Крик души или Я другая

Крик души или Я другая

Чтоб летать, не нужны крылья,

Нужна лишь все объемлющая любовь!

ПРОЛОГ

Стою на арене — и время будто застывает, превращая каждый миг в тяжёлую, густую каплю, которая падает медленно, почти неохотно. Песок под ногами тёплый, сухой, он цепляется за сапоги, словно пытается удержать, не пустить в эту бездну. Сжимаю меч двумя руками — пальцы белеют на рукояти, костяшки напряжены, и в этом напряжении — вся моя нерешительность, вся та отчаянная храбрость, что рождается не из силы, а из невозможности поступить иначе.

«Как я вообще умудрилась вляпаться во всё это? — крутится в голове, как надоевшая, но неотвязная мысль. — Вот кто меня тянул за язык? Стояла бы, молчала. Глядишь, и ушла бы здоровой и невредимой». Но тут же сама себе отвечаю: «Тогда это была бы не я. Я всегда за честность и справедливость. И, похоже, только я здесь за честность. Остальным плевать. Всем остальным подавай хлеба и зрелищ».

После грандиозного скандала на рынке с тем самым козлом — ладно, не козлом, пусть будет демоном, — мне посоветовали как можно быстрее и дальше убраться из города. Он тут на хорошем счету у власти. Я не дура: схватила вещи, взяла «ноги в руки» и пошла искать попутчиков — тех, с кем можно быстро и недорого уехать. Но… конечно, это пресловутое «женское но» занесло меня на площадь.

Площадь гудела, как растревоженный улей. Куча народа сидела на трибунах вокруг арены, все бурно что‑то обсуждали, отдавали деньги демонам в чёрных костюмах и масках — те ходили вдоль рядов с небольшими мешочками и блокнотами с карандашами в руках. Воздух был густ от запахов пота, пыли, пряностей и чего‑то ещё — острого, звериного, предвкушающего. Демоны делали ставки на предстоящий бой, и в их движениях, в наклонах голов, в быстрых записях было столько холодной расчётливости, что становилось не по себе.

«Посмотрела, Ксю? Вот и иди дальше», — уговаривала я себя, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Но странное, непонятное чувство в груди — горячее, колючее, будто кто‑то поднёс к сердцу раскалённую иглу — заставляло стоять на месте, не двигаться, не уходить.

И вот на арену выходит… он. Тот самый «козёл» с рынка. Подошла поближе, вглядываясь, не веря своим глазам. Точно он. Стоит, красуется, как павлин, будто весь мир создан только для того, чтобы им любоваться. Хвоста не хватает… А нет, появился — демонический, с острым, как у стрелы, наконечником. И рога на голове. Теперь он вылитый козёл. Усмехаюсь про себя, но в этой усмешке нет веселья — только горечь и злость. Потом он похвастался и, убрав всё лишнее, снова стал похож на человека — широкий разворот плеч, под два метра ростом, мышцы бугрятся на груди и руках. Одет в высокие сапоги и чёрные кожаные брюки, торс голый, меч в руке тяжёлый, хищно поблескивающий. Смуглый, с угольно‑чёрными волосами, собранными в хвост на затылке. Чёрные глаза иногда отблескивают красным — и от этого мерцания по коже бегут мурашки, а в груди всё сжимается в тугой, ледяной комок. Выглядит лет на тридцать, хотя с нашей продолжительностью жизни может оказаться и намного старше.

Когда он закончил красоваться, вывели парня — именно вывели, под руки, два демона встали позади, как стражи. Парень отличался от демона: кожа светлая, на голову ниже ростом, в высоких сапогах и потрёпанных серых штанах. Растрёпанные короткие волосы цвета шоколада. В руках он держал меч, стоял с гордо поднятой головой — и в этой гордой позе было столько достоинства, что на мгновение у меня перехватило дыхание. Но из‑за множественных синяков, кровоподтёков и ран было понятно, что эта поза даётся ему с трудом. Губы разбиты, на лице тоже синяки. С трудом просматривалось, что парень довольно симпатичный — и плечи широкие, и мышцы есть, но избитый, осунувшийся вид ясно давал понять: победителем в бою ему не быть. Его сила была сломана, но дух ещё держался — и именно это заставляло сердце сжиматься от боли и ярости.

— Бой будет длиться до последнего вздоха одного из противников, — объявил ведущий, и его голос, усиленный магией, прокатился над площадью, как раскат грома.

