Кровавые слезы - гордость семьи

Ани Вебр

Кровавые слезы - гордость семьи

ГЛАВА 1

Сижу, отмываю полы на кухне. Жёсткая щётка царапает плитку, а я почти не чувствую этого — всё перекрывает тупая, тягучая боль внутри. Слезы медленно скатываются по щекам, капая на жирный пол, перемешиваясь с остатками спагетти по‑итальянски. Каждая капля падает с тихим, почти неслышным шлепком, и этот звук отзывается где‑то глубоко в груди, как тихий упрёк. В душе мне очень обидно, что мои старания оказались на полу, превратились в липкую, остывшую массу, которую теперь приходится счищать. Но умом я понимаю: сама виновата. Виновата, что немного пересолила. Нужно было быть внимательнее.

Сколько раз убеждалась, что моя невнимательность, несобранность и неспособность уделять внимание мелочам мне же потом и выходят боком. Стоит только на секунду отвлечься — и всё, цепочка событий ломается, рассыпается, как карточный домик от лёгкого сквозняка. Была бы чуточку сообразительней — не было бы столько проблем. Моя безалаберность раздражает мужа, а я всё никак не могу измениться и повзрослеть, стать более ответственной. Стать достойной Дмитрия. Это желание звучит в голове как мантра, но каждый раз, когда я пытаюсь ухватить эту новую себя, она ускользает, как дым сквозь пальцы.

Убираю спагетти, вымываю пол, и движения становятся механическими, будто тело помнит, как нужно двигаться, даже когда мысли далеко. Постепенно кухня преображается: исчезает хаос, остаётся только чистый, чуть влажный кафель, отражающий тусклый свет лампы. И вместе с грязью уходит и часть тяжести, осевшей на плечах. Я погружаюсь в воспоминания, и они накрывают меня, как тёплый, но тяжёлый плед — уютный и в то же время давящий.

Воспитывали меня в строгости. Мой отец — Заур Садыкович, чистокровный армянин, чтит традиции. Высокий, крепкого телосложения, волосы цвета вороного крыла, будто впитавшие в себя всю тьму ночей. Нос с горбинкой придавал его лицу суровость, а постоянное хмурое выражение делало его почти неприступным. Сколько я его помню, он всегда был таким. Даже на фотографиях в молодости он смотрел так, будто весь мир был ему чем‑то обязан. Я всегда задавалась вопросом: как мама могла выйти за него замуж? Я видела фото со свадьбы. Мама — Татьяна Николаевна — улыбчивая, миниатюрная девушка. Каштановые волосы мягко обрамляли лицо, а зелёные глаза искрились радостью, словно в них отражалось всё счастье мира. Сейчас она, конечно, немного поправилась, да и радости такой в глазах уже нет. Наверное, жизнь с отцом наложила свой отпечаток, сгладила острые углы её характера, приглушила свет, который когда‑то так ярко горел.

Папа всегда вдалбливал мне в голову свои традиции и устои. Я должна прилежно учиться, слушать родителей, хранить свою честь до замужества, не гулять допоздна, не посещать сомнительные мероприятия, помогать маме готовить, стирать, убирать. Должна быть скромной. Должна почитать традиции. Должна, должна! Эти слова звучали как приговор, высеченный на камне, и я росла с осознанием, что я всем что‑то должна. Не было дня, чтоб отец на меня не наорал. Я всегда всё делала не так. Иногда запирал в комнате, редко бил, но я всегда его боялась. Порой холодела от одного его взгляда — в нём было столько холодной силы, что казалось, будто воздух вокруг становится тяжелее. Мама никогда не заступалась за меня. Наверное, тоже побаивалась отца или не хотела перечить. Каждую ночь я мечтала поскорее вырасти и выйти замуж. Хотела избавиться от этого гнёта, хотела дружную семью и доброго, заботливого мужа. Даже на каждый Новый год и день рождения загадывала это желание, шепча его в темноту, надеясь, что кто‑то там, наверху, услышит и поможет.

Время шло, я взрослела, а тотальный контроль только усиливался. Мою честь хранила уже не только я, но и отец. Общение с подругами и прогулки сошли на нет. Дом — учёба, учёба — дом. И так по кругу. Никакого просвета и свободы. Отец всегда говорил: «Гулять будешь, когда замуж выйдешь, и то если муж разрешит». Тогда я думала: «А откуда муж возьмётся, если я дома сижу? Как он узнает, где меня искать?» Смешно, конечно. Уверена, папа уже присмотрел мне мужа и ждёт только подходящего момента или возраста.

