Крик души или Я другая

— Меня увели перед началом, — пояснил он, и в этих словах слышалась какая‑то тихая обида — не на меня, а на саму несправедливость мира.

— Было, конечно, сложно. Не ожидал, что он настолько силён. Но и я хорошо подготовлен, — поймала скептический взгляд и усмехнулась. — А что касается выигрыша… Я просто хотел спасти тебе жизнь. Не планировал использовать в роли слуги или ещё как‑то. Ты же понимаешь, что шансов у тебя было крайне мало? — спросила аккуратно, стараясь не задеть его гордость.

— Я знал, что живым мне не уйти, и спокойно принял свою участь, — твёрдо заявил ирлинг, и в этой твёрдости слышалась не слабость, а какая‑то глубокая, выстраданная сила.

— Тогда почему ты так презрительно на меня смотрел на арене?

— Любому мужчине претит слышать о его слабости, тем более от заведомо более слабого существа, — ответил он, и я не стала обижаться — знала, что внешняя хрупкость всегда обманывает противников, и это всегда их ошибка.

— Ну, теперь‑то ты рад, что остался жив?

— Пока не знаю. Я ведь не знаю, что меня ждёт, — признался он, и в этих словах было столько тихой горечи, что мне захотелось сказать что‑то правильное, мудрое, но слова не находились.

— Странный ты. Никто не знает, что его ждёт, и все живут как‑то, — наш диалог напоминал хождение вокруг опасного зверя: вроде спрашиваешь или отвечаешь, но аккуратно, издалека, боясь спугнуть.

— Я не знаю, чего мне ждать от тебя.

— Убивать и издеваться не планирую. Да и вообще, если тебе что‑то не понравится, ты же можешь уйти? Или я чего‑то не знаю? — уточнила на всякий случай, потому что не хотела, чтобы он чувствовал себя пленником.

— Безусловно, я могу попробовать сбежать. Но ты действительно спас мне жизнь, и я в знак благодарности хочу заслужить свободу честно, — высокопарно загнул он, и от этой высокопарности мне стало немного неловко.

— Вот это всё не надо. «Заслужить» звучит как‑то не очень красиво. Если бы ты это сказал при моей маме, она бы мне по голове настучала, — хохотнула, чтобы разрядить обстановку, и смех прозвучал немного нервно, но искренне. — Мне от тебя ничего не надо. Ты свободен в своих решениях и действиях. Единственное… Можешь меня проводить к драконам или объяснить, как добраться, и дальше я сам. Я совсем не ориентируюсь в этих краях.

— К драконам? — удивился Кам, и в его удивлении слышалось что‑то большее, чем просто вопрос.

— Это не то, о чём ты подумал, — сразу начала оправдываться, хотя и не знала, о чём он подумал.

— Ты же не знаешь, о чём я подумал, — усмехнулся он, и эта усмешка была почти тёплой.

— О чём бы ты ни подумал, это всё равно не то. У меня к ним дело, — подумала и добавила: — Личное. Так покажешь дорогу?

— Можно добраться до границ ирлингов — тут не так далеко, а уже по нашей территории будет безопаснее, — предложил он, и в этом предложении слышалось не только знание местности, но и какое‑то тихое принятие — будто он наконец‑то нашёл цель, за которую можно держаться.

— Ты прав. Так и сделаем, — согласилась я, и это простое «так и сделаем» прозвучало как клятва, как начало чего‑то нового.

Мы изменили направление, и солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в тёплые, золотистые тона, будто прощалось с нами, обещая новый день. До поздней ночи были в пути, и лишь после захода светила остановились на ночлег у реки. Вода тихо шептала что‑то своё, вечное, и её шёпот успокаивал лучше любых слов. Напоили коней и привязали к дереву — их спокойное фырканье смешивалось с шумом воды, создавая странный, уютный ритм.

— Тебе стоит промыть раны. Могу помочь, — проявила заботу, и голос прозвучал тихо, почти шёпотом, будто боялась нарушить хрупкую тишину ночи.

— А ты не очень похож на демона, — отозвался Кам, присаживаясь у края реки, и я напряглась, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха быть раскрытой. — Слишком добр ко мне, — закончил он, и я выдохнула, понимая, что он не подозревает ничего.

— Я ко всем добр, пока не пытаются меня уязвить чем‑либо. И мне всё равно, какой расы мой противник или друг. Меня так мама воспитала: нужно быть добрым ко всем и уметь постоять за себя, если придётся, — объяснила, и в этих простых словах была вся моя правда.

