Крик души или Я другая

Оказывается, у всех четырёх королевств главный город находится ближе к границе с остальными королевствами. На карте обозначены не стороны света, а расы, которым принадлежит территория. Это большой континент, поделённый на четыре равные части, омываемый одним океаном. Богиня не соврала. Красными кружками обозначены города — яркие, заметные, как капли крови на белом полотне. Остальное более или менее понятно: на трёх частях — горы, голубым показаны реки и озёра, тёмно‑зелёным — леса, светло‑зелёным — поля. И глядя на эту карту, я вдруг поняла, насколько огромен мир, насколько малы мы в нём — и насколько велика та цель, к которой я стремлюсь.

— Мы находимся здесь, — начал объяснять король, и его палец, твёрдый и уверенный, лёг на карту, будто ставил печать на реальность. — Вы пришли вот отсюда, — он водил по пергаменту, и линии границ, тонкие, как трещины на льду, оживали под его прикосновением. — Если пойдёшь на северо‑запад, вот сюда, вдоль реки, то попадёшь прямиком в город драконов, — закончил он, и палец замер, указывая на крошечную точку, окружённую горными пиками, словно стражами.

Я посмотрела внимательнее, стараясь всё запомнить: изгибы реки, похожие на застывшую змею, тёмные пятна лесов, острые зубцы гор — каждая деталь должна была врезаться в память, стать картой не только на бумаге, но и в голове. В груди шевелилось странное чувство — смесь облегчения и тревоги: путь был обозначен, но он казался таким далёким, таким полным опасностей, что даже сама мысль о нём заставляла сердце сжиматься.

— Спасибо большое, — встаю с места, чувствуя, как ноги слегка подрагивают от напряжения. — Приятно было познакомиться. С вашего позволения, заберу сумку и коня и спешу откланяться, — улыбаюсь во все зубы, как дура, и улыбка выходит натянутой, неестественно широкой, будто я пытаюсь убедить всех — и себя в первую очередь — что всё в порядке, что я готова к дороге, что мне не страшно.

— Сядь на место и поешь, — зло рявкнул Камиль, и голос его прозвучал как удар хлыста — резкий, неожиданный, властный. Я сразу села, и только потом поняла, что сделала — тело среагировало раньше разума, подчиняясь привычке слушаться того, кто знает больше, кто сильнее, кто ведёт. И только опустившись на стул, я почувствовала, как внутри всё дрожит от этой внезапной вспышки его гнева.

— Разрешите начать рассказ? — обратился он к королю, и тот кивнул, позволяя, и в этом кивке было столько тяжести, столько ожидания, что воздух в зале будто сгустился, стал плотным, почти осязаемым.

— Когда я попал в плен к демонам, то четыре дня меня пытали, — голос Камиля звучал ровно, без надрыва, но в этой ровности слышалась такая боль, такая выжженная пустота, что становилось страшно. — Димитрис сам занимался мной, — по взглядам присутствующих я поняла, что все знают, кто это: в глазах мелькнуло узнавание, смешанное с отвращением и страхом, будто само имя было проклятием. — Он знал, что я приближен к королю. Хотел выяснить, насколько и что может с этого поиметь. Я молчал. Не выдал ничего. Когда он сильно увлекался, то приходил лекарь и залечивал самые опасные раны. На пятые сутки он понял, что ничего не добьётся. Меня избили и отрезали крылья — хотели унизить напоследок, — произнёс он, и в этих словах не было ни жалости к себе, ни гнева — только сухая констатация факта, как будто он рассказывал не о своей боли, а о чём‑то далёком, чужом.

Мать всхлипнула — звук был тихим, почти беззвучным, но он прорезал тишину, как лезвие.

— Пришёл лекарь и подлечил раны на месте, где когда‑то были крылья. Только полностью залечивать не стал, а лишь до той степени, которая не угрожает жизни, — продолжал Кам, и я видела, как сжимаются его кулаки, как на шее вздуваются жилы, будто тело помнило каждую секунду той боли, даже если разум старался её спрятать. — Мне сказали, что я буду сражаться на арене с Димитрисом. Бой будет длиться до последнего вздоха одного из нас. Если смогу его одолеть, то меня отпустят. Я в это не особо верил, да и на победу не рассчитывал. Я еле держался на ногах после всего перенесённого. Готовился умереть в бою, — мать снова утирала слёзы, и платок в её руках был мокрым, смятым, как её сердце.

Бернар с сыном подались вперёд — их позы были напряжёнными, застывшими, будто они боялись пропустить хоть слово, будто от этих слов зависела сама реальность того, что Камиль сидит перед ними, живой, настоящий.

