задерживается, и эта мысль была успокаивающей, как детская отговорка, в которую веришь не потому, что она правдоподобна, а потому, что альтернатива страшнее. Потом решила, что он у девушки своей, и в этом «решила» было больше надежды, чем логики — если у девушки, значит, всё хорошо, значит, он просто не пришёл, а не смог. К вечеру стала беспокоиться, и беспокойство разрасталось, как тень, которая к вечеру становится длиннее, темнее, и не спрятаться от неё, не убежать, потому что она — твоя. Не спала всю ночь, и эта бессонница была не той, первой, тёплой, наполненной мыслями, а другой — тяжёлой, изматывающей, в которой каждый час тянулся, как резина, которую растянули до предела и которая вот‑вот лопнет. Тьма за окном стояла плотная, непроницаемая, и фонарь, который обычно мигал ровным, спокойным жёлтым светом, казался далёким, равнодушным, как глаз, который смотрит, но не видит. К утру места себе не находила. Наматывала круги по квартире, и шаги гулко отдавались в тишине, как удары маятника, который не знает пощады, и каждый круг был одним и тем же: от окна к двери, от двери к кухне, от кухни к окну, и в этом хождении было что‑то звериное, как мечется в клетке зверь, который чует, что что‑то не так, но не может понять, что именно. Не знала, чем себя занять, и в этом «не знала» было столько растерянности, столько беспомощности, что я сама себе казалась ребёнком, потерявшимся в толпе, который стоит и смотрит, как чужие ноги проходят мимо, и никто не останавливается. Вдруг что‑то случилось, и эта мысль вспыхнула, как молния, — яркая, ослепляющая, и после неё осталось тёмное, гудящее пятно страха, которое не отпускало. Я задумалась, и в этом «задумалась» было что‑то похожее на пробуждение — не от сна, а от оцепенения, в которое меня вгоняла привычка не задавать вопросов. Боже, я просто дура! Несусветная. Правильно Дима говорил: я ни на что не способна, и эти слова, Димины, чужие, но такие привычные, что уже казались своими, прозвучали внутри, как удар хлыста, и я вздрогнула, и этот вздрагивать было знакомым, отработанным, как рефлекс, который не спрашивает разрешения. За пять дней не узнала о Владе ничего. Совсем ничего! Где работает? Номер телефона? Даже фамилии не знаю, и каждое «не знаю» падало внутрь, как камень в колодец, и эхо возвращалось, гулкое, насмешливое, и в этом эхе звучал Димин голос, который говорил: «Видишь? Я же говорил», и от этого голоса стало тошно, не от страха, а от того, что он жил во мне, как заноза, которую не вытащить, как голос, который не отключить.

Стала корить себя последними словами, и каждое слово было острым, как лезвие, и каждое резало, и я резала себя ими, не жалея, потому что привыкла не жалеть, потому что меня не учили жалеть себя, а учили винить. Переступив через рамки приличия, отправилась обыскивать его комнату, и в этом «переступив» было столько отчаяния, столько лихорадочной, жадной потребности знать, что стыд отступил, как отступает всё, когда страх берёт верх. Комната была аккуратной, прибранной — моей же уборкой, и вещи лежали на своих местах, спокойные, неподвижные, как будто в них не было тайн, но я знала, что тайны есть, потому что в каждой чужой комнате есть то, что не показывают, как в каждом чужом доме есть дверь, которую не открывают. Через полчаса нашла копию паспорта, и пальцы дрожали, когда разворачивали бумагу, и бумага шуршала, как осенний лист, и в этом шуршании было что‑то тревожное, как шёпот, который не разбираешь, но чувствуешь. Ижевский Владислав Михайлович, двадцать восемь лет, и каждое слово, каждая буква в этом паспорте была кусочком мозаики, которую я слишком долго не собирала. Прописка совпадает с адресом этой квартиры, и от этого совпадения стало чуть спокойнее — по крайней мере, он не чужой в этом доме, не случайный, а свой, и квартира — его, и это значило, что я не у незнакомца, а у человека, у которого есть имя, фамилия, возраст, прописка, — у человека, который существует не только в моём восприятии, но и в документах, в реальности, в мире. Номер телефона так и не узнала, и это «не узнала» было последним, что осталось, последней ниткой, которая оборвалась, и от этого обрыва стало пусто, как пустеет комната, когда из неё выносят всё, даже воздух. Что делать, так и не придумала, и в этом «не придумала» было столько знакомого, столько привычного, что захотелось сесть на пол и не вставать, потому что когда ты не знаешь, что делать, и никто не говорит тебе, что делать, ты сидишь, как сломанная игрушка, которую забыли завести. Остаётся только сидеть и ждать, и это «сидеть и ждать» было самым мучительным, самым изматывающим, потому что ждать — значит не знать, а не знать — значит бояться, а бояться — значит снова быть там, где я была три года, в том тёмном, сыром подвале, из которого, казалось, уже выбралась. Ещё нужно купить новый телефон и когда Влад появится, обменяться номерами. Чтобы в таких случаях знать, где искать. Ну или хотя бы быть уверенной, что с ним всё хорошо, и в этом «хотя бы» было столько тихой, робкой потребности в простом, нормальном человеческом спокойствии, что от него стало больно — не от самого слова, а от того, что мне нужно было учиться заново тому, что для других было естественным, как дыхание.

