Крик души или Я другая

Даже красота окружающей нас природы не помогла — я напряглась, готовая в любой момент дать отпор. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висел кинжал, но его не было — и от этого ощущения уязвимости внутри всё сжалось.

— Это место мне нравится больше, — продолжает говорить девушка, как ни в чём не бывало. — Не пугайся. Я не собираюсь тебя обижать.

— Зато я могу тебя обидеть, — начинаю заводиться, и голос становится жёстче, злее. — Если ты сейчас же не объяснишь, что происходит, или не вернёшь меня обратно домой, — голос звучит угрожающе, а эта дамочка начинает смеяться в голос — звонко, искренне, будто я сказала что‑то невероятно смешное. Теряюсь на мгновение, и эта растерянность обжигает, как крапива.

— Ты меня знатно повеселила, — ответила она, отсмеявшись, а я злюсь ещё сильнее — злость накатывает горячей волной, смывая остатки сонливости.

— Неужели не узнаёшь меня? — спрашивает она, склонив голову набок, и в её взгляде мелькает что‑то тёплое, почти материнское.

Мотаю отрицательно головой.

— Я Азазель, богиня вашего мира, — произносит она спокойно, будто это самая обычная вещь на свете — представиться как богиня.

— Я что, умерла?! — подскакиваю с кресла, и земля под ногами кажется зыбкой, будто я стою на краю обрыва. — Не могла же я себя загонять до смерти? Или могла? — смотрю на богиню, забывая о злости в один момент, и в груди всё сжимается от внезапного, ледяного страха.

— Нет. Ты без сознания, — её спокойствие бесит — оно такое ровное, такое непробиваемое, будто она смотрит на меня сквозь толстое стекло, не чувствуя ни моего страха, ни моей паники.

— Фух, — выдыхаю и сажусь на место, и только теперь понимаю, как дрожат руки. — Чем же тогда, позвольте поинтересоваться, я заслужила ваше внимание? — язвлю, пытаясь спрятать за колкостью свою растерянность.

— Хочу попросить тебя о небольшом одолжении, — показывает двумя пальцами небольшое расстояние, демонстрируя наглядно величину одолжения. И от этого жеста, от этой нарочитой лёгкости мне хочется рассмеяться — или закричать.

— Меня? — удивляюсь вполне искренне. — Что я могу сделать? Может, к маме обратитесь? У неё большой опыт и в общении с вами, и в помощи, и в просьбах, — пытаюсь аккуратно перекинуть божественные просьбы на кого‑то другого, более сведущего в таких делах.

— Эм уже сделала всё, что могла, — отметает моё предложение, и в её голосе нет ни упрёка, ни осуждения — только спокойная констатация факта.

— Может, тогда Виолетта? Она старше и опытнее. Да и в отличие от меня магией обладает, — предпринимаю ещё одну попытку отвертеться. Ну не хочу я участвовать в сомнительных делах, не хочу быть чьей‑то надеждой, чьим‑то спасением.

— Виолетта уже сделала то, что от неё требовалось, — снова не получилось.

— Это что же? — стало очень интересно. Ви всегда жила в своё удовольствие. Не замечала за ней выполнения особых миссий.

— Она полюбила Шинашиса. В вашем мире у него не было шанса на счастье. В мире, где столько прекрасных мужчин, рассчитывать на любовь с его лицом не было возможности. Но Виолетта полюбила его и даже подарила ребёнка. Это дорогого стоит, хоть ты с этим и не согласна, — попадает в точку последними словами, и от этого точного попадания внутри всё сжимается — стыдно и горько одновременно.

— Вы что, мысли мои читаете? — изумилась, и в этом изумлении было столько детской обиды, что мне снова захотелось спрятаться под одеяло.

— Да. Я же богиня, — спокойно призналась Азазель. — Тем более Виолетте не под силу то, что нужно сделать, а ты справишься. Магия тебе и не понадобится. По этой причине у тебя её и нет, — уверенно заявляет Азазель, и каждое её слово ложится на плечи тяжёлым грузом.

— Это вы сделали специально?! — я была удивлена и зла одновременно — злость смешивалась с обидой, с ощущением, что меня лишили чего‑то важного, даже не спросив.

