
Полная версия:
Кровавые слезы - гордость семьи
Высокая стройная блондинка металась по комнате, собирая вещи, и в её движениях было столько хозяйской, безапелляционной уверенности, что стало ясно в одно мгновение: она здесь своя, а я — нет. Заметив меня, остановилась, и в этой остановке было что‑то хищное, как в движении кошки, которая заметила мышь, — не страх, не удивление, а прищуренный, оценивающий взгляд, который скользнул сверху вниз, как сканер, и считал, и взвешивал, и выносил приговор.
— Ты кто такая и что здесь делаешь? — прищурила глаза, рассматривая меня, и в этом «прищурила» было столько холодного, хозяйского превосходства, что от него повеяло знакомым — не Димой, но чем‑то родственным, тем же запахом власти, той же привычкой смотреть на другого как на вещь, которая стоит не там, где нужно.
— Милена. Я здесь живу, — ответила, настороженно наблюдая за гостьей, и голос прозвучал ровно, почти спокойно, но за этой ровностью стоял такой страх, который я уже научилась прятать, как прячут дрожащие руки за спиной.
— Да что ты? — уперла она руки в бока, и в этом жесте было столько наглой, ленивой уверенности, что от него захотелось отступить на шаг, потому что тело помнило: кто‑то упирает руки в бока, кто‑то занимает пространство, кто‑то нависает — значит, будет плохо.
— А вы, простите, кто? — и в этом «простите» было столько привычной, въевшейся вежливости, что от неё самой стало тошно — я извинялась, спрашивала разрешения, уступала, и всё это — на автомате, на рефлексе, на той дрессировке, которая въелась так глубоко, что стала частью речи.
— Тебя это не касается, — повысила голос, и в этом «повысила» было столько привычного, столько знакомого, что тело дёрнулось, как от удара, который ещё не нанесли, но уже замахнулись, и плечи поднялись, и голова втянулась в шею, и всё это — раньше, чем разум успел сказать: это не Дима, это не он, ты в безопасности. Но тело не слышало, тело помнило.
— Где Влад? — не обращая внимание на её спесь, задала интересующий меня вопрос, и в этом «не обращая» было столько усилия, столько тихой, упрямой решимости, что я сама себе удивилась — откуда во мне это? Откуда это тихое, не сгибающееся, что упирается, как трава, которую топчут, а она встаёт?
— И это не твоё дело. Ну‑ка, пошли, — и в её голосе зазвенел металл, тот самый, который я так хорошо знала, — командный, не терпящий возражений, и от него внутри всё сжалось, потому что я слышала этот голос каждый день, только из других уст, и он говорил то же: «Ну‑ка», «Пошли», «Быстро», «Молчи».
Схватила меня под руку и повела в коридор, и хватка была крепкой, больной, такой, от которой на коже остаются белые следы, потом синие, потом жёлтые, и в этой хватке было столько хозяйской, бесцеремонной власти, что я на мгновение застыла, не от страха — от дежавю, потому что меня уже вот так вели, вот так тащили, вот так выталкивали, и не было в этом ничего нового, кроме того, что делала это не Дима, а чужая женщина, и от этого было ещё унизительнее. Подхватила сумку с вещами Влада и продолжила выталкивать меня из квартиры, и в этом «выталкивать» было столько грубой, молчаливой силы, что казалось, меня не выталкивают, а выметают, как мусор, как сор, как вещь, которую забыли на месте, на которой сидели, а теперь встали и идут дальше.
— Что вы делаете? — возмутилась я, и в этом «возмутилась» было столько слабости, столько жалкого, последнего сопротивления, что оно звучало не как протест, а как писк, и я сама себя ненавидела за этот писк, но ничего не могла с ним сделать, потому что меня не учили возмущаться, меня учили молчать.
— Я девушка Влада, и тебе здесь делать нечего, — и каждое слово в этом предложении было гвоздём, который вбивали в крышку гроба, и каждый гвоздь входил глубже, чем предыдущий, и от каждого становилось темнее, холоднее, безнадёжнее.
