Крик души или Я другая

На привале занимался всем ирлинг — разводил костёр, разделывал тушку, жарил мясо. Я разлеглась на траве и смотрела в небо, ведя мысленный диалог с той силой, которая привела меня сюда.

«Вот зачем ты меня отправила сюда? Я не могу видеть смерть. И уж тем более принимать в этом самое непосредственное участие. Я не такая. Я выросла в мире и любви. Когда училась драться, то не думала, что придётся убить живое существо, и тем более не одно. Я думала, подерусь с парнями, напугаю или собью с них спесь. Я не машина для убийств. Как мне жить с этим? Как смириться или забыть? Как? Я просто не знаю, смо…»

— Пошли обедать, — вырвал меня из грустных мыслей голос Кама, и он звучал так обыденно, так по‑домашнему, что на мгновение всё показалось не таким страшным.

Встала и подсела к костру, на котором запекался заяц. Аромат жареного мяса смешивался с запахом дыма и хвои, и на секунду это было единственным, что имело значение. Камиль снял тушку с огня и разделил на куски. Один протянул мне — мясо было горячим, сочным, и первый кусочек застрял в горле, как упрёк.

— Ешь… С тобой всё хорошо? — изучая моё лицо, спросил парень, и в его взгляде было столько заботы, что хотелось просто уткнуться ему в плечо и заплакать.

— Да, — нагло врала, и голос звучал хрипло, будто я проглотила слишком много пыли.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он мягко, без осуждения, и от этой мягкости стало ещё больнее.

— И чувствую себя так же. Как справиться с собой? — сдалась всё же я, и слова полились, как вода из треснувшего кувшина. — Я понимаю, что поступил правильно. Но на душе так паршиво, — смотрю с надеждой, будто он знает какой‑то секрет, который сможет всё исправить.

— Со временем всё пройдёт. Ты привыкнешь, — произнёс он, и в этих словах слышалась не уверенность, а попытка найти хоть какое‑то утешение.

— Я не хочу привыкать. Я не хочу превращаться в безжалостного убийцу. Я не такой. Я так не смогу, — опустила голову, пытаясь спрятать лицо, как завеса, скрывающая слёзы, которые я не хотела показывать. Даже есть перехотелось — кусок мяса лежал на коленях, как тяжёлый камень.

Перед глазами всё время стояли безжизненные, стеклянные взгляды демонов, и это сводило меня с ума, как навязчивая мелодия, которую невозможно забыть. Камиль подсел ближе и обнял за плечи — жест был простым, почти братским, но в нём было столько тепла, что на мгновение холод внутри отступил.

— Всё пройдёт. Ты ещё слишком молод. С возрастом начинаешь проще смотреть на многие вещи, — прошептал он, и голос его звучал как далёкий, но надёжный маяк в штормовую ночь.

— Никакой возраст не заставит меня смотреть проще на смерть, — чувствую, что плотина слёз рвётся, и если не возьму себя в руки сейчас, то уже не смогу. Надо брать себя в руки. Делаю глубокий вдох, медленный выдох. Становится чуточку легче. Поднимаю голову и встречаюсь с понимающим взглядом.

— Никому не рассказывай, что тут было, — шепчу непослушным голосом, и слова звучат как просьба, как мольба. Надо перевести всё в шутку или попытаться спасти репутацию парня, которым я являюсь. Не знаю, как мужики, а вот девушка уже давно бы всё поняла. — Я стану сильнее. Ты прав. Мне нужно время, — произнесла твёрже, и в этой твёрдости слышалась не сила, а отчаянное желание верить, что я смогу.

— Вот и правильно, а теперь ешь, — сказал чуть хриплым голосом и поспешил отсесть, будто боялся, что если останется рядом, то сам сломается.

Пообедав, двинулись в путь. Камиль всю дорогу был задумчив и смотрел только вперёд, будто видел там ответы на вопросы, которые не решался задать. Я немного отошла, любовалась природой — зелёными кронами деревьев, игрой света и тени, пением птиц, которое звучало как насмешка над тем, что мы несли с собой. Ночь прошла спокойно. Я отдыхала первая. Камиль проснулся уже от запаха жареного мяса. Поели и снова в путь. Хотелось пить и мыться. Нам не удалось найти водоём. Вода кончилась за завтраком. От жары пить хотелось дико. Ещё и тело потело и чесалось от пыли и пота. Не привыкшая к такому, раздражалась и постоянно чесалась, и каждая мелочь казалась невыносимой. Кам был спокоен. Поражаюсь его выдержке и спокойствию — они казались нечеловеческими, как у существа, которое видело слишком много, чтобы удивляться чему‑либо.