— Да. Мне нужна помощь в моём втором мире. Там нет магии. Пока я восстанавливала ваш мир, тот вышел из‑под контроля. Пять лет назад там началась война, — её голос звучал ровно, но в нём проскальзывала тень усталости — той самой, что приходит, когда ты слишком долго несёшь на себе тяжесть целого мира.

— Подождите. Какие пять лет? — прерываю её. — У меня нет магии с самого рождения. Как вы могли знать тогда, что я вам понадоблюсь?

— В мирах время течёт по‑разному. В вашем прошло двадцать пять лет, а там всего пять, — объяснила богиня, и от этой разницы во времени, от этого понимания, что где‑то жизнь течёт совсем иначе, у меня закружилась голова.

— И что вы от меня хотите? — поинтересовалась с опаской, и голос прозвучал тише, чем я хотела — будто я уже смирилась с тем, что выбора у меня нет.

— Ты должна остановить войну. Пока ещё не всё так серьёзно, но не хочу… — она замолчала, и в этой тишине было столько невысказанного, столько боли, что мне вдруг стало жаль её — богиню, которая устала нести на себе тяжесть миров.

— Остановить войну? Как? — спросила, вновь перебив, пребывая в шоке. «Вот это небольшое одолжение? Большое тогда какое? Спасти вселенную. Она вообще в своём уме?» — распалялась про себя, и мысли неслись бешеным потоком, сталкиваясь друг с другом, как волны в шторм.

— Я в своём уме, — прервала она мои мысли, и от этого спокойного вторжения в голову мне стало не по себе — будто кто‑то прошёл по моим самым сокровенным тайнам, не снимая обуви.

«Блииин, она же мысли может читать», — даю себе мысленно подзатыльник и стараюсь контролировать свои мысли — но это всё равно что пытаться удержать воду в ладонях: она всё равно просачивается сквозь пальцы.

— А почему вы сами не можете повлиять на тот мир? — не теряю надежду отвертеться, цепляюсь за любую возможность не становиться чьей‑то последней надеждой.

— Не хочу терять много сил. Каждое прямое вмешательство требует очень много энергии, и, если случится что‑то серьёзное, я не смогу помочь, — в её словах была простая, безжалостная логика — логика того, кто слишком хорошо знает цену своим действиям.

— И что смогу сделать я? Если даже богине это обойдётся очень дорого? — складываю руки на груди, будто этим жестом могу защититься от всей той ответственности, которую на меня пытаются взвалить.

— Ты должна объяснить им, что война — это плохо, — звучит странно и… по‑детски, будто она верит, что достаточно просто сказать: «Не надо воевать», и все тут же бросят оружие и начнут обниматься.

— Как я это сделаю? Я же… — начинаю возражать, но она снова перебивает.

— Я перемещу тебя в Зазель. На месте ты сможешь найти союзников, как сделала твоя мать, и вместе придумаете, как остановить войну, — в её голосе звучит такая уверенность, будто она уже видит этот путь, уже знает, что всё получится.

— Легче сказать, чем сделать. Те, кто жаждет крови и попробовал её, того трудно убедить отказаться от неё, — ударилась я в философию, пытаясь найти хоть какое‑то оправдание своей трусости.

— Я верю в тебя, — говорит она, и от этих слов внутри что‑то дрожит — не от гордости, а от тяжести этой веры, от понимания, что кто‑то в меня верит, даже когда я сама в себя не верю.

— Я сама в себя не верю. Как вы можете это делать? — приподнимаю одну бровь, пытаясь сохранить хоть каплю иронии, хоть каплю той привычной бравады, которая всегда помогала мне держаться на плаву.

— Я верю во всех своих детей. Верю, что они могут остановиться и исправиться, — она задумалась, и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то такое уязвимое, такое человеческое, что мне захотелось её обнять — как обнимают тех, кто слишком долго нёс на себе непосильную ношу. — Только понять никак не могу. Чего вам всем не хватает? Почему все рвутся к власти и устраивают ради неё геноцид?

— Мне всего хватает, и никуда я не рвусь, и ничего не устраиваю, — сразу обозначила свою позицию. — Верните меня домой, и я буду тихо сидеть в своём поместье, — в этих словах была вся моя мечта — простая, тихая жизнь, где не нужно никого спасать, не нужно быть чьей‑то надеждой.