Мы вышли на лестничную клетку, и воздух там был холодным, сырым, пахнущим бетоном и чужой жизнью, и от него по коже побежали мурашки, как от сквозняка, который пробирает до костей. Девушка закрыла входную дверь на ключ, и замок щёлкнул, и этот щелчок прозвучал коротко, окончательно, как точка в конце предложения, после которого не ставят запятой. Убрала ключи в карман и продолжила меня вести по лестнице, и каждый шаг вниз был шагом прочь от того места, где я наконец‑то научилась дышать, и от каждой ступеньки уходит воздух, и лёгкие снова сжимаются, и тело снова учится жить маленькими, короткими вдохами, как жилыми обрывками. Я пыталась высвободиться, но хватка была крепкой, и от неё на предплечье горели следы, горячие, пульсирующие, как второе сердце. Наверное, останутся синяки, и эта мысль была такой привычной, такой будничной, что от неё стало тошно — я уже знала, как будут выглядеть синяки, знала, как они меняют цвет: сначала красный, потом фиолетовый, потом жёлтый, потом проходят, и ты забываешь, а потом новые, и так по кругу, как по кругу ходят часы, которые никогда не остановятся.
— Отпустите меня! — взвизгнула я, и этот визг вырвался не от боли, а от отчаяния, и в нём было всё: и три года тишины, и три года бесконечных криков, и три года привычки молчать, когда хочется орать, и теперь, когда крик наконец вышел, он вышел тонким, жалким, как у загнанного зверька, которого тащат за хвост.
— Ещё чего, — и в этих двух словах было столько презрения, столько ледяного, снисходительного равнодушия, что они были больнее, чем хватка, больнее, чем синяки, потому что они говорили: ты — ничто, ты — ноль, ты — не стоишь того, чтобы с тобой разговаривать.
Мы вышли из подъезда, и дневной свет ударил в глаза, яркий, безжалостный, и от него зажмурилась, и в этот момент она толкнула меня в сторону, и толчок был резким, небрежным, как отталкивают вещь, которая мешает пройти, — не сильно, не злобно, а просто отодвинули, как отодвигают стул, который стоит не там, где нужно.
— А теперь пошла вон! И чтоб я тебя больше не видела рядом с Владом. Увижу — пожалеешь, — прошипела и села за руль стоящей рядом машины, и в этом «пошла вон» было столько холодной, спокойной угрозы, что от неё повеяло знакомым, тем самым, Диминым, — не криком, а шёпотом, который страшнее крика, потому что кричащий может остановиться, а шепчущий — никогда.
Бросила презрительный взгляд и уехала, и машина рванула с места, и звук мотора стих, растворился в шуме улицы, как растворяется сахар в воде, — без следа, без остатка, будто ничего не было. Я тяжело вздохнула, и этот выдох вышел долгим, рваным, как выдох человека, который слишком долго держал дыхание и наконец отпустил, но не от облегчения, а от того, что держать больше не было сил. С грустью посмотрела на окна квартиры, и они были пустыми, равнодушными, как глаза, которые смотрят, но не видят, и за ними не было ни Влада, ни тепла, ни той тихой, осторожной нормальности, которую я только‑только начала привыкать называть домом. Стояла на тротуаре, одна, с пакетом, в котором лежали чужие, только что купленные вещи, и в кармане — телефон, на котором не было ни одного номера, и в груди — пустота, такая огромная, такая бездонная, что в неё проваливался весь мир, и не было дна, и не было стен, и не было ничего, кроме тишины, которая стояла, как стена.
ГЛАВА 10
Влад.
Рабочий день был самым спокойным за последний месяц, и эта спокойствие было почти мучительной — не от усталости, а от той тягучей, липкой скуки, которая заполняет время, как вода заполняет пустой бассейн: медленно, ровно, без единого всплеска. Сидели, скучали и не могли дождаться окончания смены, и каждая минута тянулась, как жвачка, которую растянули до предела, и часы на стене двигались так медленно, будто кто‑то специально смазал им механизм сиропом. За окном тянулась ночь, тёмная, беззвёздная, равнодушная, как ночь, которая не знает, что где‑то в городе, в старом двухэтажном доме, уже тлеет проводка, уже занялся огонь, уже ползёт по стене, тихий, жадный, как гусеница, которая ест лист, и никто этого не видит. И уже в пять утра поступил вызов, и этот вызов ворвался в тишину, как выстрел, — резкий, отрезвляющий, и в одно мгновение вся дремота, вся скука, всё томительное ожидание конца смены слетели, как шелуха, и на её месте встало то, ради чего мы здесь, — чужая беда, которая в одну секунду стала нашей. Горит старый двухэтажный дом, и в этих словах было всё: и адрес, который мы уже знали наизусть, и этажность, которая говорила о том, что перекрытия старые, деревянные, прогнившие, и что огонь в таком доме ходит быстро, жадно, как хозяин, который вернулся после долгого отсутствия. Мы спешно выехали, и сирена ревела, разрезая утреннюю тишину, и звук её был таким знакомым, таким привычным, что уже не волновал, а просто сопровождал, как сопровождает сердце биение крови.