Я вздрогнула, отвлекаясь от разглядывания избитого парня. Мир вокруг вдруг стал слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим — и оттого пугающим.

— Осталось ещё несколько минут сделать ставки на победу демона Димитриса или ирлинга, — продолжал распалять толпу ведущий, с пренебрежением выплюнув последнее слово.

Тишина на трибунах была не спокойной — она была напряжённой, звенящей, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И в этот момент что‑то во мне сломалось — или, наоборот, встало на место.

— Этот бой будет самым смешным и ничтожным из всех, что я когда‑либо видел, — влезла я, громко высказавшись, чтобы как можно больше народа услышали мои слова. При этом я сверлила взглядом демона‑«козла». — Вы ещё хуже, чем я о вас подумал, впервые увидев. В вас нет ни грамма гордости и достоинства, — с вызовом бросила я, чувствуя, как слова обжигают язык, а сердце колотится где‑то в горле.

«Да что же тебе неймётся, Ксю? Ты решила, что сегодня самый подходящий день для смерти?» — ругала себя я в душе, но остановиться уже не могла.

— Как ты смеешь, мальчишка?! — взревел он, подаваясь в мою сторону, и воздух вокруг него будто потемнел, стал гуще, тяжелее.

— Всего лишь озвучиваю правду, — вздёрнула повыше подбородок и продолжила: — Тот парень, — махнула в сторону избитого, — еле держится на ногах. Ему лекарь нужен. В таком виде он продержится не больше пары минут. — Вместо благодарности поймала злющий, уничтожающий взгляд ирлинга. Вот и помогай после этого существам. — И так понятно, чем закончится этот поединок. Вашей победой, — продолжала, смотря на демона. — Ты настолько немощный, что дерёшься с больными? — перешла на «ты», чтобы посильнее зацепить. — Или нет подходящих по силе противников?

— Я могу сразиться с любым здесь присутствующим! — рычал в негодовании он. — Есть желающие? Прошу на ринг!

В секунду наступила звенящая тишина. Казалось, что все даже шевелиться и дышать перестали. Обвела взглядом трибуны — желающих не нашлось. Тени на лицах стали глубже, глаза — осторожнее, будто каждый боялся, что его имя выкрикнут в этой тишине.

— Если вокруг одни трусы, быть может, я буду твоим противником? — выдвинула предложение, мысленно давая себе подзатыльник.

— Ты? — усмехнулся Димитрис. — Ты слишком хил и молод. Ты и тридцати секунд не продержишься.

— Это ещё не проверено. И, по крайней мере, я абсолютно здоров, — продолжаю нарываться, хотя уже давно пора бежать и как можно дальше.

— Чтоб все считали меня ничтожеством? Даже у ирлинга больше шансов победить, — продолжал посмеиваться надо мной он.

Была не была. Идём ва‑банк.

— Боишься позорного проигрыша мальчишке? — ухмыляюсь в ответ, и в этой ухмылке — вся моя бравада, вся моя отчаянная попытка скрыть страх.

Его весёлость пропадает, и глаза наливаются кровью — не буквально, но взгляд становится таким, будто в них загорается адское пламя.

— Я давал тебе шанс, но ты сам напросился, — холодно звучит голос. — Поднимайся!

Запрыгиваю на арену и встаю напротив, вынимая меч из ножен. Металл поёт тихим, острым звуком, и этот звук — как обещание, как клятва, которую я ещё не готова произнести вслух.

— По каким правилам будет проходить бой? — спрашиваю, оттягивая время, цепляясь за слова, как за соломинку. Осознаю, что мой язык в очередной раз привёл меня к проблемам — но теперь уже поздно отступать.

— Сделаю тебе подарок и поменяю правила, — неожиданно произносит демон, и в его голосе проскальзывает что‑то похожее на уважение — или на любопытство. — Не хочу быть виновным в смерти глупого мальчишки. Бой будет длиться двадцать минут. Выиграет тот, на чьём теле будет меньше ранений. И в качестве награды победитель заберёт ирлинга.

— И что с ним можно будет потом делать? — уточнила я, хотя и не было в этом смысла. В то же время выдыхаю, что не придётся убивать. Никогда этого ещё не делала и не уверена, что смогу.

— Ты всё же надеешься победить? — с усмешкой спросил он и ответил на мой вопрос: — Он будет законным трофеем. Так что можно делать с ним всё, что душа пожелает. Даже убить, — на последних словах демон кровожадно посмотрел на ирлинга, и от этого взгляда у меня внутри всё похолодело.