— Я не конкретно про тебя. Большинство существ всегда хотят больше, чем у них есть. И чтоб обрести больше, готовы идти по головам. В Азаиле это была магия и престиж. В Зазелье — территория. Они устроили битву из‑за клочка земли. За пять лет погибло довольно много существ. Только останавливаться они не планируют. Что я делаю не так? — смотрит на меня в ожидании ответа, и в этом взгляде столько надежды, столько ожидания, что мне становится стыдно за свою слабость.

— Я не знаю, — открещиваюсь сразу. «Я вообще в мировых проблемах не разбираюсь», — шепчет внутренний голос, и я хочу ему верить.

— Я создала вполне хороший мир и условия жизни в нём. Тёплый мягкий климат круглый год. Территория поделена на четыре равные части. В северной стороне мира — высокие горы и равнина с благодатной почвой и природой для драконов. На вершинах гор погода прохладнее, чем внизу, но для них это хорошо. В горных породах много драгоценных камней, а драконы знают толк в камнях и их применении. В южной стороне — небольшое плоскогорье и много равнины с лесами и полями для демонов. Там можно добывать металл и камень для строительства. На западе горы не высокие, но достаточно широкие, и так же поля и леса для орков. Там тоже можно добывать металл. Они хорошие знатоки в оружии. На востоке — множество лесов и полей для ирлингов. На всех четырёх территориях можно возделывать поля и вести хозяйство, заниматься животноводством. Меняться товарами или продавать их друг другу. В лесах много диких зверей — охоться, не хочу. Все блага жизни. И что в итоге? Они решили, что убивать друг друга интереснее. Радует только одно: не все пошли на это. Демоны хотели больше территории. К драконам и оркам лезть побоялись. Напали на ирлингов. Тем, естественно, пришлось обороняться. Драконы просто наблюдают за ходом войны со стороны, и это удручает, а орки наживаются на продаже оружия. И это неправильно. Вот как так можно? — печально вздохнув, закончила свой рассказ богиня, и в её печали было столько горечи, столько усталости, что мне захотелось что‑то исправить — хоть что‑нибудь, хоть самую маленькую часть этого огромного, сломанного мира.

— Вы уверены, что мне под силу закончить эти бесчинства? — «Я вот не уверена в своих силах», — шептало внутри, и этот шёпот был громче любых криков.

— Я очень на это надеюсь. В мире нет магии, и ты там не будешь выделяться. Ты смуглая и можешь сойти за демоницу в человеческом обличье. А в этой своей одежде даже на молодого демона похожа, — осматривает мой наряд, и от этого взгляда мне становится неуютно — будто меня оценивают не как личность, а как подходящий инструмент. — Парнем тебе, наверное, будет проще. Из‑за войны мужчин стало меньше. Женщины им проходу не дают, так как на всех уже не хватает. Да и мужчины к девушкам часто пристают, пользуясь своей малой численностью, а те не отказывают. Девушкой ты будешь выделяться, если откажешь мужчине, а я почему‑то уверена, что так и будет.

— Вы куда меня хотите закинуть? — возмутилась, и в этом возмущении была вся моя растерянность, весь мой страх перед тем, что меня собираются бросить в чужой, враждебный мир.

— Я же говорю, что баланс мира нарушен, но пока не критично. Раньше всё было по‑другому. Хотя демоны всегда были более любвеобильны. Ну, ты готова мне помочь? — стала подгонять богиня, и от этой спешки, от этого нетерпения мне хотелось закричать: «Дайте мне хотя бы минуту, чтобы всё осознать!»

«С чего вдруг?» — пронеслось в голове, но вслух я этого не сказала.

— Не думаю, что у меня есть выбор, — сдалась я, и в этих словах было столько смирения, столько признания своей беспомощности, что на мгновение мне стало горько. — А что с моими родными?

— Ничего. У них всё хорошо, — ответила она спокойно, но я тут же покачала головой.

— Я не об этом. Они же будут переживать из‑за моего исчезновения, — пояснила, и в голосе прозвучала та самая боль, которую я всегда старалась прятать — боль за тех, кого люблю, за тех, кто будет ждать и надеяться, даже когда надеяться уже не на что.