Чтоб не сойти с ума в одиночестве, я погрузилась в компьютерный мир. Учила английский, смотрела фильмы на английском, общалась в разных чатах с людьми, играла в игры по сети. Таким образом я хоть немного, но компенсировала общение с живыми людьми. Общалась я в основном с парнями. Мне были интересны темы о машинах, игры про войну, гонки и стрелялки. В этом виртуальном мире я могла быть другой — смелой, уверенной, не той девочкой, которая вздрагивает от каждого резкого слова отца. Здесь никто не знал, что дома меня ждёт строгий надзор и бесконечные «должна».

У меня была единственная подруга, которая меня поддерживала. Помню, как она появилась в нашем классе. Виктория перевелась к нам в десятом классе. Влетела, как ураган, и прошлась по всем, оставляя за собой вихрь энергии и хаоса. В ней было столько силы и жизни, что казалось, будто она питается самим воздухом, превращая его в движение. Вика всегда пребывала в движении, направляла свою энергию на всё и всех, что попадало в её поле зрения. Не знаю, почему она тогда выбрала именно меня? Но я была ей благодарна за это. Вика таскала меня за собой, пыталась внести разнообразие в мою серую жизнь. Скрепя сердцем, душой и зубами, отец всё же отпускал меня гулять с Викой, хоть и ненадолго. Два последних года школы были как небольшой глоток свежего воздуха — короткий, но такой необходимый, что я ловила его жадно, боясь упустить хоть каплю.

На выпускном я плакала. И это были не слёзы прощания со школой. Это были слёзы прощания с Викторией. Тогда я считала, что наши дороги расходятся. Мы поступаем в разные учебные заведения, и наша дружба закончится так же быстро, как началась. Только Вика была другого мнения. Мы продолжили дружить. Встречались реже — учёба отнимала много времени, — но созванивались часто. Обменивались новостями, у Виктории, по понятным причинам, их было больше.

Тяжелее стало, когда она уехала в другой город на заработки. Там же вышла замуж и осталась жить. Наши встречи стремились к нулю. Мы виделись лишь в её редкие приезды, а в остальное время оставались только редкие звонки, короткие и немного неловкие, будто мы боялись сказать что‑то не то и разрушить хрупкую связь, которая всё ещё держалась на старых воспоминаниях. Я всё больше погружалась в виртуальный мир. Там же познакомилась с мужем. Наша переписка длилась около полугода. В ней мы узнавали друг друга: что любим есть, делать, как живём. Дмитрий сочувствовал мне по поводу отношений с отцом, поддерживал и вселял веру в лучшее будущее. Вскоре предложил руку и сердце. Говорил, что это хорошая возможность вырваться из дома и из‑под гнёта отца.

Я была на седьмом небе от счастья. Согласилась почти не думая. Дима мне очень нравился. У нас были общие интересы, и в его сообщениях я чувствовала ту самую заботу, которой так не хватало дома. Когда он пришёл к нам домой, отец устроил настоящий допрос с пристрастием. Вопросы сыпались один за другим, как камни, и каждый требовал точного, выверенного ответа. Не знаю, каким чудом Дима это выдержал, но в конце вечера папа дал согласие на свадьбу. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение, и это было дороже любых слов.

Дни полетели быстро. Я готовилась к самому счастливому дню своей жизни. Мама помогала и давала советы, и в её движениях, в её тихих словах я чувствовала, что она тоже надеется на что‑то хорошее. Я чувствовала, что вступаю в новую счастливую жизнь, и это ощущение было таким ярким, что затмевало все страхи и сомнения. Казалось, что впереди только свет, только тепло и покой, которых я так долго ждала.

Свадьба была скромной, почти незаметной, как тихий рассвет, который не будит город, а лишь мягко окрашивает его в нежные тона. Приглашены были только родственники — тесный круг людей, чьи взгляды порой казались тяжелее любых слов. Папа с Димой решили не тратить много денег на свадьбу, а вложить их в семью, в фундамент, который, как они надеялись, выдержит любые бури.