— У тебя мудрая мама. Жаль, она не правит демонами. Тогда, может, и войны бы не было, — произнёс Камиль тихо, и в его голосе, обычно сдержанном и ровном, вдруг проскользнуло что‑то обнажённое, незащищённое — усталость существа, которое слишком долго видело несправедливость и разучилось верить, что кто‑то может её исправить.

— Мама у меня самая лучшая, — с улыбкой и ностальгией вспоминаю её. Я уже скучаю — по её тихому голосу, по тому, как она гладит меня по голове, по запаху трав и свежего хлеба, который всегда от неё исходит. Скучаю по дому, по папиному ворчанию, по смеху братьев и сестры. И от этой тоски острой, как укол, горло сжимается, но я молчу, прячу, как всегда прячу всё, что болит.

Оторвала кусок ткани, смочила в прохладной воде реки — она была ледяной, почти обжигающей, и от этого холода пальцы быстро коченели, но я продолжала. Принялась промывать раны парня, и под моими руками его кожа вздрагивала, мышцы напрягались, но он молчал — терпел, стиснув зубы, и в этом молчании было столько привычной к боли, что мне стало не по себе.

Промыла глубокий порез на боку — рана была рваной, неровной, будто её нанесли не клинком, а чем‑то тупым, тяжёлым. Кровь уже запеклась, тёмная, почти чёрная, но края начали затягиваться, розоветь, и стало видно, что природная регенерация работает хорошо. Без неё Камилю было бы гораздо хуже — значительно хуже, может, даже критически, и от этой мысли руки дрогнули.

Перешла на грудь. Аккуратно провела по краю раны — тут синяк граничил с рассечением, и кожа вокруг была тёмной, лиловой, с жёлтыми краями, как увядающий цветок. Услышав сдавленное шипение, подняла глаза. Мы встретились взглядами — его тёмные, полные боли и сдержанности, и мои, в которых, наверное, читалось слишком много беспокойства для случайного спасителя. Что‑то я не подумала. Я же парень. И в этот момент близости, когда наши лица оказались на расстоянии ладони, я вдруг осознала всю абсурдность ситуации: девушка, переодетая мальчишкой, в чужом мире, промывает раны неизвестному парню у реки в полумраке.

— Думаю, спереди ты сам справишься, — всучила ему клочок ткани и отошла к сумке, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, а не испуганным. — Я займусь спиной. Там ты не достанешь, — произнесла ровно, будто ничего не случилось, будто не было этого мгновения, когда что‑то мелькнуло между нами — непонятное, неловкое, как первое прикосновение к раскалённому металлу, от которого инстинктивно отдёргиваешь руку.

Взяла новый кусок ткани и принялась за спину. Она пострадала сильнее — тут раны были не просто синяками и царапинами, а настоящими рубцами, глубокими, рваными, будто кто‑то целенаправленно, методично, с жестоким терпением уничтожал его тело. Его что, плетью или палками били? И от этого вопроса внутри всё похолодело, потому что я уже знала ответ — знала, но не хотела верить, что в этом мире, который богиня создавала с такой заботой, кому‑то могло прийти в голову нечто подобное.

А на лопатках вообще самые ужасные и глубокие раны. Два одинаковых симметричных рубца — они выглядели так, будто кто‑то положил на живое тело два раскалённых железа и держал, пока плоть не обуглится. Кожа вокруг них была неровной, бугристой, шрамы расходились от центра веером, как трещины на высохшей земле.

— Чем это они тебя так? — не удержалась от вопроса, и голос прозвучал тише, чем я хотела, будто я боялась спугнуть ответ, боялась услышать то, что и так уже понимала.

— Мне отрезали крылья, — ответил он. Старался говорить спокойно, но я уловила нотки горечи и злобы — тонкие, едва заметные, как трещина в камне, которую видишь только если знаешь, куда смотреть. И от этих ноток мне стало по‑настоящему больно — не за него, а вместе с ним, будто его боль на мгновение стала моей.

— Это, конечно, большая потеря. Я бы даже пожелал им сгореть в огненном пламени живьём, — произнесла, и слова прозвучали жёстче, чем обычно звучат из моих уст, но в этот момент я не могла иначе — ярость на тех, кто это сделал, кипела внутри, тёмная, тяжёлая. — Но главное — ты остался жив. Думаю, что без крыльев прожить можно, — старалась подобрать правильные слова, но получалось плохо. У меня никогда не было крыльев, и я плохо представляю, каково это — лишиться чего‑то, что с тобой с рождения, что было частью тебя так же, как руки или глаза.