— Я объясню Эм, что с тобой всё хорошо и расскажу, где ты находишься. Попрошу не сильно переживать за тебя, — в её обещании было столько тепла, столько заботы, что мне стало чуть легче.

— Мама всё равно будет переживать. Ну, хотя бы будет знать, что я жива и здорова, — прошептала я, и эти слова прозвучали как просьба, как мольба о том, чтобы хоть кто‑то знал, где я, чтобы хоть кто‑то не терял надежду. — А потом я смогу вернуться домой? — вдруг осенило меня, и этот вопрос был самым важным, самым главным — потому что без этой надежды, без этого обещания возвращения я бы не смогла сделать ни шага.

— Да. Если захочешь, — ответила она мягко, без пафоса, без громких обещаний — просто как факт, как нечто само собой разумеющееся.

— Конечно, захочу, — парирую, не задумываясь, и в этом ответе — вся моя правда, вся моя тоска по дому, по тем, кто ждёт меня, по той простой, привычной жизни, которую я так боялась потерять.

— Тогда я верну тебя, — сказала с улыбкой богиня и прикоснулась к моему лбу. Её пальцы были тёплыми, почти живыми, и в этом прикосновении было столько нежности, что на мгновение я поверила: всё будет хорошо.

Я провалилась в тьму — но не в ту, что пугает, а в ту, что обнимает, как мягкое одеяло, обещая, что впереди ещё будет свет.

ГЛАВА 3

Открываю глаза. Лежу на берегу всё того же озера — но теперь оно будто стало другим: вода потемнела, отражая не ясное небо, а какую‑то скрытую, тревожную глубину. Воздух гораздо жарче — густой, тяжёлый, пропитанный запахом нагретых камней и сухой травы. Значит, вот где она место встречи позаимствовала. Огляделась по сторонам — ни души. Только тишина, звенящая, как натянутая струна, и тропинка, уходящая в лес, — раньше её не было: она будто прорезала зелень, как след от ножа.

Встала, отряхнула с одежды прилипшие травинки и песок, подняла голову к небу — оно было ослепительно ярким, без единого намёка на облака, будто мир выцвел под безжалостным солнцем.

— Богинюшка, мне бы мой меч, ножи и денег на первое время, а ещё ткань. Как я тут без ничего жить должна, — говорю вполголоса, и собственный голос звучит непривычно тихо на фоне этой оглушающей тишины. — Без еды я умру раньше, чем смогу что‑то сделать.

Ответа нет. Вздыхаю и опускаю голову — и тут же замечаю у своих ног свёрток: мой меч в ножнах, мешочек с деньгами и чёрная ткань. Сердце подпрыгивает от неожиданной радости, и на мгновение становится легче — будто даже в этом чужом, незнакомом мире кто‑то обо мне помнит.

— Спасибо, — поблагодарила, и слова прозвучали как шёпот, будто я боялась спугнуть эту маленькую удачу.

Умылась в прохладной воде озера — она была ледяной, почти обжигающей, и это помогло стряхнуть остатки оцепенения. Пересобрала хвост, повязала бандану, как говорила мама, — простой жест, который вдруг стал якорем, связывающим меня с домом. Разорвала ткань и перетянула грудь: на парня я, может, и похожа, но при резких движениях или в беге женская фигура всё равно выделялась бы под рубашкой, выдавая меня с головой. Закончив, оглядела себя в отражении водной глади — рябь искажала черты, но в этом искажении я увидела себя: упрямую, насторожённую, готовую к любым испытаниям.

— Надеюсь, что быстро меня не раскроют, — прошептала, будто сама себе давала обещание.

Меч в ножнах прикрепила на поясе — его тяжесть была привычной, родной, как голос старого друга. Метательные ножи спрятала в голенище сапог — холодный металл приятно холодил кожу, напоминая, что я не беззащитна. Вздохнула, в последний раз бросила взгляд на озеро, словно пытаясь запомнить этот миг тишины, и пошла по тропинке.

В уме прикидывала разницу времени между мирами. В идеале мне надо управиться за месяц. В моём мире пройдёт пять месяцев. Не хочу долго отсутствовать — думаю, буду сильно скучать по родным: по маминым тихим разговорам, по ворчанию папы Каса, по шуму, который мы с братьями и сестрой устраивали, когда собирались все вместе. Эта мысль царапнула изнутри — острая, болезненная, но она же и давала силы идти вперёд.