На мне было скромное белое платье до колен — простой крой, без лишних деталей, но в нём чувствовалась какая‑то тихая элегантность. Свои длинные, до поясницы, угольно‑чёрные волосы я собрала в высокий хвост — так они не мешали, но всё равно струились, как шёлковые нити, ловя отблески света. Глаза подвела стрелками — они делали взгляд чуть более выразительным, почти дерзким, что контрастировало с общей скромностью образа. На пухлые губки нанесла блеск, и он лёг тонкой плёнкой, придавая им едва уловимое сияние. Никогда не считала себя красавицей, но в тот день, глядя на своё отражение, подумала, что вполне симпатичная. Сегодня я выглядела достойно и скромно — именно так, как и подобало невесте в этой сдержанной, почти аскетичной церемонии.

Первая неделя после свадьбы мне казалась раем — тихим, уютным, с запахом свежезаваренного чая и шёпотом вечерних разговоров. Я боялась первой брачной ночи, и этот страх был похож на холодную тень, которая крадётся за тобой в тёмном коридоре. Но всё прошло не так уж плохо. Было немного больно — острая, короткая вспышка, которая быстро растворилась в осторожных, бережных прикосновениях Димочки. Он старался быть нежным и ласковым, будто боялся сломать меня, как хрупкую фарфоровую куклу. Наслаждения я не получила, и эта пустота внутри казалась странной, почти обидной. Муж сказал, что в первый раз его никто не получает. Я не стала заострять на этом внимание, поверила на слово: он опытный, ему виднее.

Мы смотрели фильмы, много общались и ели заказной фаст‑фуд — хрустящие полоски картофеля, бургеры, от которых пахло специями и чем‑то запретным, почти детским. К концу недели, когда у меня всё зажило, мы попробовали снова. Боли не было, но и фейерверков тоже — только тихое, ровное тепло, приятное, но не оглушающее. Дима говорил, что мне нужно время, чтобы привыкнуть к новым ощущениям и подстроиться, что у нас вся жизнь впереди, просто я в этом деле ещё не опытна. Конечно, я верила своему мужу: он никогда мне не врал, по крайней мере, я так думала.

Прошла неделя с небольшим. Мы ложились спать. Дима чмокнул меня в щёку, пожелав спокойной ночи, и сказал буднично, словно объявлял прогноз погоды:

— Медовая неделя закончилась. Пора возвращаться к насущным делам. Я завтра иду на работу, а на тебе — уют в доме. И неплохо бы было тебе начать искать работу. Лучше на дому. Тебе будет удобнее. Не надо никуда бежать. Всё рядом и под боком.

Я лежала и млела от его заботы. В этих словах слышалось не равнодушие, а желание оградить меня от суеты, оставить в тёплом, безопасном уголке. Хорошо, когда о тебе заботятся, переживают. Если работа будет через интернет, смогу спать подольше — эта мысль грела, как чашка горячего шоколада в холодный вечер.

Утро для меня наступило рано и неожиданно, ворвавшись в сон резким, чужим голосом:

— Милена! Ты что спишь? — услышала удивлённый голос мужа.

— Да, — сонно отозвалась я. — Мне же никуда не надо.

— Тебе‑то да. А вот твоему мужу надо на работу. Сегодня так уж и быть прощаю, а с завтрашнего дня будь добра вставать и готовить завтрак. Ты же не хочешь, чтоб твой любимый муж уходил на работу голодным? Твоя мама готовит твоему отцу завтрак каждое утро. Неужели ты любишь меня меньше, чем она твоего отца?

— Ты что, конечно же нет! — я подскочила с постели, как ужаленная, и понеслась в сторону кухни, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле. — Я сейчас. Я быстро. Прости, я просто не подумала об этом. Сейчас я приготовлю завтрак.

Хотела сделать всё быстро, но, как назло, из рук всё валилось, и ничего не получалось. Сковорода шипела, масло брызгало, яйцо растекалось неровной кляксой, а потом начало подгорать, источая горький запах, который казался мне запахом собственной несостоятельности. Яичница подгорела. Дима сморщил нос, будто почувствовал не запах еды, а что‑то гораздо более неприятное.

— Она горячая и горелая, я такое не ем, — бросил он, развернулся и хлопнул входной дверью.