— Проживу. Других вариантов у меня всё равно нет, — он сказал это с той простой, безжалостной честностью, которая бывает у людей, давно переставших жалеть себя. — Жаль только, что не смогу стать отцом. Всегда мечтал о сыне, — и от этих слов, от этой тихой, безысходной тоски, мне стало так горько, что я обошла его, чтобы посмотреть в лицо — проверить, шутит ли он.

— Они что, и там всё отрезали? — спросила дрожащим голосом, с выпученными от шока глазами, и моё воображение тут же нарисовало картину настолько жуткую, что меня едва не затошнило.

— Нет, слава богине, — успокоил он, и я выдохнула так резко, будто из лёгких разом выпустили весь воздух. — Просто без крыльев это всё равно, что без рук или ног. Ни одна девушка не выйдет за меня замуж, — произнёс он тихо, и в этих словах была не жалость к себе, а горькое, усталое признание факта, с которым он давно смирился.

— Глупости, — махнула тряпкой и вернулась к своему занятию, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, будто я знаю, о чём говорю. — Если девушка любит по‑настоящему, ей неважно, какой у тебя изъян, — и, говоря это, я вспоминала Виолетту и Шинашиса, и то, как сестра смотрела на него — на его лицо, изуродованное шрамами, — с такой нежностью, будто не видела ничего прекраснее.

— Откуда столь глубокие познания о девушках? — хмыкнул он, и в этом хмыканье слышалось не столько недоверие, сколько горькое любопытство существа, которое давно решило, что для него любовь закрыта.

— Моя сестра вышла замуж за парня, у которого шрам на пол‑лица, — объяснила, как смогла, и тут же мысленно хлопнула себя по лбу. Надо следить за речью, а то меня раскроют — слишком много личного, слишком много правды просачивается сквозь брешь, которую я не умею держать закрытой.

— Это совсем другое. Шрамы — одно, а физические увечья, при которых отсутствует часть тела, — совсем другое, — возразил он, и в этом возражении была вся его боль, вся его убеждённость в собственной неполноценности, которая, казалось, въелась в него глубже, чем рубцы на лопатках.

— Да то же самое. Тем более что тело твоё целое, — продолжала настаивать на своём, и в этом упрямстве была вся я — та самая упрямая Ксю, которая не умеет сдаваться, даже когда шансы равны нулю.

— У нас на свадебном обряде мужчина берёт на руки женщину и взлетает в небо, а потом летит до их дома. Как я буду проходить обряд? — грустно рассказывал парень, и, произнося эти слова, он смотрел куда‑то сквозь меня, будто видел перед собой не речную гладь, а небо — то самое небо, в которое он больше никогда не поднимется.

— Ну, ничего, на руках пешком к дому и отнесёшь. А небо? Если захочет, на следующий день сама слетает и посмотрит, — ответила я, и в этих словах было столько простодушной, почти детской логики, что Камиль засмеялся — впервые за всё время, что я его знала. И смех его был коротким, тихим, будто он давно разучился этому звуку и теперь заново вспоминал, как это делается.

— Ты забавный парень. Только наши девушки не такие. Идти по земле до дома — это позор, — он говорил серьёзно, но в уголках его губ всё ещё пряталась тень улыбки, будто смех оставил после себя след, который он не успел стереть. — Я видел как‑то свадьбу. Парень был молод, и у него не хватило сил взлететь с девушкой достаточно высоко. И она отказалась выходить за него. Сказала, что он опозорил и себя, и её, — рассказывал он, и в каждом слове звучала тихая, устоявшаяся горечь — не острая, не свежая, а тупая, привычная, как боль в непогоду.

— Ну и дура. Надеюсь, больше её замуж никто не звал, и она до сих пор одна, — выпалила я, и от этих слов стало легче, будто я отомстила за незнакомого парня, за его унижение, за всех, кого отвергли за то, что они не соответствовали чьим‑то ожиданиям. — А что с парнем? — закончила со спиной и присела напротив ирлинга, доставая из сумки скромный ужин — хлеб, немного сыра и вяленое мясо, — и в тусклом свете лун и звёзд наша трапеза выглядела почти торжественной, будто мы не беглецы, а путники, которые после долгой дороги наконец‑то нашли минуту покоя.