— Там есть речка, можем помыться, — сказал Камиль, указывая в сторону, и от одного этого слова — «речка» — внутри что‑то ёкнуло, как будто мне пообещали не просто воду, а избавление от всех мук разом.

С радостью повернула в нужном направлении. В предвкушении ускорилась, и Ветерок, почувствовав нетерпение всадницы, рванул вперёд, будто сам мечтал о прохладной воде. Листья деревьев мелькали по сторонам, зелёные, яркие, освещённые солнцем, которое палило безжалостно, и каждый луч ложился на кожу раскалённым прикосновением. И только на месте, увидев речку — небольшую, чистую, с прозрачной водой, поблёскивающей на солнце, как жидкое стекло, — осознала маленькую проблему. Вернее, не маленькую. Огромную. Такую огромную, что все остальные проблемы показались в сравнении с ней забавными мелочами.

— Быстро наберём воды, ополоснёмся и в путь. Через пару часов доберёмся до границы, — говорил Кам, и голос его звучал буднично, расслабленно, будто он не собирался делать ничего особенного. А потом он начал раздеваться.

РАЗДЕВАЛСЯЯЯ!

Что делать мне? Я не могу раздеться. Не могу, не могу, не могу — это слово билось в голове, как птица в клетке. В прошлый раз было темно, и мы мылись по очереди, пока второй занимался ужином или подготовкой к ночлегу. Тогда всё было просто: темнота скрывала то, что должно было быть скрыто, и я могла дышать спокойно. А сейчас — белый день. Яркий, безжалостный, заливающий всё вокруг светом, от которого не спрячешься. И мы вдвоём. И нет ни темноты, ни занавеса, ни стены между нами. Только воздух и солнце, и моё бешено колотящееся сердце.

Пока стояла и думала, как выйти из положения — а мысли неслись, сталкивались, путались, как испуганные рыбы в сетях, — он стал снимать трусы. Не думая больше ни секунды, скидываю сапоги и бегу к реке, и бег мой больше похож на спасение — на отчаянный, панический рывок прочь от того, что вот‑вот могло меня выдать.

— Я прям так. Заодно и одежда постирается! — кричу на ходу, и голос звучит на октаву выше, чем нужно, но мне уже всё равно — лишь бы не останавливаться, лишь бы не оборачиваться. Ныряю с головой, и прохладная вода обнимает меня, как спасение, как доспех, как стена между мной и тем, что могло бы случиться, если бы я осталась стоять на берегу ещё хоть секунду.

Мне срочно надо охладиться — и не только снаружи. Плыву под водой, насколько хватает дыхания, и мир под поверхностью кажется другим: приглушённым, тихим, зеленоватым от отблесков сквозь воду солнечного света. Здесь нет ни жары, ни пыли, ни неловкости — только тишина и прохлада, и тело, которое наконец‑то перестаёт гореть. Выныриваю на середине, жадно хватая ртом воздух. Поворачиваюсь с опаской, будто жду подвоха. Камиль стоит в воде по грудь, и я выдыхаю — медленно, с облегчением, как человек, который только что увернулся от стрелы. Вода скрывает всё, что нужно скрыть, и на мгновение я чувствую себя в безопасности — хрупкой, иллюзорной, но безопасностью.

Разворачиваюсь и направляюсь к берегу, и каждый шаг по мелководью отдаётся в теле приятной прохладой, но внутри всё ещё трепещет, как пойманная бабочка.

— Зачем полез в одежде? Она же теперь мокрая, — качает головой Камиль и смотрит на меня, как на неразумное дитя, и от этого взгляда — снисходительного, тёплого, почти братского — становится одновременно легче и неловко.

— Зато тоже чистая. При такой погоде высохнет быстро, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал беспечно, как у парня, которому просто лень было раздеваться, а не у девушки, которая спасалась бегством от собственной тайны.

На берегу отжимаюсь, насколько получается — ткань поддаётся неохотно, вода стекает по рукам, капли падают на раскалённый песок и тут же испаряются, оставляя тёмные следы, которые мгновенно исчезают. Прячусь за Ветерка, пока Кам одевается, и спина коня, тёплая, мускулистая, служит мне ширмой, за которой я могу хотя бы на мгновение перевести дух. Конь фыркает, будто удивлён моими манёврами, и я почти слышу в этом фырканье вопрос: «Что ты творишь, хозяйка?»