— Хорошо. Заберу его с собой, — киваю для убедительности, и в этом кивке — моё обещание, моё слово, которое я намерена сдержать любой ценой.

— Ты забавный малый, — впервые он улыбнулся по‑настоящему — не издевательски, а почти искренне. — Может, изменим награду, и трофеев будет два? И проигравший тоже достанется победителю? Ты бы развлекал меня дома по вечерам.

— Нет. Тебя я с собой не возьму. С твоим характером ты доставишь мне кучу проблем, — отвечаю спокойно, хотя внутри всё дрожит.

Демон громко заржал — звук был грубым, но в нём не было злобы, только какая‑то дикая, первобытная радость от схватки. Отсмеявшись, ответил:

— Хорошая шутка. Ладно, я понял, что не желаешь быть слугой. Что ж, тогда оставим всё как есть, и пора начинать.

Мы отступили друг от друга на два шага — и в этой дистанции было столько напряжения, что казалось, воздух между нами звенел, как туго натянутая струна. Грянул горн, обозначая начало поединка, и звук его прокатился над ареной, как первый раскат грозы — предвещая бурю, которую уже нельзя остановить.

ГЛАВА 1

За некоторое время до описанных выше событий.

Меня зовут Ксения. Можно просто Ксюша, а родные называют меня просто Ксю.

Стою, смотрю на себя в зеркало — и будто пытаюсь разглядеть в отражении не просто черты лица, а ту самую искру, из‑за которой всё вечно летит кувырком. Молодая, вполне симпатичная девушка двадцати лет — но в этом «вполне» столько сомнений, столько тихого спора с самой собой, что оно звучит почти как вызов. Вьющиеся волосы цвета молочного шоколада до плеч ложатся мягкими волнами, будто сами по себе знают, как лучше обрамлять лицо. Зелёные глаза — яркие, но в них прячется тень осторожности, словно они заранее готовятся к тому, что сейчас случится что‑то не по плану. Смуглая кожа отливает тёплым, едва уловимым золотом — всё это мне досталось от отца. Как и характер: гордая и упёртая — так постоянно говорит мама, и в её словах нет злости, скорее усталое признание факта, с которым она смирилась много лет назад.

Зато фигура у меня мамина — среднего роста, миниатюрная, со всеми выдающимися частями тела. Только подчёркивать это я не люблю. Хожу в свободных футболках или рубашках чёрного цвета и таких же брюках — ткань ложится мягкими складками, скрадывая очертания, делая меня ещё худее и миниатюрнее, почти невесомой. Волосы собираю в низкий хвост, а на лоб повязываю полоску из скрученного чёрного платка — простой, но упрямый штрих, который будто говорит: «Не надо меня разглядывать, я не для этого здесь». Не пользуюсь косметикой: ни туши, ни румян, ни помады — мне кажется, что лицо должно оставаться своим, настоящим, без прикрас и уловок.

Мама постоянно твердит, что в таком виде я похожа на мальчишку. Пытается задеть, чтобы я начала одеваться, как полагается девушке, — и в этих попытках столько заботы, столько тихой тревоги, что я не злюсь, только чуть кривлю губы в полуулыбке и качаю головой. Но меня это не трогает. Мне нравится быть похожей на мальчика — не потому, что хочу притворяться кем‑то другим, а потому, что так я могу слиться с толпой, стать незаметной, раствориться в серых улицах и тёмных переулках, где никто не задаёт лишних вопросов. Так я могу делать всё, что захочу, не оглядываясь, не оправдываясь, не чувствуя на себе любопытных взглядов.

Не люблю привлекать к себе внимание — и это желание живёт во мне как тихий, упрямый закон, который я стараюсь соблюдать изо всех сил. Но из‑за острого языка всегда влипаю в проблемы: слова срываются с губ раньше, чем успеваю их удержать, будто внутри меня сидит маленький бунтарь, которому невыносимо молчать, когда всё вокруг неправильно. И вот этот контраст — желание быть незаметной и неспособность промолчать, когда нужно, — и делает меня такой, какая я есть.

Внимание к нашей семье и так повышенное. Ведь родилась и выросла я в особенной семье — в той, где каждый шаг, каждый вздох, каждое слово будто записывается невидимым наблюдателем, чтобы потом быть пересказанным, перекрученным, превращённым в слухи. И потому я прячу себя в чёрное, в простоту, в неприметность — и одновременно не могу удержаться, чтобы не сказать правду в лицо, даже если она колючая и неудобная. В этом противоречии — вся я: тихая и громкая, осторожная и безрассудная, старающаяся не выделяться — и всё равно выделяющаяся.