ГЛАВА 6

Не думала, что всё так закрутится, и купила только буханку хлеба, немного сыра и вяленого мяса — скудный запас для долгого пути, но тогда мне казалось, что этого хватит. Разложила еду на сумке, и в тусклом свете угасающего дня эти простые продукты выглядели почти драгоценными: тёмная корка хлеба, ломтики жёлтого сыра, полоски жёсткого, но ароматного мяса, пахнущего дымом и пряностями.

— Давай поедим, — предложила я, и он подсел ближе, осторожно, будто боялся спугнуть хрупкое чувство безопасности, которое витало между нами, как утренний туман над рекой.

- Парень долго горевал, потом стал много тренироваться. Когда началась война, ушёл в первых рядах. Пока так и остаётся свободным. А девушка вышла замуж почти сразу. Она красивая, и желающих было много. Только муж ей достался не очень хороший.

— Почему? — спросила я с набитым ртом, и крошки хлеба рассыпались по коленям, но я не заметила — так захватил меня рассказ.

— Он намного старше, вдовец, имеет двух детей. Ей пришлось взять на себя их воспитание и ведение хозяйства. Он был богат. Она и повелась на деньги. Только после свадьбы узнала, что у него больше долгов, чем денег, и всё придётся делать самой, — Камиль говорил спокойно, без осуждения, будто пересказывал старую легенду, которую слышал столько раз, что она уже не ранила.

— Это её наказание. Богиня всегда всё видит и воздаёт всем по заслугам, — произнесла я, и слова прозвучали твёрже, чем я чувствовала себя внутри. Философия — это мой конёк, или, вернее, то, за что я цепляюсь, когда мир становится слишком жестоким.

— Ты правда так считаешь? — как‑то странно посмотрел он на меня, чуть прищурившись, будто пытался разглядеть что‑то скрытое под грубой тканью одежды и мальчишеской позой. Неужели тот парень и есть он сам? Как бы аккуратно узнать?

— Конечно. Девушка уже наказана, а парню тому богиня пошлёт самую лучшую женщину в мире. Она будет любить его и подарит детей, — разошлась я в мечтаниях, и голос мой звенел, как натянутая струна, готовая вот‑вот порваться от напряжения. — И демонам за войну воздастся. Будут страдать и вымаливать прощение у богини.

— Ты же тоже демон. Не боишься? — «Ой, увлеклась», — мелькнуло в голове, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок неловкости.

— Нет. Я же не воюю. Вот тебе жизнь спас. За что меня наказывать? Азазель накажет только виновных. А Димитрису этому ещё и за меня добавит. Я буду сильно просить. Вот ему жену надо такую, чтоб лупила и скандалила каждый день. Чтоб перевоспитывала его, в общем, — попыталась перевести всё в шутку, и уголки губ дрогнули в слабой улыбке.

— Хотел бы я на это посмотреть, — усмехнулся Кам, и в этом усмешке было столько тепла, что на мгновение стало легче, будто тьма вокруг нас чуть отступила.

— Хм, я тоже, — и мы рассмеялись — коротко, тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как маленький бунт против жестокости мира, который пытался нас сломать.

Спали по очереди. Сначала Камиль, я охраняла. Ему нужно было отдохнуть — усталость висела на нём тяжёлым плащом, и даже дыхание его было глубже, тяжелее, чем обычно. Потом он сменил меня на посту. Разбудил меня на рассвете — осторожно, едва касаясь плеча, будто боялся, что резкий звук или движение спугнут сон, который и так был хрупким, как тонкий лёд.

— Нам надо уходить. Сюда направляется группа существ, — сообщил он, тряся меня за плечо, и голос его звучал глухо, напряжённо, как натянутый лук перед выстрелом.

— Как ты узнал? — вскочила моментально, и сердце забилось где‑то в горле, перекрывая дыхание.

— У нас хороший слух. Думаю, ищут именно нас, — ответил он, и в этих простых словах было столько уверенности, что я сразу поверила — не было смысла сомневаться.