— Меня уже вывели на арену и объявили зрителям о предстоящем бое. Тут вмешался Кас, — все посмотрели на меня, и взгляды были разными: в одних читалось удивление, в других — уважение, в третьих — недоверие. Я сидела, откинувшись на спинку стула, и слушала историю со стороны Камиля, пытаясь представить, как всё выглядело его глазами. Интересно узнать, как всё выглядит в его глазах — не как моя отчаянная выходка, а как что‑то большее, значимое.

— Он стал обвинять Димитриса в слабости и отсутствии чести. Мол, победить измученного легко, пусть попробует победить здорового и полного сил. Желающих не нашлось, и тогда Кас предложил себя в роли соперника, — король ещё раз осмотрел меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение, смешанное с удивлением — будто он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла.

— Димитрис отреагировал так же, как ты, — укорил он отца, и в этой фразе было столько горечи, столько обиды на непонимание, что на мгновение мне стало его невыносимо жаль. — Они долго препирались, но пара оскорбительных фраз — и Димитрис, злой как тысяча волков, согласился на этот бой. С другими правилами. Поединок длился двадцать минут, победит тот, на ком будет меньше ран, и я в качестве приза. Он хотел ещё и проигравшего в трофеи записать, только Кас отказался. Зря, — посмотрел он на меня, и в этом взгляде было столько невысказанного, столько благодарности, смешанной с тревогой, что я невольно опустила глаза. — Самого боя я не видел, меня увели. Только по окончании вывели обратно. На Димитрисе две раны, а на Касе ни царапины, — Бернар ещё раз окинул меня взглядом и отодвинулся, и я еле сдержала смешок — в этом движении было столько осторожного уважения, что оно почти грело.

— Потом нам пришлось быстро покинуть город. Боялись погони. Приспешники Димитриса нас нагнали в дороге. Их было десять. Кас отдал мне свой меч и зашёл с другой стороны, пытаясь отвлечь их и окружить. Семерых он убрал смертельными бросками ножей и одного ударом в спину. Подобрал меч у убитых. С двумя оставшимися мы дрались на мечах. Когда я убил своего, помог Касу убить его противника. И вот мы здесь, — закончил Кам, умолчав о моём срыве из‑за убитых, о том, как я падала на колени, не в силах смотреть на то, что сделала. В этом умолчании было столько заботы, столько желания защитить меня от чужих взглядов, что на мгновение стало тепло, несмотря на холод зала.

Воцарилась тишина — густая, тяжёлая, будто сама комната затаила дыхание. Все молчали и смотрели на меня, и в этих взглядах было столько всего — благодарности, недоумения, уважения, страха — что я чувствовала себя как под лупой, выставленной на всеобщее обозрение. Я тоже молчала, добавить мне было нечего — слова казались лишними, пустыми, неспособными передать то, что творилось внутри.

И тут Луиза вскочила с места и кинулась ко мне — её движения были порывистыми, отчаянными, как у человека, который слишком долго сдерживал чувства. Все встали, и я машинально сделала то же самое, и угодила прямиком в объятия королевы — тёплые, крепкие, пахнущие лавандой и чем‑то родным, почти забытым.

— Спасибо. Спасибо тебе огромное за сына. Моя благодарность не знает границ. Проси всё, что хочешь. Я в вечном долгу перед тобой, — тараторила она, тиская меня в объятиях, и голос её дрожал, срывался, и в каждом слове было столько искренности, столько материнской боли и радости, что у меня защипало в глазах. — Я сделаю всё, что… — прервалась на полуслове, и её взгляд изменился — стал осторожным, понимающим, и я сразу поняла его причину: она поняла, кто перед ней на самом деле. Я напряглась, в глазах мелькнул страх перед раскрытием.

— Прошу, молчите, — прошептала, умоляюще глядя в глаза, и в этом шёпоте была вся моя просьба — не выдавать меня не возводить на пьедестал, не заставлять чувствовать себя обязанной. Она еле заметно кивнула и тут же отстранилась, и в этом движении было столько такта, столько понимания, что на мгновение я почувствовала себя чуть менее чужой.

— Что же это мы, — причитала она, уходя на место, и голос её звучал уже спокойнее, мягче, будто она пыталась вернуть всем ощущение обыденности, уюта. — Ты, наверное, голодный. Садись, поешь. Давайте все поедим, а всё остальное потом, — и в этих простых словах было столько заботы, столько желания просто накормить уставшего путника, что на сердце стало чуточку легче.

Мы приступили к ужину. Ели в полном молчании — только стук приборов, тихий шорох ткани, редкие вздохи нарушали тишину. Только Луиза бросала на меня изучающие взгляды — в них не было осуждения или неприязни, только тихая, осторожная благодарность и желание понять, кто же эта девушка, которая спасла её сына. И под этим взглядом я старалась есть спокойно, держать спину прямо и не показывать, как сильно дрожат руки — потому что, несмотря на всё, я всё ещё была просто уставшей, измученной дорогой девушкой, которой хотелось просто поесть, отдохнуть и снова отправиться в путь.