Прибыв на место, рассредоточились по территории, и каждый занял свою позицию, как занимают свои места актёры перед спектаклем, только спектакль был не тот, на который покупают билеты. Стали тушить и выяснять, все ли эвакуировались, и в этом «выяснять» было столько лихорадочной, жадной торопливости, потому что огонь ждать не умеет, а человек не всегда успевает. Сначала говорили, что все, и от этого слова стало чуть легче, как становится легче, когда кажется, что самое страшное позади. Но потом выяснилось, что не могут найти девочку из пятой квартиры, и это «не могут найти» упало, как ледяная глыба, и всё, что казалось позади, вернулось, и стало тяжелее, чем до этого. Она жила с бабушкой, её только что привели в чувства, и бабушка стояла, маленькая, седая, кутаясь в чужое одеяло, и губы её шевелились, но слов не было, только один звук, тихий, протяжный, как вой, который не может выйти. Мы с Серегой направились в квартиру, и каждый шаг по лестнице был шагом в то, чего не знал, — в дым, в темноту, в чужое горе, которое ещё не закончилось.
Все в дыму, ничего не видно, и дым был густым, тяжёлым, как вата, которой забили лёгкие, и он лез в глаза, в нос, в горло, и от него слезились глаза и першило в груди, и каждый вдох был маленькой, вынужденной сделкой с темнотой: дыши — и задыхайся, не дыши — и задохнёшься. Но огня нет, уже хорошо, и эта мысль была не утешением, а лишь короткой передышкой, как глоток воздуха между двумя волнами, которые накрывают с головой. Мы звали Дашу по имени, и голос разрезал дым, как нож разрезает тьму, и каждое «Даша!» уходило в гущу и возвращалось, гулкое, пустое, без ответа, и от этой пустоты внутри сжималось, потому что молчание ребёнка в горящем доме — это не тишина, это крик, который не могут услышать. Заглядывали в шкафы, под столы и во все углы, и каждый угол был тёмным, слепым, как глаз, который закрылся, и в каждом могло быть то, что мы искали, и в каждом не было. Её нигде не было, и от этого «нигде» становилось всё тревожнее, потому что «нигде» в горящем доме — это не «не нашли», это «не успели». По одной из стен зала стал расползаться огонь, и он полз медленно, лениво, как змея, которая греется на солнце, но в этом медленном, ленивом движении было столько неотвратимой, неумолимой силы, что от него веяло холодом — не от огня, а от того, что он не торопится, потому что знает: никуда не денутся.
— Надо уходить, — кричал Серега, и в его голосе, приглушённом маской, было столько напряжения, столько рационального, отработанного страха, что он звучал как будильник, который невозможно выключить. — Может, она вышла и прячется на улице.
— Давай посмотрим ещё раз, для верности, — отозвался я, и в этом «для верности» было не упрямство, а что‑то более глубокое — нежелание уходить, потому что уйти — значит признать, и признать — значит подписать, а подписать — значит, что ты не успел, и с этим жить, и это хуже, чем любой огонь.
Прошёл в спальню, стал осматривать всё по второму кругу, и каждый угол, каждый сантиметр проходил заново, как перечитываешь страницу, которую прочитал, но не запомнил, и в этом втором круге было что‑то лихорадочное, почти отчаянное. И тут заметил шевеление под кроватью, и это «шевеление» было таким тихим, таким едва заметным, что если бы не смотрел — не увидел бы, как не видишь звезду днём, хотя она есть. Девочка накрылась одеялом, вот мы сразу её и не заметили, и в этом «накрылась» было столько детского, инстинктивного, безотчётного — спрятаться, зажмуриться, накрыться с головой, и тогда не найдут, не тронут, не будет больно, — что от этого захотелось кричать, не от страха, а от того, что ребёнок прятался от огня так, как прячутся от чудовища под одеялом, и это было бы смешно, если бы не было страшнее всего на свете. Потянул её на себя, и она была маленькой, лёгкой, тёплой, и от неё пахло дымом и чем‑то сладким, детским, и в этом запахе было столько жизни, что от него защипало в глазах.