Нашу семью особенной сделала мама. Она выросла в другом мире, называет его Земля — и когда произносит это слово, в её голосе всегда звучит тихая, едва уловимая ностальгия, словно она вспоминает не просто место, а целую жизнь, оставленную позади. Благодаря богине Азазель она попала в мир Азаил — в наш мир, в тело случайно погибшей аристократки Эмилии. Маму зовут Эм, и богиня привела её в свой мир, чтобы спасти его. Говорят, он был на грани вымирания: царил матриархат, процветало мужское рабство. Мужчины страдали и умирали от женской руки — и в это тяжело поверить, тем более представить, ведь теперь мы живём в гармонии, любви и мире. Благодаря маме, которая подружилась с королевой, — вдвоём они смогли отменить рабство и изменить мир. После появилась богиня и помогла закрепить изменения. Повысила рождаемость женского пола. Нас стало больше, но всё равно ещё недостаточно для полного баланса. Поэтому у нас узаконено многомужество.

У меня два отца: Вейлинс и Касель. Папа Вей был мужем ещё настоящей Эмилии. Разводов у нас нет, и маме пришлось искать с ним общий язык и пытаться подружиться — и в этих попытках, в этой осторожности двух чужих людей, волей судьбы оказавшихся рядом, постепенно, как росток пробивается сквозь камень, проросло нечто настоящее. Со временем они смогли полюбить друг друга. Мама подарила ему моих брата и сестру, Виталия и Виолетту. Папе Касу она родила меня и брата — Константина. Мы двойняшки, как и старшие, брат с сестрой. Мы младше на пять лет — не такая большая разница, и мы росли дружными детьми. Дружно чудили. И дружно за это получали. Как бы я ни любила сестру, к братьям я тянулась больше — будто между нами была невидимая нить, которая с годами только крепла.

Чем старше мы становились, тем больше была видна разница между мной и Виолеттой. Она выросла потрясающей девушкой — нежной, утончённой, с грацией, которая будто доставалась ей по праву рождения. Вышла замуж за бывшего маминого раба, нага Шинашиса, а чуть позже и за сына нашего портного Михая, Оливера. Родила девочку и ждёт ещё одного малыша — и в её глазах, когда она говорит о семье, светится то тихое счастье, которому я могу только завидовать. Виталий женился на первой дочери королевы. Он не единственный муж, но живут они в любви и счастье. Константин ухаживает за одной из дочерей мадам Ореи Веленской — дело идёт к свадьбе. И только я по‑прежнему одна. Мама думает, что я не хочу расставаться с детством. А мне кажется, что всё потому, что я не такая, как все. Я другая, но молчу об этом, чтобы не расстраивать свою семью.

Стала осознавать это ещё в детстве, годам к пяти. Когда нас стали учить пользоваться магией, я поняла, что у меня её нет. Когда мир был на грани гибели и мама пыталась спасти его, богиня уравняла магию всех существ. Все владеют разной магией, но по силе все равны. И только во мне её нет ни капли — будто кто‑то забыл вложить в меня ту искру, что есть у каждого, будто при рождении мне выдали всё, кроме самого важного. Сначала боялась говорить — думала, что меня бросят, отвернутся, перестанут любить. Повзрослев, поняла, что такого не произойдёт, но всё равно молчала, чтобы не волновать. Будучи ещё ребёнком, заявила, что магия мне не нужна и я буду как мама. Она выросла в безмагическом мире и так и не привыкла ей пользоваться, предпочитала всё делать руками. Я стала делать вид, что подражаю ей. Хотя на уроках прилежно училась и всё запоминала — только повторить не могла. Напирать никто не стал. Приняли моё желание и не трогали.

Пришлось искать другие пути защиты. Так начала тренироваться в рукопашном и с применением оружия бою. Папа Кас вызвался тренировать меня лично — он тоже из бывших рабов, и в его движениях, в том, как он держал меч, чувствовалась та особая, выношенная хватка человека, для которого бой когда‑то был единственным способом выжить. Вначале всё было хорошо. Ровно до того момента, как я не подначила на спарринг Костю. Через пять минут стало понятно, что он владеет искусством боя гораздо лучше меня — и это было как удар под дых, не физический, а тот, что бьёт по гордости, разливаясь внутри жгучей, нестерпимой обидой. Закатила папе истерику. Он пытался убедить меня, что не выдержу равную с мужчинами нагрузку. Я убеждала в обратном, и он сдался — не потому, что поверил, а потому, что увидел в моих глазах то, что узнал бы любой, кто когда‑либо смотрел в лицо упрямства, граничащего с отчаянием. Тогда я поклялась себе, что стану лучшей, даже среди мужчин.