Мы оседлали лошадей и двинулись в путь. По словам Камиля, погоня приближалась, и каждый стук копыт отдавался в груди, как предупреждение. Мы скакали быстро, но я боялась загнать лошадей — их бока взмокли, дыхание стало хриплым, и от этого становилось ещё страшнее: если кони падут, мы станем лёгкой добычей. Увидев впереди лес, рванула к нему — тёмная полоса деревьев манила, как спасительный островок в бушующем море. Углубились метров на пять и привязали лошадей. Сами вернулись к краю, спрятались за деревьями и стали ждать. Вглядывалась вдаль, надеясь не увидеть среди преследователей Димитриса — его фигура, его движения, его взгляд были врезаны в память, как клеймо. Он очень силён. С ним справиться очень сложно, а если с ним подмога, мы не выстоим.

Вскоре появились десять всадников. Пробежав глазами по лицам, не нашла знакомого и выдохнула — воздух вышел из лёгких с тихим, почти неслышным стоном облегчения. С этими мы справимся. Отстегнула свой меч и кинула Камилю. У меня появилась идея.

— Держи. Только верни потом, — он поймал на лету, и металл звякнул, как предвестник беды.

— А как же ты? — в его голосе прозвучало беспокойство — тихое, но ощутимое, как дуновение ветра перед бурей.

— Я справлюсь, — опять вижу скепсис в его глазах — тот самый, который говорил: «Ты слишком юн, слишком хрупок, чтобы делать то, что собираешься». — Верь мне, — произнесла твёрдо, и сама попыталась поверить в эти слова. Он нехотя кивнул. — Как они начнут суетиться, покажись им. Мне надо, чтоб ты отвлёк их внимание, — снова получила кивок, и это простое движение было как обещание, как клятва.

Пока демоны приближались — а это были они, я успела их рассмотреть: тяжёлые доспехи, мечи, уверенные движения, — я перебралась в сторону от Камиля. Мне нужно было приличное расстояние и хороший обзор. Достав шесть метательных ножей, присела за кустом на краю леса. Холодная сталь приятно холодила ладонь, и на мгновение это ощущение было единственным, что держало меня в реальности.

«Только бы рука не дрогнула. Я ещё ни разу не убивала. Не уверена, что смогу. Только на этот раз у меня нет выбора. Если не я, то они убьют нас. А я хочу жить. Хочу увидеть свадьбу Камиля. Хочу остановить войну. Да и домой вернуться хочу. К своим родным. Я много чего хочу ещё сделать. Столько всего ещё не видела и не попробовала. Так. Собралась. Поплачу потом. Сейчас от меня зависит многое», — твердила я себе, как заклинание, и пальцы сжимали рукоять ножа до побелевших костяшек.

Они подъехали на расстояние примерно десяти метров и остановились. Стали переговариваться — голоса звучали глухо, отрывисто, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Один отделился и направился к лесу. Надо признать, выбрали самого большого, а значит, самого сильного. Прицелилась и метнула нож. Попала прямо в шею. Он схватился за неё и свалился с коня — движение было резким, неестественным, как у сломанной куклы. Остальные начали осматриваться, и воздух вокруг них будто сгустился от напряжения. Из‑за дерева вышел Кам, привлекая внимание демонов. Они устремились к нему, и их фигуры сливались в тёмную волну, готовую поглотить всё на своём пути.

Находясь ко мне боком и не смотря в мою сторону, они предоставили идеальный шанс на нашу победу. Я встала в полный рост и один за другим метала ножи — движения были отточенными, почти механическими, будто тело знало, что делать, даже если разум сопротивлялся. Пятеро упали на землю, и тишина, которая последовала за этим, была тяжелее любого крика.

А вот теперь придётся драться. Жаль, ножей было мало. Четвёрка добралась до леса и, спешившись, углубилась в него. Послышался скрежет металла — резкий, пронзительный, как крик раненого зверя. Завязался бой. Главное, чтоб Камиль продержался, думала, приближаясь к ним сбоку. Выхватила на всплеске адреналина нож из шеи мёртвого демона и подняла его меч — тяжесть клинка была непривычной, но в ней чувствовалась какая‑то мрачная уверенность. На подходе убрала ещё одного и всадила меч в спину второго. Оставшиеся двое заметили меня, и один из них переключился на меня. Завязался бой — удары сыпались один за другим, и каждый раз, когда металл встречался с металлом, искры летели в воздух, как маленькие звёзды, готовые тут же погаснуть.