— Не бойся, мы тебя спасём, — и голос прозвучал хриплым, задымленным, но она услышала, и в её глазах, огромных, испуганных, блеснуло что‑то, похожее на надежду, — робкое, маленькое, как огонёк свечи, который дрожит, но не гаснет.
Даша не стала сопротивляться, и в этом «не стала» было столько доверия, столько тихой, детской покорности, что от неё стало больно — не физически, а как‑то глубже, потому что ребёнок, который так легко доверяется чужому голосу в темноте, — это ребёнок, который уже научился бояться, и это было неправильно, это было несправедливо, это было то, что не должно быть.
— И Ваську спасите, он там, — кивнула она в сторону кровати, и в её голосе, тонком, дрожащем, было столько тихой, непоколебимой убеждённости, что кот важен, что его нельзя оставить, что он тоже боится, и от этой убеждённости внутри что‑то дрогнуло, потому что ребёнок, который в огне думает о коте, — это ребёнок, у которого большое сердце, не имеет права быть к нему жестоким.
— Обязательно спасём, — и я сказал это так, как говорят клятву, — серьёзно, веско, без тени сомнения, потому что сомневаться сейчас — значит предавать. Я передал её Сереге. — Выходи, а я сейчас кота найду и следом.
Он махнул головой в знак согласия и удалился, и его шаги были быстрыми, уверенными, и в руках он нёс девочку, которая прижалась к нему, как прижимаются к единственному тёплому в холодном мире, и от этого зрелища стало спокойнее — по крайней мере, она спасена, по крайней мере, одна жизнь, которая была в опасности, теперь в безопасности, и это уже было достаточно, это уже значило, что мы не зря приехали. Полез под кровать, голова в шлеме не пролазила, и шлем был тугим, чужим, как чужой шляпа, которая не налезает. Пришлось снять, и в тот момент, когда шлем слетел, стало легче, но и опаснее, как становится опаснее без брони, которая защищала, но мешала. Почти ухватился за толстого серого кота, как он резко рванул в сторону, и это рывок был таким мощным, таким отчаянным, что когти скользнули по перчатке, и кот исчез в дыму, как призрак, который не хочет быть пойманным.
— Стой, Котяра! Васька, кс‑кс‑кс, — и в этом «кс‑кс‑кс» было столько абсурдного, почти комического, что захотелось смеяться, но смех выходил кашлем, потому что дым был едким, и он забивал, и душил, и каждый вдох стоил дороже, чем предыдущий.
Пока ползал за этим котом, в комнату стал пробираться огонь, и он входил не быстро, не напролом, а полз, как дикий зверь, тёплый, живой, и в этом медленном, неумолимом продвижении было столько древней, бездушной силы, что от него веяло чем‑то первобытным, как от стихии, которая не знает жалости, не знает пощады, не знает ничего, кроме голода. Заметил движение сбоку и повернулся, и в этот момент время замедлилось, как замедляется кадр на плёнке, который остановили на одном кадре, и в этом кадре было всё: огонь, дым, потолок, который дышал, как живой, и балка, которая падала, тяжёлая, чёрная, как приговор, который не обжаловать. На меня падала балка. Среагировал поздно — на долю секунды поздно, на ту долю, которая разделяет «успел» и «не успел», и эта доля была такой тонкой, такой ничтожной, что от неё захотелось кричать, но крик не вышел, потому что крик — это роскошь, а в ту долю секунды роскошей было всё. Отбил рукой, но только после того, как почувствовал жгучую боль на левой щеке и плече, и эта боль была такой острой, такой всепоглощающей, что мир сузился до одного точки — до того места, где горело, и от этого места расходились волны, тёмные, тяжёлые, которые гасили всё: и зрение, и слух, и мысль. Схватился за лицо, и под пальцами было горячо, мокро, и от этого ощущения внутри что‑то оборвалось, как рвётся нить, на которой держалось — не жизнь, а что‑то более тонкое, более хрупкое: уверенность, что тело — это твоя территория, что оно целое, что оно твоё. Боль, просто нестерпимая, и дышать всё тяжелее, и каждый вдох был как глоток раскалённого воздуха, который не столько входит, сколько жжёт, и лёгкие протестовали, сжимались, отказывались, но тело требовало, и приходилось, и каждый вдох стоил такой боли, что хотелось перестать, но перестать — значит умереть, а умирать я не был готов. Плюнул на кота и отправился на выход, и в этом «плюнул» было не равнодушие, а горечь, потому что оставлять — это всегда горько, даже если оставляешь кота, даже если он виноват, даже если он не виноват, а просто кот. Сделал несколько шагов и почувствовал удар сзади, и этот удар был таким тяжёлым, таким всеобъемлющим, что казалось, на меня обрушился не потолок, а весь дом, весь, целиком, со всеми стенами, окнами, дверьми, и в этом обрушении не было ничего, кроме темноты, которая накрыла, как одеяло, только не тёплая, не мягкая, а чёрная, глухая, бездонная, и провалился в неё, как проваливаются в сон, только без сновидений, без пробуждения, без ничего.