И вот мы снова в дороге. Как же я уже устала. Любила кататься на лошадях дома — по тенистым аллеям поместья, когда солнце мягкое, а ветер ласковый, и путь не длиннее прогулки до соседнего холма. Но не сутками напролёт. Не по незнакомым дорогам, где каждый шаг — это шаг в неизвестность, а тело ноет от седла, от пота, от пыли, забивающейся в каждую складку, каждую царапину, каждый порез.

Мы остановились перед лесом — густым, тёмным, будто отгороженным от остального мира невидимой стеной. Деревья стояли плотно, словно стражи, и их кроны сплетались над головой, образуя зелёный полог, сквозь который едва пробивался свет. Камиль забавно свистнул — звук был коротким, мелодичным, похожим на птичий клёкот, и в этом звуке было что‑то древнее, сигнальное, как будто он говорил на языке, которого я не знала.

— Это для стражи. Оповестил, что свои, — пояснил свои действия, и в его голосе звучала та спокойная уверенность, которая бывает только у тех, кто знает свою землю так же хорошо, как собственное тело. — Иначе могли пристрелить.

— Пристрелить? — ужаснулась я, и по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с речной водой. Мысль о том, что где‑то в этих зарослях, в тени деревьев, кто‑то сейчас целится в меня из лука, заставила сердце подпрыгнуть к горлу.

— Да. Из лука, — ответил он буднично, будто говорил о погоде, а не о том, что меня могли бы убить в любую секунду.

Вот об этом я вообще не подумала. Весь мой план — добраться до драконов, остановить войну, спасти мир — казался теперь таким наивным, таким детским, что хотелось сесть прямо тут, на земле, и засмеяться. Или заплакать. Надеюсь, меня не прибьют тут, как демона, — потому что в этом мире, где друзей от врагов отличают по свисту, а незнакомцев пристреливают без вопросов, моя смуглая кожа и мальчишеская одежда могут стать последним, что увидит незнакомый лучник.

ГЛАВА 7

Нас встретили несколько ирлингов в доспехах и с оружием в руках — их фигуры чётко вырисовывались на фоне тёмной стены леса, будто вырезанные из самой тени. Доспехи отливали тусклым серебром, мечи были тяжёлыми, внушительными, а взгляды — острыми, как лезвия. В этих взглядах читалась не просто настороженность — в них была готовность действовать, убивать, защищать, и от этого по коже бежали мурашки.

Увидев Камиля, на серьёзных до этого лицах появились улыбки — сначала робкие, едва заметные, как первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь тучи, а потом всё шире, искреннее, и вот уже кто‑то пожимал ему руку, кто‑то обнимал, похлопывая по плечу, и в этих жестах было столько тепла, столько облегчения, что даже мне, чужой здесь, стало чуточку спокойнее.

Нас окружили десять стражников, но я чувствовала, что в лесу их гораздо больше — невидимые, бесшумные, они наблюдали за нами из‑за деревьев, из теней, из самой листвы, будто лес сам стал их союзником. В мою сторону отпускали косые взгляды — в них плескались презрение, ненависть и злость, тяжёлые, как капли расплавленного металла, падающие на кожу. Не трогали — уже хорошо. Стояла, прислонившись к боку Ветерка, и старалась не шевелиться, чтоб не привлекать лишнего внимания. Тёплое, надёжное тело коня служило мне опорой, его спокойное дыхание — якорем в этом море чужих взглядов.

Кам отошёл с тремя в сторону и о чём‑то тихо разговаривал — голоса звучали приглушённо, почти шёпотом, но я знала: у ирлингов острый слух, и каждое слово доносилось до остальных, как звонкая капля в тихом колодце. Остальные прислушивались и бросали на меня всё более изучающие взгляды — в них уже не было открытой враждебности, но было любопытство, насторожённое, цепкое, как когти хищной птицы. У них острый слух, чем я похвастать не могла. Но по взглядам поняла, что Камиль рассказывает историю нашего знакомства и путешествия — не всю, конечно, не до конца, но достаточно, чтобы оправдать моё присутствие рядом с ним.