Не теряя времени, собралась и отправилась по магазинам, и в этом «не теряя» было что‑то от потребности двигаться, делать, хоть что‑то, хоть что‑нибудь, потому что бездействие было мучительным, как стоячая вода, которая тухнет. Давно собиралась. Надо прикупить вещи первой необходимости и недорогой телефон, и этот список, короткий, бытовой, был таким простым, таким земным, что от него стало почти спокойно — хотя бы здесь, в покупках, в выборе, в мелких, конкретных решениях, я знала, что делать. Через полтора часа возвращалась, довольная собой, и эта «довольность» была маленькой, робкой, как первый луч солнца после долгого дождя, но она была, и от неё стало теплее. Купила подержанный телефон, почти за копейки, и он лежал в кармане, маленький, тёплый, и от него веяло чем‑то успокаивающим — связью, возможностью позвонить, услышать, узнать, быть в курсе, быть не одной. Взяла пару комплектов нижнего белья, пару футболок, спортивные штаны и по мелочи, и каждый предмет был крошечным, тихим шагом к нормальности, к тому, чтобы быть не беглянкой без вещи, а человеком, у которого есть своё — пусть маленькое, пусть дешёвое, но своё. На первое время хватит, и в этом «хватит» было столько привычной, скромной покорности, что я улыбнулась — не весело, а грустно, потому что привыкла хвататься малым и быть за это благодарной, как привыкает человек, которому слишком долго не давали, а потом дали — и он уже не верит, что можно дать больше. Вставила ключ в замочную скважину, но дверь оказалась открытой, и это «открытой» было таким резким, таким неожиданным, что рука замерла, а сердце подпрыгнуло и замерло, как птица, которая увидела тень ястреба. Осторожно прошла внутрь, и каждый шаг был тихим, крадущимся, привычным, и тело снова включило тот режим, который я так ненавидела, — режим зверька, который входит в чужое логово и не знает, что его там ждёт. В коридоре стояла спортивная сумка с вещами, и она была большая, громоздкая, чужая, и от неё веяло чем‑то тревожным, как от вещи, которая стоит не на своём месте, как от предмета, который принесли с целью, а не просто так. Из комнаты Влада доносился шум, и в этом шуме были шаги, шорох, быстрый, деловитый стук каблуков, и от каждого звука внутри всё сжималось, потому что шаги были не его, не Влада, — слишком быстрые, слишком резкие, слишком лёгкие, и в этой лёгкости было что‑то наступательное, как шаги человека, который пришёл не в гости, а с претензией. Оставив пакет на тумбочке, не разуваясь прошла, и босые ноги на обуви были таким нарушением привычного порядка, что я сама от него вздрогнула, но было не до приличий, было не до правил, было только до того, что ждало за дверью.

bannerbanner