Пришёл в себя. Темень и болит всё, и эта боль была не локальной, не точечной, а разлитой, как туман, который заполнил всё тело, и в этом тумане не было ни одного участка, который не ныл, не горел, не стонал. Левая рука не поднимается, словно зафиксирована, и в этой неподвижности было что‑то пугающее, потому что тело, которое не слушается, — это уже не совсем твоё тело, а что‑то, что сломалось и требует ремонта, как сломанная машина, которая не едет, но ещё не сдана в утиль. Лицо забинтовано, и бинты были тугими, давящими, как маска, которая надета не на праздник, а на казнь, и под ними лицо было глухим, недоступным, как запертая комната, в которую не пускают. Судя по запаху, я в больнице, и этот запах — хлорка, лекарства, чужая тоска — был таким знакомым, таким характерным, что не перепутать ни с чем, как не перепутать запах дома с запахом чужого жилища. Глаза стали привыкать к темноте и появились очертания, сначала размытые, неуверенные, как набросок карандашом, который ещё не раскрашен, а потом — чётче, яснее, и мир проявился, как проявляется фотография в реактиве, медленно, по кусочкам. Точно, больничная палата, и в этой палате было всё, что положено: белые стены, белый потолок, белый свет, который не радует, а давит, как давит всё, что белое, когда тебе плохо, потому что белый — цвет стерильности, а стерильность — это не чистота, а отсутствие жизни. Вспоминал, что произошло, и воспоминания приходили рывками, вспышками, как кадры на старой плёнке, и каждый кадр был горячим, дымным, и в каждом был огонь, и в каждом был кот, и в каждом была балка, и в каждом была боль, и от этих кадров хотелось отвернуться, но отвернуться было некуда, потому что они были внутри, а не снаружи. Осознание приходило уже в полудрёме, и в этом приходе было что‑то медленное, тяжёлое, как подъём с глубины, когда давление давит, и тело не слушается, и разум ещё не до конца проснулся, но уже чувствует, что‑то не так, что‑то изменилось, что‑то уже не будет так, как было.
Проснулся уже утром, и утро было серым, больничным, как утро, которое не приносит надежды, а только напоминает, что ты ещё здесь, ещё жив, ещё должен. Рядом сидела Галина, и в её присутствии было что‑то одновременно привычное и тревожное, как запах, который узнаёшь, но не можешь вспомнить, нравится он тебе или нет. Я пожарный. В нашей бригаде она диспетчер, и в этом сочетании — пожарный и диспетчер — была своя, негласная иерархия: тот, кто ездит на вызовы, и та, кто их принимает, и между нами всегда стоял этот невидимый барьер, как стеклянная стена, через которую видно, но не дотянуться. Красивая девушка, но отношения с мужиками почему‑то не складываются, и в этом «не складываются» была своя закономерность, своя неизбежность, как у пазла, детали которого красивы по отдельности, но не подходят друг к другу. Галя и со мной неоднократно флиртовала, я делал вид, что не понимаю её намёков, и это «делал вид» было не жестокостью, а защитой — не её, а своей, потому что флирт, который не поддерживают, умирает сам, как умирает цветок, который не поливают. Она не мой типаж, и в этом «не мой» было не презрение, а простая, честная констатация факта, как «не моя чашка» — не хуже, не лучше, просто не та. Да и характер тот ещё, и в этом «тот ещё» было столько неназванного, непроговоренного, что хватило бы на целый роман, но роман не тот, который читаешь с удовольствием, а тот, который закрываешь на середине. Работая в мужском коллективе, надо держать марку, и в этом «держать» было не лицемерие, а выживание, потому что в мужском коллективе слабость — не слабость, а мишень, и кто показывает, того не жалеют, не щадят, не понимают, а запоминают. Только Галина часто перебарщивала, строила нас так, что не каждый сможет терпеть такое вне работы, и в этом «строила» было столько хозяйской, командирской привычки, что от неё веяло чем‑то тяжёлым, неуютным, как от человека, который не входит в комнату, а вламывается.