Муж ушёл на работу голодным, а я осталась стоять посреди кухни, чувствуя себя маленькой и беспомощной, как ребёнок, который впервые попытался завязать шнурки и запутался в них окончательно. Моё настроение было безнадёжно испорчено, а в душе зародился маленький, но ядовитый червячок сомнения. Может, не зря отец на меня постоянно орал? Может, я и правда никчёмная хозяйка? Муж голодный, а я сплю. Даже яичницу приготовить не смогла. Весь день совесть грызла меня, как голодный зверь, не давая ни минуты покоя.

Летели дни, месяцы. Я старалась угодить мужу, чтобы загладить вину за тот первый испорченный завтрак. Готовила, стирала, убирала, гладила — каждое движение было наполнено отчаянным желанием доказать, что я могу, что я справлюсь. Но каждый раз что‑то делала не так, словно надо мной висел злой рок, который нарочно подставлял подножки. То еду пересолю, и она становилась несъедобной, как кусок камня. То складку не разглажу на рубашке, и она торчала, как насмешка над моими стараниями. То забуду постирать что‑то важное, и вещь лежала в корзине, укоряя меня своим видом. То пыль останется в каком‑нибудь углу, незаметная, но упрямая, как воспоминание, которое не хочешь, но не можешь забыть.

Стало казаться, что мои руки растут не из того места, что они не предназначены для этих простых, но таких важных дел. Радовало только то, что работу я всё‑таки нашла. Переводила тексты и зарабатывала на этом деньги — пока немного, но я думала, что скоро смогу зарабатывать больше, и эта мысль была как маленький огонёк в тёмной комнате: не грела, но хотя бы освещала путь.

Как‑то Дима сел за мой компьютер и увидел переписку с одноклассником. Устроил мне такой скандал, что я боялась, что он разведётся со мной, такой непутёвой, такой недостойной его доверия. Его голос гремел, как раскаты грома в тесном помещении, и каждое слово било, как удар хлыста.

— Я всё думаю, почему у нас дома как в сарае! Пожрать нормально приготовить не может! Зарабатываешь копейки! А ты у нас, оказывается, время тратишь на мужиков!

— Да ты что? Какой мужик? — пыталась оправдаться я, голос дрожал, а слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра. — Это мой бывший одноклассник. Он просто спросил, как дела. Ничего такого…

— Не надо мне тут оправдываться! Бывший одноклассник — значит, уже совершенно посторонний человек! У тебя муж есть, а ты с чужими мужиками беседы ведёшь! — Дима подскочил ко мне, схватил за волосы и силой усадил за стол, а потом ткнул лицом в клавиатуру. Я больно ударилась носом, и в глазах потемнело от боли и унижения. — Быстро взяла и удалила все переписки с мужиками! И из друзей тоже! Я не потерплю такого откровенного плевка мне в лицо! Теперь будешь общаться только с женщинами!

Он развернулся и покинул комнату, оставив после себя звенящую тишину, которая была громче любого крика. Я быстро стала всё удалять, пальцы дрожали, и курсор прыгал по экрану, как испуганный зверёк. Что же я за дура такая? Как можно так не уважать своего мужчину, чтобы общаться с другими? Хорошо, что Димочка меня любит. Другой бы уже бросил. Так плюнула ему в душу.

ГЛАВА 2

Полтора года я прожила как на иголках — будто каждый день наступала на острые, невидимые шипы, и они впивались в кожу, оставляя тонкие, но глубокие ранки. Старалась угодить мужу, ловила каждый его взгляд, каждое едва уловимое движение бровей, пытаясь угадать, что сейчас будет не так. Только с каждым днём всё меньше получалось, и эта неспособность соответствовать его ожиданиям давила на плечи, как тяжёлая, промокшая от дождя накидка — невидимая, но невыносимо тяжёлая.

Готовить я, судя по всему, так и не научилась: даже простейшие блюда выходили у меня либо пересоленными, либо недосоленными, либо просто безвкусными, словно сама жизнь выжала из них все краски. Зато стала больше зарабатывать. Помимо переводов, взялась делать контрольные и дипломные работы. Никогда не думала, что будет столько желающих купить, а не делать самим, — казалось, будто весь мир вдруг разом разучился учиться. Мне было только на руку: в этой работе я хотя бы не чувствовала себя такой ущербной. Здесь мои старания ценились, за них платили, и в этих цифрах на банковском счёте было что‑то успокаивающее — как тихий, ровный пульс, который напоминает, что ты всё ещё жива и на что‑то способна.