Первые месяцы были тяжёлыми — тело ломило, мышцы горели, кости будто наливались свинцом. Отжималась, подтягивалась, качала пресс и бегала до полного изнеможения. Когда сил почти не оставалось, сцепляла зубы и продолжала до тех пор, пока не падала без сил, а иногда и без сознания — и мир темнел, проваливаясь в густую, тяжёлую тишину, будто накрывавшую меня тёплым, безжалостным одеялом. Папа брал меня на руки и уносил в кровать — и в его молчании, в том, как он осторожно укладывал меня, поправляя одеяло, было столько тихой, невысказанной тревоги, что становилось стыдно. Но утром я снова вставала и шла тренироваться. Так повторялось день за днём. Все пытались меня отговорить, только я была непреклонной. Спустя время стало легче: появилась выносливость и мышечная масса. Конечно, до мужчин мне было далеко из‑за физиологии — но по навыкам, выносливости и силе духа я была с ними на равных.

Чем взрослее я становилась, тем больше мужчин побеждала в спаррингах — и каждый раз, когда очередной противник касался пола, во мне вспыхивала мрачная, тёмная радость, будто каждое падение чужого тела было доказательством того, что я имею право быть. Ещё подбила Вольта научить меня метать ножи — холодная сталь, выскальзывающая из пальцев, тихий свист в воздухе и глухой звук, с которым лезвие входит в мишень, стали для меня чем‑то вроде медитации, единственного момента, когда мысли замолкали. Как всегда своей упертостью взяла верх — сначала в уговорах, потом и в занятиях. И вот стою перед зеркалом в свои двадцать, я лучший боец, подготовленный к войне. Которой нет, и надеюсь, никогда не будет. Я даже себе не могу ответить, зачем мне это было нужно, но упорно продолжаю тренироваться каждый день до изнеможения — будто кто‑то сказал мне однажды, что если я остановлюсь, то исчезну.

— Давай сходим на рынок? Купишь себе что‑нибудь, — предлагает мама, как только я спускаюсь в гостиную. Её голос мягкий, тёплый, пропитанный той особой, ненавязчивой заботой, которая умеет обволакивать, словно тёплый плед, но иногда — душить.

— Зачем? — спрашиваю, садясь рядом и обнимая её. От неё пахнет чем‑то домашним — травами, свежим хлебом, и от этого запаха внутри становится одновременно тепло и тоскливо.

— Хочу, чтоб ты купила что‑нибудь красивое. Хватит уже бегать и драться с парнями, пора начать влюблять их в себя, — и в этих словах столько надежды, столько тихой, материнской веры в то, что всё ещё устроится, что мне хочется одновременно рассмеяться и заплакать.

— Мне никто не нравится, — отвечаю, и голос звучит ровно, но за этой ровностью — целая пропасть, которую я не готова показывать.

— В мире столько мужчин, кто‑нибудь обязательно понравится, — улыбается мама и гладит меня по голове. Её рука тёплая, лёгкая, и от этого прикосновения внутри что‑то ноет — тупо, тихо, как ноет старая рана в непогоду.

Снимает с шеи шнурок с деревянным сердечком и надевает на мою. Я удивляюсь — ему не знаю сколько лет, дерево потемнело от времени, от прикосновений, от тепла маминой кожи, и от него пахнет чем‑то неуловимым, что нельзя передать словами — не духи, не дерево, а что‑то вроде самой сути мамы, её тепла, её силы, её тихой, несломленной веры в добро. Ей подарил его один из бывших рабов, когда‑то она спасла его от смерти. Мама никогда не снимала этот подарок — и вот теперь так просто отдаёт его мне.

— Хочу подарить его тебе. Оно будет тебе талисманом на счастье, — говорит, и в её голосе дрожит что‑то, чего она пытается не показать.

— Надеюсь, это сердце поможет тебе найти свою любовь.