Когда они вернулись, главный отдал несколько команд — голос его звучал твёрдо, уверенно, без лишних слов, и большинство стражников растворились в лесу, словно их и не было, будто они стали частью самой тени, частью деревьев и листвы. С нами пошёл только он и ещё два стража — их шаги были бесшумными, но ощутимыми, как лёгкое дрожание земли перед бурей.

С плеча одного из стражей сорвалась птица — маленькая, стремительная, с крыльями, похожими на лоскутки ночного неба. Она унеслась вперёд, мелькнув в воздухе, как серебряная стрела, и исчезла среди ветвей. Послали вестник о нашем прибытии, догадалась я, и от этой мысли внутри всё сжалось — теперь о нас знали, и спрятаться уже не получится.

Через пару часов мы вышли к городу — он возник перед нами, как мираж, ставший реальностью: аккуратные дома, светлые стены, узкие улочки, убегающие вдаль, и воздух, который вдруг стал другим — не лесным, густым и пряным, а городским, смешанным из запахов дыма, выпечки, лошадей и человеческой суеты. Это меня порадовало — мечта о том, чтобы нормально помыться и отдохнуть, вдруг стала почти осязаемой, как тёплый кусок хлеба в руке. Неплохо было бы ещё и поесть, но мыться я хотела больше — смыть с себя пыль дорог, запах пота, запах битвы, запах страха.

Пришли на площадь — просторную, вымощенную светлыми плитами, которые блестели на солнце, как полированное серебро. По периметру стояла стража — неподвижная, молчаливая, словно высеченная из камня, и от их неподвижности становилось не по себе. У большого одноэтажного белого здания стояла толпа народа — они переговаривались, жестикулировали, и в их движениях чувствовалось напряжение, как перед грозой. Не люблю излишнее внимание. Просто покажите, где таверна, и я испарюсь из вашего праздника жизни, думала я, сжимая поводья так, что пальцы побелели.

От делегации отделилась женщина и бросилась в нашу сторону — чуть полновата, но её это не портило, а даже придавало особый шарм: в её движениях была мягкость, в осанке — достоинство, а в глазах — столько света, что он, казалось, разгонял тени вокруг. При её приближении я узнавала знакомые черты — те самые, что видела в лице Камиля: те же шоколадные волосы, отливающие медью на солнце, тот же профиль, будто высеченный рукой искусного мастера, та же линия губ, в которой читалась и сила, и нежность.

— Сынок, — произнесла она дрожащим голосом и кинулась на грудь Кама, и в этом слове было столько боли, столько любви, столько невыплаканных слёз, что оно прозвучало как молитва. — Я уже и не надеялась тебя увидеть, — обнимала, причитая и глотая слёзы. — Сколько ночей и дней я оплакивала тебя. Как я рада, что ты жив и вернулся.

От такой милой картины сама чуть не разревелась — горло сжало, в глазах защипало, и я стояла, отводя взгляд, стараясь удержать слёзы, которые так и норовили пролиться. Надо держать себя в руках. Как же я скучаю по своей любимой мамочке — зря вспомнила, сейчас точно разревусь, твердила я себе, стискивая зубы.

Моё внимание привлёк мужчина — он устал ждать и тоже направился в нашу сторону. Статный, подтянутый, с идеальной осанкой, будто всю жизнь учился держать спину так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Прям король, улыбнулась я своим мыслям, и в этой улыбке было столько облегчения, столько тихой радости, что на мгновение все тревоги отступили, и мир показался чуть добрее, чем был минуту назад.

— Сынок? — услышала я растерянный и перепуганный голос женщины и, медленно повернувшись к ним, увидела, как её руки, тонкие, с выступающими венами, аккуратно легли на шрамы от крыльев — на эти пустые, безмолвные места, где когда‑то росли перья. Слезы хлынули с новой силой из её глаз, тяжёлые, горькие, они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и в каждом слезе было столько боли, столько невысказанного ужаса, что воздух вокруг будто стал гуще, тяжелее.

— Как же так? Что теперь будет? Что делать? — начала причитать она, и голос её дрожал, ломался, звучал как стон ветра в пустом доме.

Это стало последней каплей. Чтоб не начать плакать с ней в унисон, я отошла в сторону и села прямо на каменную кладку площади — камень был холодным, твёрдым, и эта холодная твёрдость хоть немного заземляла, помогала держаться. Меня проводили взглядами, но промолчали — в этой тишине было больше сочувствия, чем в любых словах.

Тем временем подошёл мужчина — его шаги звучали ровно, уверенно, без лишней спешки, будто он привык, что мир должен подстроиться под его ритм.