В постели же у нас стало всё только хуже. Я вроде делала всё, что Дима говорил, хоть и очень стеснялась. Каждое его указание звучало в голове, как строгий урок, который нужно выучить наизусть: «расслабься», «не лежи так», «будь живее». Но чем старательнее я пыталась следовать этим инструкциям, тем сильнее сжималась внутри, словно пыталась стать незаметной, раствориться в темноте. Сама удовольствия так и не получила ни разу. Дима говорил, что это либо потому, что я лежу как бревно, либо я фригидная. Склонна была ему верить: со мной явно что‑то не так. Не могла расслабиться, и это напряжение сковывало тело, как ледяные цепи. Чувство стыда разъедало изнутри, горькое и едкое, как кислота, капля за каплей подтачивающая душу. Старалась не думать об этом, прятала эти мысли в самый дальний угол сознания, запирала на тяжёлый замок. Смирилась с тем, что не как все. Секс в семье не главное, лишь бы в остальном было всё хорошо. Только и в остальном не было ничего хорошего. В быту не всё получалось, и даже самые простые дела превращались в испытания, где я снова и снова терпела поражение. Ещё и забеременеть не могла. Дима злился. Сказал, что если не получится в течение двух месяцев, поведёт меня в клинику на обследование.

Прошло полгода. Дима всё больше злился, и его раздражение витало в воздухе, как грозовые тучи, которые сгущаются перед бурей. Почти каждый вечер были скандалы — они накатывали волнами, оставляя после себя опустошение и звенящую тишину. Один из них произошёл после получения всех анализов после обследования. Врач настаивал на обследовании обоих, и это требование повисло между нами, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Дима отказывался, говорил, что совершенно здоров, что ему нечего там делать, что это пустая трата времени и унижение. В конечном итоге согласился, но стал попрекать меня, и каждое его слово было острым осколком, который впивался в кожу.

— Из‑за твоих проблем я должен позориться и терпеть все эти процедуры, — зло шипел он каждый день, пока мы обследовались. Его голос звучал глухо, как раскаты грома вдалеке, но от этого не становился менее пугающим.

На последний приём пошёл один, оставив меня в коридоре. Там, среди безликих стен и тиканья часов, время тянулось невыносимо медленно, растягиваясь в бесконечность. Он вышел злой, как чёрт, — в его глазах пылал огонь раздражения, а лицо было искажено такой яростью, что казалось, будто он готов разрушить всё вокруг. Сказал, что мы оба здоровы. А это значит, есть большая вероятность, что не беременею я из‑за своего нежелания. Есть у женщин такая особенность: если сильно не хотят, то ничего не получается.

— Это врач так сказал? — поразилась я, и голос мой прозвучал тонко, почти жалобно, как скрип старой двери.

— Да, — шикнул Дима, не глядя на меня, будто я была чем‑то незначительным, досадной помехой на его пути.

— Но я очень хочу, — заверяла я, и в этом признании была вся моя боль, вся надежда, которая отчаянно цеплялась за соломинку.

— Значит, ты всё врёшь. Говоришь одно, а думаешь совсем другое, — шикнул на меня и пошёл на выход из клиники, оставив меня стоять посреди коридора, чувствуя себя маленькой и беспомощной, как ребёнок, которого забыли в чужом месте.

Придя домой, начался настоящий ужас. Дима орал и бил посуду — осколки разлетались по кухне, как злые искры, и каждый звон отзывался внутри острой болью.

— Я уже жалею, что взял тебя в жёны! Пожалел, хотел вытащить из дома. Чтоб отец тебя не притеснял. А он правильно делал! Надо было ещё пороть тебя! Ты посмотри!!! — он достал рубашку из шкафа, и ткань в его руках казалась беззащитной, как всё, что я пыталась сделать правильно. — Здесь опять складка!

— Всего одна и очень маленькая, в самом низу, — пыталась оправдаться я, голос дрожал, а слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра. — Ты заправишь в брюки, и видно не будет.

— Зачем мне твои оправдания? Я не буду ходить в мятом! Переглаживай! — скомкал рубашку и бросил мне в лицо. Ткань ударила по коже, как пощёчина. — Еда как всегда пересолёная! Я это жрать не буду!!! Детей родить не можешь! В постели бревно! Да ты вся дефектная!

Дима хлопнул дверью и ушёл, и этот звук отозвался в квартире глухим эхом, которое долго ещё висело в воздухе. Дома не появлялся двое суток. Вернулся пьяный, и от него пахло чужими женскими духами — этот запах был чужим, резким, он резал ноздри, как едкий дым.