— Мне пока и одной не плохо, — отвечаю и ухожу на улицу. Просто сбегаю от очередного разговора. Не переношу их. Мозгами понимаю, что мама права, но душа противится. Я и сама украдкой разглядываю парней и мужчин: дома, в городе и везде, где бываю. Только ни один не отозвался в душе и каплей тепла или чего‑то ещё. Такое впечатление, что во мне не только магии нет ни капли, но и умения любить. Я вижу, как на меня смотрят мужчины, даже когда я в мужской одежде. Многие хотели бы завязать со мной отношения — но во мне ничего не ёкает, сердце молчит, будто его и нет вовсе, будто вместо него в груди — холодный, пустой камень.

Пробегаю круг за кругом по спортивной площадке и думаю. Ветер бьёт в лицо, выдыхает из лёгких последние мысли, оставляя только ритм шагов, мерный, как удары сердца. Только ответов не находится. Может, я правда другая? Не такая, как все, и никогда не стану обычной. Может, моя участь — это вечное одиночество? Настолько погрузилась в свои печальные мысли, что не заметила, как загнала себя до изнеможения одним только бегом. Ноги стали ватными, мир поплыл, теряя очертания, словно кто‑то медленно размывал краски на холсте. Силы кончились, и я рухнула на беговой дорожке — песок и пыль въелись в ладони, воздух рвался в грудь, но его не хватало, будто кто‑то выкачал из мира весь кислород. Пытаюсь отдышаться — не получается, и темнота, мягкая, почти ласковая, накрывает меня, забирая в тишину, где нет ни вопросов, ни ответов, ни боли.

ГЛАВА 2

Прихожу в себя в своей любимой кроватке — мягкой, знакомой до каждой ниточки, пахнущей домом и спокойствием. Потянулась, выгибая спину, и на миг закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё, что было до этого — изнуряющая тренировка, тяжёлые мысли, падение на беговой дорожке — просто дурной сон. «Красота‑аа», — выдохнула я, и этот тихий, почти детский восторг на секунду прогнал всю усталость. Наверное, папа Кас в который раз принёс меня в мою комнату — его шаги я узнаю даже сквозь туман беспамятства, тяжёлые, уверенные, но удивительно осторожные, когда он несёт меня. Потом будет ворчать, что не берегу себя, изматываю до потери сил и сознания, — и в этом ворчании будет столько скрытой тревоги, столько любви, что я только закачу глаза и сделаю вид, будто мне всё равно.

Подтягиваюсь на локтях и облокачиваюсь на изголовье кровати, принимая сидячее положение. И тут же замечаю незнакомую девушку в кресле у кофейного столика. Она сидит так непринуждённо, будто это её комната, а не моя, будто она каждый день приходит сюда, чтобы выпить чашку кофе и подождать, пока я проснусь.

— Ты кто? — спрашиваю резко, и голос звучит чуть хрипло — то ли от усталости, то ли от внезапного напряжения, которое мгновенно стянуло плечи тугой пружиной.

Она отрывается от изучения кружки — будто в узоре на фарфоре скрыто что‑то важное — и переводит взгляд на меня. В её глазах пляшут искорки, а улыбка лёгкая, почти невесомая, будто сотканная из солнечного света.

— Уже очнулась. Я рада, — парирует своим чарующим голоском, игнорируя мой вопрос. И от этой спокойной уверенности, от этой небрежной радости мне становится не по себе.

Симпатичная, где‑то я её уже видела. Только не могу вспомнить где — будто образ мелькнул на краю памяти и тут же растворился, оставив после себя лишь смутное чувство узнавания.

— Что ты делаешь в моей комнате без моего разрешения, ещё и пока я отдыхаю? — предпринимаю ещё одну попытку узнать, кто она, и в голосе уже звенит металл — тот самый, что появляется, когда я готова защищаться.

— Это не совсем твоя комната, — отвечает с лёгкой улыбкой, совершенно не обидевшись на мои резкие слова. — Это созданная мной иллюзия. Не хотела тебя сразу пугать.

Она щёлкнула пальцами — и мир вокруг рассыпался, как мозаика из стекла, чтобы тут же собраться заново. Мы оказались в плетёных креслах на берегу озера. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто под ней нет дна, а только бесконечная синева, отражающая небо. Вокруг нас — прекрасная природа: стройные деревья тянулись к солнцу, их листья шелестели на ветру, словно шептали друг другу тайны. Чистое небо раскинулось над головой, без единого облачка, а воздух был свежим, напоённым ароматами трав и цветов — таким, каким бывает только ранним утром, когда мир ещё спит и не успел наполниться шумом и суетой.