— Здравствуй, сын, — сдержанно поздоровался он и пожал руку Камилю, даже не пытаясь оторвать от него плачущую женщину — в этом спокойном жесте было столько понимания, столько принятия чужой боли, что на мгновение мне стало легче дышать.

— Здравствуй, отец. Рад снова видеть вас с матушкой, — так же сдержанно ответил Кам, и в этих словах не было ни пафоса, ни показной радости — только тихая, глубокая благодарность за то, что эти люди просто есть.

— Дорогая, хватит лить слёзы. Радуйся, что сын жив. Пойдёмте уже. Дома всё расскажешь. А то уже зеваки собираются, — произнёс мужчина спокойно, но в голосе его слышалась та властность, которая не терпит возражений, но и не ранит.

И действительно, народу на площади прибавилось — люди подходили тихо, осторожно, будто боялись спугнуть счастье, которое наконец‑то пришло в этот дом, но любопытство всё равно брало верх. Они стояли полукругом, перешёптывались, и в их взглядах смешивались радость, облегчение и то самое любопытство, которое бывает у тех, кто долго ждал новостей и наконец‑то их получил.

Они двинулись вперёд. Мать вцепилась в локоть сына, будто боялась, что если отпустит хоть на секунду, он снова исчезнет, растворится в дыму войны и чужих земель. Я так и продолжала сидеть. Сейчас все уйдут, и я отправлюсь на поиски таверны — там, среди чужих людей, среди шума и суеты, мне будет проще спрятаться, стать невидимой. Не вышло.

— Кас, ты чего там сидишь? Пошли с нами, — крикнул, обернувшись, Камиль, и голос его прозвучал не как приказ, а как приглашение — тихое, почти робкое, будто он сам не был уверен, что имеет право меня звать.

Встала и поплелась следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в теле усталостью, которая накопилась за дни пути, за битвы, за бессонные ночи.

Зашли в этот шикарный дом — высокие потолки, мраморные колонны, резные деревянные панели, и всё это было не показным, а привычным, будто роскошь здесь была такой же обыденностью, как хлеб на столе. И меня стали посещать догадки о происхождении Камиля — не просто знатный юноша, не просто воин, а кто‑то гораздо более важный, чем он хотел казаться.

Он попросил родителей дать нам время привести себя в порядок и уже за ужином всё обсудить — в этой просьбе было столько такта, столько заботы о моём смущении, что я едва не расплакалась снова, но сдержалась.

Мне предоставили комнату — она была похожа на мою спальню в родном доме: такая же большая и светлая, залитая мягким вечерним светом, который ложился на пол золотистыми квадратами. Огромная кровать с резным изголовьем, тумбы по бокам, кофейный столик с креслами, обитыми бархатом. Две двери справа — скорее всего, гардеробная и купальня. Заглянула в одну, сразу угадав купальню: мраморные стены, большая ванна на львиных лапах, полки с полотенцами и баночками, аромат лаванды и мяты витал в воздухе, словно обещая, что здесь можно смыть не только пыль дорог, но и тяжесть пережитого.

Закрылась изнутри и разделась — движения были медленными, почти механическими, будто тело не верило, что наконец‑то может отдохнуть. Залезла в ванную, набирая воду в процессе, и когда тёплая вода сомкнулась вокруг меня, я на мгновение перестала быть воином, спасительницей, беглянкой — я снова стала просто девушкой, которой нужно немного тепла и покоя. Как же мир прекрасен, подумала я, закрывая глаза и позволяя воде уносить усталость.

Отмылась от дорожной пыли, надела чистый комплект одежды, замотав перед этим грудь — привычка, ставшая необходимостью. Собрала волосы в хвост, осмотрела себя в зеркало — лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым. Повязала повязку на лоб — так лучше. Без неё у меня слишком милое лицо, слишком открытое, слишком выдающее то, что я пытаюсь скрыть.

Вышла из купальни — меня уже ждал Камиль. Он стоял у двери, слегка прислонившись к косяку, и в его позе было столько спокойствия, столько уверенности, что на мгновение я позавидовала этой его способности оставаться собой в любой ситуации.

— Готов? Пошли ужинать, — перешёл он к делу, и в этом переходе от тишины к действию было столько привычной заботы, что я невольно улыбнулась.

— Ты принц? Я правильно понял? — тоже не стала ходить вокруг да около, потому что устала от недоговорённостей, от попыток угадать, от страха ошибиться.