— Сама виновата. Надо же мне, как настоящему мужику, хоть раз нормальную бабу поиметь. Если начнёшь себя нормально вести, такого больше не будет, — бросил он, не глядя на меня, и эти слова упали на пол, как тяжёлые камни, оставляя на душе глубокие вмятины.

Тогда я проплакала всю ночь. Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, и каждая капля уносила с собой крошечную частичку надежды. А к утру решила попробовать всё сначала. Стала больше стараться в постели, ловила каждое его движение, каждый вздох, пытаясь понять, что ему нужно. Каждый вечер молилась, чтобы Бог послал нам ребёночка, и слова молитвы сплетались в моей голове с тихим шёпотом отчаяния и надежды. Квартиру убирала на два раза каждый день — протирала каждую полку, каждый угол, каждую поверхность, будто могла стереть вместе с пылью и свои ошибки. Гладила раза на три, чтоб наверняка, и утюг скользил по ткани, как успокоительное движение, которое на мгновение возвращало ощущение контроля. Готовила изысканные блюда, листала кулинарные сайты, смотрела видеоуроки, старалась солить как можно меньше, и каждый раз, пробуя, задерживала дыхание, боясь, что опять что‑то не так. Работала даже по ночам, когда дом затихал, и только тусклый свет монитора освещал моё усталое лицо. Спала часа по три, но мне вроде хватало — кофе очень выручал, его горький, терпкий вкус был как маленькая опора в этом шатком мире.

Постепенно отношения между нами стали налаживаться. Дима стал спокойнее и добрее, его голос уже не звучал как раскат грома, а иногда даже напоминал тихий, ровный дождь, который смывает пыль и даёт земле шанс ожить. Если так пойдёт и дальше, то скоро, наверное, меня простит. Эта мысль грела, как слабый, но такой нужный огонёк в холодной комнате, и я цеплялась за неё, как за последнюю надежду.

***

Прошёл год. Только в нашей жизни ничего не поменялось — будто время замкнулось в кольцо, и мы бегали по нему, как белки в колесе, не в силах вырваться из этого бесконечного, изматывающего круга. Диму хватило на пару месяцев: первые недели после моего отчаянного рвения он был почти ласков, почти доволен, но потом тепло стало остывать, как вода в забытой на плите кастрюле, и его недовольство вернулось, разрастаясь, как тень от вечернего солнца.

Он стал искать причины, чтобы поругаться, выискивал их с тем же упорством, с каким золотоискатель просеивает песок в надежде найти крупинку. К быту придраться не мог — квартира блестела, рубашки были выглажены без единой складки, пыли не оставалось даже в самых дальних углах. Заработок у меня был тоже приличный, и это, казалось, злило его ещё больше, будто мои деньги были не помощью, а упрёком. Тогда он стал цепляться к супружескому долгу. То не так сижу, не так лежу. То грустная, то заторможенная. Каждое его слово было как камешек, брошенный в воду, — от него расходились круги, которые задевали всё, до чего дотягивались.

А я просто уставала. Недостаток сна дал о себе знать — тело стало тяжёлым, неповоротливым, будто набитым ватой. Глаза слезились от монитора, а голова гудела, как перегретый двигатель, который вот‑вот заглохнет. Я ходила по дому, как сонная муха, натыкаясь на предметы, путаясь в собственных мыслях, и каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Я так устала, что усталость стала моим постоянным спутником, тенью, которая не отставала ни днём, ни ночью.

Теперь даже жизнь с родителями не казалась мне такой уж плохой. Хотелось вернуться к ним, в тот дом, где хотя бы знала своё место и не нужно было каждый день доказывать, что ты чего‑то стоишь. Днём помогать маме по хозяйству, а вечером сидеть в своей уютной комнате и заниматься своими делами, и никто не стоит над душой, не считает твои ошибки, не взвешивает каждое слово на невидимых весах. Так часто жалею о согласии на этот брак. Хотела вырваться из клетки, а попала словно в тюрьму — только здесь стены были не каменными, а невидимыми, сложенными из упрёков и молчания, из взглядов, от которых холодеет внутри. Где за каждый проступок получаешь наказание. Удивляет ещё и то, что если нет проступков, то наказание будет за их отсутствие. Да, бывает и так.