Я отбивала атаки, делая пробные выпады. Метать ножи легче, чем нанести смертельный удар, стоя лицом к лицу. У меня был шанс, но я упустила его. Смогла нанести несколько незначительных ран, и эти царапины казались насмешкой над самой собой. Твердила сама себе, что должна, если хочу жить, но не могла сделать решающее движение. Всё время уходила в сторону, будто надеялась, что противник просто устанет и уйдёт. Мой противник неестественно выгнулся и стал оседать. Я замерла. За его спиной стоял Кам с окровавленным мечом в руке — его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость, которая была глубже любой раны.

— Что ты делал? У тебя было столько шансов, а ты отступал, — высказал своё недовольство Камиль, и голос его звучал не как упрёк, а как вопрос, на который он боялся услышать ответ.

— Я… я… сегодня впервые убивал, — произнесла дрожащим голосом и упала на колени, закрывая руками лицо. Пальцы впивались в кожу, будто я пыталась удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на тысячи осколков.

— Ты чего? — он подошёл и опустился рядом, и его плечо оказалось рядом с моим, как тихая опора, которую я не заслужила.

— Прости. Не думал, что будет так сложно. Метать ножи проще. А вот убить, глядя в глаза, сложно. Я не смог. Прости, — боролась сама с собой, чтоб не разреветься, и слёзы царапали горло, как острые осколки. — Можешь собрать ножи, — попросила. — Я не уверен, что смогу.

— Хорошо, — растерянно ответил и отошёл, и его шаги звучали как приговор.

Продолжала сидеть и старалась не смотреть на мёртвых демонов — их неподвижные фигуры казались чуждыми, нелепыми в этом лесу, где всё дышало жизнью. Вскоре вернулся Камиль и протянул шесть чистых ножей — сталь блестела, как насмешка. Машинально спрятала их в голени сапог.

— Твой меч, — вернул мне и его чистым, будто хотел стереть с него следы того, что произошло. — Пойдём. Надо продолжать путь.

Поднялась и направилась следом, отмечая, что у Кама на поясе закреплены ножны с двумя мечами, а ещё один закреплён на спине. Выглядит внушительно, как воин, который видел слишком много битв, чтобы бояться ещё одной. Мы сели на лошадей и молча двинулись в путь. Около часа молчали, и тишина между нами была не пустой, а наполненной невысказанными словами, которые висели в воздухе, как дым после пожара.

— Как ты смог победить Димитриса? И как вообще можно быть настолько искусным воином и ни разу не убивать? Как? — не понимал он, и в его голосе слышалось не осуждение, а искреннее недоумение, как у человека, который всю жизнь верил в одно, а теперь увидел, что мир устроен иначе.

— С Димитрисом мы бились двадцать минут. Победитель тот, у кого будет меньше ранений. К концу боя я остался без оружия. Меня спас только сигнал окончания боя, — рассказала правду, и слова звучали сухо, будто я пересказывала чужую историю, а не свою собственную.

— Но ты же не мог знать, что правила поменяют, — удивился ирлинг. — А если бы вы бились до смерти?

— Я не знаю. Я часто из‑за чувства справедливости ввязываюсь в передряги, не думая наперёд, — поделилась своим главным недостатком, и в этих словах была вся моя правда — та самая, которую я прятала даже от себя.

— Удивительно, что до сих пор жив, — подытожил он, и в этом «удивительно» слышалось не восхищение, а тихая тревога, как у старшего брата, который не знает, как уберечь младшего брата от самого себя.

— Меня тренировал отец. Я хотел уметь постоять за себя. Хотел быть лучшим из лучших. Много времени проводил за тренировками и тренировочными боями с противниками сильнее меня. Я побеждал всех, но никогда не убивал и не участвовал в битвах или в войне. Не думал, что когда‑нибудь меня это коснётся, — поделилась частью правды, и голос дрогнул на последнем слове. — Долго нам до границы ирлингов? — сменила тему, потому что не могла больше говорить о себе — слова становились слишком тяжёлыми.

— Около суток пути, — ответил тут же, и в этом ответе было столько спокойствия, что на мгновение показалось, будто всё будет хорошо.

До привала на обед ехали молча. Я думала лишь о том, что стала убийцей, и никакие доводы разума не могли меня убедить в обратном. Старалась держаться, но получалось плохо. Не знаю, о чём думал Камиль, но ловила на себе его странные взгляды — в них смешивались тревога, уважение и что‑то ещё, что я не могла назвать. По пути через лес наткнулись на зайца. Я метнула нож, и движение было таким привычным, таким автоматическим, что на мгновение я забыла, что делаю. Теперь у нас будет полноценный обед.