— Не совсем. У короля есть сын от первой жены, Самюэль, — начал краткий рассказ по пути в столовую, и голос его звучал ровно, без пафоса, будто он рассказывал не о своём месте в мире, а о чём‑то обыденном. — Моя мама — Луиза — была няней Самюэля. Мы росли с ним вместе, я младше на четыре года. Мой отец погиб, когда мне было десять. А жену короля убили демоны в начале войны. Два года назад мама вышла замуж за Бернара. Они вроде полюбили друг друга. Как‑то так.

— Ну, слава богине, что ты не принц, — выдохнула я, и в этом выдохе было столько облегчения, что я сама удивилась своей реакции.

— Почему? — удивился парень, и в его взгляде мелькнуло что‑то детское, почти обиженное, будто он не понимал, как можно не хотеть быть в центре внимания.

— Не люблю быть в центре внимания. Спаси я принца — от меня бы, наверное, не отстали. А так есть шанс затеряться в толпе, — пояснила как смогла, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не как оправдание собственной трусости.

— Разве ты не хочешь получить большую награду? — испытующе смотрел он на меня, и в этом взгляде было столько искреннего непонимания, что мне стало неловко.

— Нет. Всё, чего я хочу, — попасть к драконам, — важно подняла подбородок, и в этом жесте была вся моя решимость, вся моя мечта, ради которой я готова была терпеть неудобства, стыд, страх и даже презрение.

— Мы пришли, — перед нами открыли дверь, впуская в столовую.

Вот это размах — зал был огромным, с высокими окнами, через которые лился мягкий свет, с тяжёлыми шторами из бархата, с картинами, изображающими битвы и победы, и с длинным столом, накрытым так, будто ждали не двух усталых путников, а целую делегацию. Как на лучших приёмах. Это всё ради нас или они так каждый день едят? — мелькнула мысль, и от неё стало не по себе.

Прошли к столу. Король и королева сидели во главе стола — их позы были расслабленными, но в них чувствовалась власть, та самая спокойная уверенность, которая приходит с годами правления. Слева от них сидел мужчина, чем‑то похожий на короля — сын, вынесла вердикт, и в этой догадке было столько очевидности, что я даже удивилась, как не поняла этого раньше. Камиль сел рядом с ним. А мне предложили сесть по правую сторону — сыновья сидели со стороны матери, а мне пришлось сесть рядом с королём. Стало некомфортно — каждый взгляд, каждый шорох, каждый вздох казались слишком громкими, слишком заметными. Все бросали на меня презрительные взгляды, но пока молчали — ждали разъяснений от Камиля. А я ждала их реакции, когда они узнают правду, и от этого ожидания сердце билось где‑то в горле.

— Ну, сынок, — слово взял Бернар, и голос его прозвучал твёрдо, властно, но без злобы, — мы все ждём рассказа, как тебе удалось выбраться от демонов живым. А главное — что один из них делает за нашим столом?

После этих слов сразу захотелось встать и уйти, исчезнуть, раствориться в сумерках, но я стойко ждала начала, а главное — окончания рассказа. Камиль бросил на меня извиняющийся взгляд — в нём было столько сожаления, столько беспомощности, что мне захотелось его успокоить, сказать, что всё в порядке, хотя ничего не было в порядке. Сделала бесстрастное лицо. По крайней мере, хотелось верить, что оно у меня именно такое — холодное, непроницаемое, скрывающее все мои страхи и сомнения.

— Я обещал Касу помочь добраться до драконов, — начал Камиль, и слова его прозвучали как приговор.

«Серьёзно? Именно с этого ты решил начать?» — не удержалась и влезла в разговор, пока на меня не посыпались нелицеприятные слова, пока тишина не стала тяжелее любого оскорбления.

— Ну, во‑первых, ты не обещал, а промолчал. Сказал только, что по территории ирлингов будет безопаснее добираться. А во‑вторых, меня не нужно провожать. Просто покажи направление и объясни приблизительно дорогу. Я тут же покину вашу гостеприимную семью, — в конце пламенной речи мне всё же не удалось скрыть раздражение — оно просочилось в голос, сделало его резче, чем хотелось.

Король подал знак слуге, и уже через секунду перед нами легла карта мира — большая, с тонкой росписью, с золотыми линиями рек и серебряными вершинами гор. Странная она какая‑то, первое, что подумала я, увидев её.