Читать книгу Кровавые слезы - гордость семьи (Ани Вебр) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Кровавые слезы - гордость семьи
Кровавые слезы - гордость семьи
Оценить:

3

Полная версия:

Кровавые слезы - гордость семьи

С головой ушёл в свои невесёлые мысли, и они потекли, тёмные, тяжёлые, как вода в подземной реке, которая течёт, не видя солнца. Всегда думал, что ещё молодой и всё у меня впереди, и в этом «впереди» было столько самоуверенной, беспечной веры, которая теперь казалась не просто наивной, а жестокой, потому что впереди — это не факт, а обещание, а обещания не всегда выполняются. А теперь оказывается, всё позади, и это «позади» упало, как камень, и от него пошли круги, и каждый круг был тяжелее, темнее, безнадёжнее. С самой школы девки вешались на меня пачками, и в этом «пачками» было столько легкомысленного, почти хвастливого, что сейчас, лежа в больничной койке с забинтованным лицом, казалось постыдным, как кажется постыдным то, чем гордился, когда не знал, что это можно потерять. Я всё перебирал, и в этом «перебирал» было не разборчивость, а лень — лень вдуматься, вчувствоваться, остановиться на ком‑то одном, потому что вокруг было так много, что казалось, хватит на всю жизнь, а жизни хватило на пять минут под потолком. Были те, кто нравились, но большой любви не чувствовал, и в этом «не чувствовал» было не черствость, а что‑то более грустное — неумение, незнание, как слепой, который не видит не потому, что не хочет, а потому, что не может. Отношения долго не длились, и в этом «не длились» была своя, горькая закономерность: то, что начинается легко, кончается легко, как лёгкая песня, которую забываешь на следующий день. И вот теперь на меня уже вряд ли кто посмотрит, и эта мысль была не жалостью к себе, а констатацией, сухой, холодной, как больничный пол, по которому ходят чужие ноги. Кому хочется каждый день смотреть на урода, и в этом «урода» было столько чужого, Диминого, нет — это слово было моё, я сам его выбрал, сам его произнёс, и от того, что оно было моё, стало ещё больнее, потому что я сам себя судил, и приговор был жёстче, чем любой, который вынесли бы другие. Даже Галина, которая мне прохода не даёт, больше чем уверен, как только снимут бинты, даже не глянет в мою сторону, и в этом «больше чем уверен» было не горечи, а понимание, трезвое, отрезвляющее, как холодная вода, которую пьёшь после сна, и которая не утоляет, а просто будит. Только теперь я начал понимать настоящие ценности в жизни, жаль, слишком поздно, и в этом «слишком поздно» было столько горького, столько необратимого, что от него захотелось закрыть глаза и не открывать, но глаза не закрывались, потому что то, от чего хотелось спрятаться, было не снаружи, а внутри. У меня нет ни жены, ни детей, и уже не будет, и в этом «уже не будет» было не отчаяние, а тишина, которая наступает после, когда всё уже сказано, всё решено, всё поставлено, и тебе остаётся только слушать эту тишину и понимать, что она — твоя, на всю жизнь, без возможности вернуть или изменить. В моей жизни есть и останется только работа, и в этом «только» было не достоинство, а одиночество, которое прячется за словом «работа», как прячутся за словом «в порядке», когда не в порядке ничего. Все как мечтал, только мечтал совсем не о том, и в этом «не о том» была вся ирония, вся жестокая, безжалостная насмешка, которую жизнь иногда бросает, как бросает кость собаке, — не из щедрости, а чтобы молчала. Моё самокопание и самопоедание разрушила Галина, и разрушила она его не жалостью, не участием, а вторжением, которое вернуло в реальность, как возвращает в реальность звук будильника, который бьёт по нервам, но зато будит.

— Я вернулась, — радостно защебетала она, и в этом «радостно» было столько суетливого, почти агрессивного веселья, что от него стало неуютно, как становится неуютно, когда кто‑то слишком громко смеётся в комнате, где кто‑то умирает.

— Ты сказала Милене, что я в больнице? — только сейчас дошло, что в моей квартире осталась девушка, и в этом «дошло» было столько запоздалого, столько мучительного, что от него внутри всё перевернулось, потому что она осталась, она ждала, она, может быть, сейчас сидит и не знает, где я, и не знает, что со мной, и это незнание для неё, которая и так боялась всего, было хуже, чем любой пожар.

— Кто это? — и в её голосе, до этого щебетавшем, появилась нотка, которая была не вопросом, а ощупью, как рука, которая ищет в темноте, не что, а кого.

— Девушка в моей квартире, — и в этом «девушка» было всё: и Мила, и её испуганные глаза, и её дрожащие руки, и её каша по утрам, и её «надеюсь, не совершаю очередную ошибку», и всё это стояло за одним словом, как за одной дверью стоит целый дом.

— Когда я там была, там никого не было, — беззаботно пожала она плечами, и в этом «беззаботно» было столько фальшивого, столько наигранного, что оно резануло, как нота, которую берут не в той тональности, и от неё дёрнулись струны, и каждая дёрнулась больно.