— Владик, наконец‑то ты очнулся, — подалась вперёд, как только я открыл глаза, и в её голосе было столько тёплого, столько искреннего беспокойства, что на мгновение захотелось поверить, но за этим беспокойством стояло что‑то другое, более голодное, более нетерпеливое, как за тёплым светом стоит жар, который обжигает. — Мы так за тебя переживали, и в этом «мы» было не «мы», а «я», и это «я» проступало сквозь «мы», как проступают контуры через тонкую ткань.
— Что со мной? — прохрипел я чужим голосом, и этот голос был не мой — хриплый, низкий, как из‑под земли, и от него стало не по себе, потому что чужой голос из собственного рта — это как смотреть в зеркало и видеть другого человека.
— Ты только не волнуйся. Всё не так уж плохо. Вывих плеча, небольшие ожоги и сотрясение. На тебя часть потолка рухнула, — и она говорила это так, как говорят, когда хотят смягчить, когда подбирают слова, как подбирают одеяло, чтобы укрыть, но одеяло короткое, и ноги мёрзнут. — Тебе, наверное, вещи нужны. Давай я съезжу, привезу? — быстро перевела она тему, и в этом «быстро» было столько торопливого, почти жадного желания быть нужной, что оно бросалось в глаза, как яркая, неуместная деталь на спокойной картине.
— Да, наверное. - Спасибо, и это «спасибо» прозвучало тихо, ровно, которое говорят не от благодарности, а от привычки, потому что благодарность — это больше, чем слово, а слово — это меньше, чем благодарность.
В больницу привезли сразу с пожара, в полном обмундировании, и в этом «полном обмундировании» была своя, горькая ирония — защита, которая должна была уберечь, не уберегла, и теперь лежала где‑то, чужая, обугленная, как сброшенная кожа, которая больше не нужна. Так что Гале придётся заехать на работу и взять ключи от дома в моих вещах, и в этой задаче было столько простого, бытового, что от неё стало почти спокойно — хотя бы здесь, в этом маленьком поручении, всё было ясно, и не нужно было думать о том, что под бинтами. Глядя на неё, можно подумать, что ей только в радость, и в этой радости было столько суетливого, почти маниакального усердия, что от него повеяло чем‑то знакомым, тем, что я видел у людей, которые торопятся занять место, ещё не освободившееся, как торопятся сесть в кресло, с которого только что встали.
После ухода Галины заходил врач, и шаги его были тяжёлыми, мерными, как шаги человека, который привык говорить плохие новости и уже научился делать это так, чтобы они звучали не приговором, а диагнозом. С его слов не всё так радужно, как сказала Галя, и в этом «не всё» была не поправка, а совсем другая картина, как если бы кто‑то показал тебе открытку с солнечным пляжем, а потом развернул карту, на которой пляж — это крошечная точка на краю пустыни. Ожоги намного серьёзнее, бесследно они не пройдут. Останутся шрамы, и это слово — «шрамы» — прозвучало в голове, как колокол, который бьёт не по ушам, а по чему‑то более глубокому, по тому месту, где живёт представление о себе, о своём лице, о том, что видят другие, когда смотрят. И если за тело я не переживал, то за лицо — очень даже, и в этом «очень даже» было столько простого, человеческого, такого понятного, что от него не было стыдно, потому что лицо — это не кожа и мышцы, это визитная карточка, которую показывают первым, и если она повреждена, то что показывают потом? Ходить пугать людей я не готов, и в этом «не готов» было не бравада, а честность, простая, голая, как голый свет в больничной палате, который не даёт тени, не даёт укрытия. Но судя по вердикту врача, придётся подготовиться, и в этом «придётся» было столько неотвратимого, неумолимого, что от него повеяло холодом, не от сквозняка, а от того, что выбор, которого уже не было.