— Быть этого не может, — встрепенулся я, и в душе поползло волнение, и оно ползло, как огонь по стене, — медленно, но неумолимо, и от него становилось жарко, и не от жара, а от страха, потому что Мила не могла уйти, не должна была уйти, она осталась, она сказала «останусь», и она не из тех, кто бросает слова на ветер, она из тех, кто держится за них, как за последнюю верёвку.

— А кто это? — спросила с интересом, и в этом «интересом» было не любопытство, а прицеливание, как прицеливается охотник, который хочет знать, что в кустах, не из заботы, а из профессионального инстинкта.

— Знакомая, — и это «знакомая» было неправдой, и я знал это, потому что Мила была не знакомая, а что‑то большее, что‑то, чему я ещё не дал названия, но что уже было, уже жило, уже дышало, как дышит росток, который ещё не пробился, но уже есть.

— Может, в магазин вышла или уехала, — и в этом «уехала» было столько лёгкого, беззаботного, словно речь шла не о человеке, а о вещи, которую забыли на тумбочке и которая могла лежать, а могла и не лежать.

— Как уехала? Куда? — я попытался встать, и тело запротестовало, и каждый мускул, каждая косточка, каждый шов закричали, но крик этот был далёким, приглушённым, потому что внутри был другой крик — не тела, а чего‑то более глубокого, что кричало не от боли, а от предчувствия.

— Да успокойся, — придавила меня к кровати, и в этой руке было столько хозяйской, привычной силы, что от неё повеяло знакомым — не Диминым, но тем же, тем же запахом контроля, той же привычкой решать за другого, что ему делать, куда ему идти, что ему чувствовать. — Большая девочка разберётся.

— Откуда ты знаешь? Ты же никого не видела? — её глаза забегали, и в этом «забегали» было столько трусливого, столько вороватого, что от неё повеяло холодом, как от человека, который знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем знает, и от этого расхождения внутри всё сжалось, потому что я видел этот взгляд — не у неё, у других, но видел, и знал, что он означает: здесь что‑то не так, и это «не так» может быть таким, что лучше бы не знать. Но потом остановились на мне, и в них было столько спокойной, почти наглой уверенности, что захотелось встать и трясти её, пока не высыплется правда, но тело не слушалось, и это было мучительнее, чем боль.

— Ну, не ребёнка же ты в квартире одного оставил? — пожала плечами, и в этом «пожала» было столько презрительного, столько снисходительного, что от неё повеяло чем‑то холодным, не от сквозняка, а от того, что она уже всё решила, и её решение не включало Милену, и в этом «не включало» было всё.

— Нет, конечно. Мне надо домой, — я стал подниматься, и каждый сантиметр вверх стоил такой боли, что перед глазами поплыло, но плыло не от боли, а от того, что внутри горело другое — не лицо, не плечо, а что‑то, что не имело названия, но что было горячее, острее, безотложнее любого ожога.

— Ты что? Ты только утром в себя пришёл, и в её голосе было столько заботы, сколько бывает в голосе у тюремщика, который не пускает не из любви, а из контроля.

— Мне надо, — надавил голосом, и голос вышел хриплым, тяжёлым, как камень, который кладут на дверь, чтобы не открылась. — Позови врача, и в этих двух словах было столько несгибаемого, столько упрямого, что она вздрогнула, и от этого вздрагивания стало почти радостно — не от того, что напугал, а от того, что ещё могу, ещё держусь, ещё могу давить, когда надо.

После часа препирательств, меня всё же отпустили домой, и в этом часе было столько споров, столько стонов, столько подписей и формальностей, что хватило бы на три развода и один арест. Под мою личную ответственность со списком нужных лекарств и под присмотром Галины, и в этом «под присмотром» было столько мучительного, столько тягучего, что от него хотелось чесаться, как от шерсти, которая лезет и лезет, и никак не счистить. Галя везла меня домой, по дороге купила в аптеке всё, что нужно, и в этой заботе было столько суетливого, столько напористого, что она не радовала, а давила, как давит чрезмерная опека, за которой стоит не любовь, а потребность быть нужной. В квартиру не пустил. Сказал, дальше справлюсь сам, и в этом «дальше» было столько глухого, непробиваемого, что оно звучало как стена, которую ставят не от злости, а от усталости. И на пороге развернул её. Обиделась, но пыталась скрыть, и в этом «пыталась» было столько знакомого, столько привычного, что от неё повеяло бытом, как от женщины, которая уже считает себя хозяйкой, и обида её была не обида оскорблённого, а обида хозяйки, которую не пустили на собственную кухню. Зашёл, закрыл дверь и привалился к ней спиной, и дверь была холодной, твёрдой, и от неё веяло тем, чем веет от всего, что стоит между тобой и миром, — покоем, кратким, зыбким, как первый вдох после долгого погружения.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...678
bannerbanner