Тропа вывела к окраине города. Улицы были чистыми, вымощенными камнем, и от этого порядка веяло какой‑то холодной, почти бездушной аккуратностью. Дома в основном каменные — серые, строгие, будто вырезанные из одного куска скалы. Деревянных почти не было. Удивляло и то, что нет ни одного дома выше одноэтажного: все здания стелились по земле, широкие, основательные, но без намёка на высоту. Это выглядело странно, почти неестественно — будто город боялся подняться к небу.

Во всём остальном он был похож на мой мир: широкие улицы, множество клумб с яркими, почти кричащими цветами, которые будто пытались разбавить эту каменную серость. Вокруг было много, скорее всего, демонов — все куда‑то спешили, двигались целеустремлённо, будто у каждого была своя, очень важная миссия. Мужчины — высокие, широкоплечие, с тяжёлой, уверенной поступью. Девушки — стройные, в росте почти не уступающие мужчинам, с гордой осанкой и взглядом, в котором читалась готовность постоять за себя. Кажется, я в любом случае буду выделяться — а может, и нет.

Увидела, как навстречу мне двигалась группа парней — моего роста, но чуть крупнее по телосложению. Все‑таки женскую фигуру с мужской не сравнить, сколько бы я ни тренировалась. Хотя не уверена, что хотела бы быть такой здоровенной. А то захочу влюбиться, а все парни будут от меня шарахаться в разные стороны. Девушка должна быть красивой, а не на шкаф похожей, — мелькнула в голове горькая, почти детская мысль, и я тут же отогнала её, как назойливую муху.

Остановила парней и спросила дорогу до рынка. Если бы они не объяснили, как до него добраться, я бы долго бродила по этим одинаковым улицам, теряясь в лабиринте каменных домов. Рынок отличался от нашего: у нас были открытые тканевые шатры, лёгкие и воздушные, а тут — каменные домики в ряд, строгие и неприступные. В каждом продавали определённые товары, и лишь в начале этой торговой улицы стоял указатель. Я попала на неё в середине и вряд ли бы узнала в этих домиках рынок. На дверях висели маленькие таблички с рисунками — по ним можно было понять, чем торгуют в доме, и эта простота вдруг показалась мне почти уютной.

Зашла в тот, на котором была нарисована мужская одежда. Купила штаны и рубашку — ткань была грубой, но прочной, идеально подходящей для долгих дорог и неожиданных схваток. Со свёртком в руках стала искать, где можно обзавестись сумкой. Пока крутила головой, меня с силой толкнули в сторону — толчок был резким, злым, будто меня хотели не просто сдвинуть, а стереть с дороги. Сделала несколько шагов по инерции, развернулась и посмотрела на того, кто посмел так со мной обойтись.

На том месте, где недавно стояла я, возвышался здоровый демон — высокий, симпатичный, но с лицом, искажённым наглой, самодовольной ухмылкой. Он стоял, расправив плечи, и смотрел на меня так, будто весь мир принадлежал ему, а я была досадной помехой.

— Извиниться не хочешь? — начала я миролюбиво, хотя внутри уже разгорался огонь злости.

— За что? — сложил он мускулистые руки на груди, и в этом жесте было столько высокомерия, что мне захотелось стереть эту ухмылку с его лица одним ударом.

— За то, что толкнул. Вокруг много свободного места, — повела рукой, очерчивая пространство, которое он мог бы спокойно обойти. — Мог и обойти.

— Я привык ходить там, где хочу. Ты должен был уйти с дороги, — произнёс он так, будто это была непреложная истина, не требующая доказательств.

Вот нахал! Козёл!

— Я никому ничего не должен, — вскидываю подбородок, и в этом движении — вся моя гордость, вся та упрямая сила, которую я закаляла годами тренировок. — Ты не правитель, чтоб тебе дорогу уступать. Учись уважать и других, а не только свою жопу. – Опять перегибаю, но по‑другому с такими разговаривать не могу — вежливость они принимают за слабость.

— Что ты сказал, юнец?! — рыкнул амбал, прищурившись так, что его глаза превратились в узкие, опасные щели.

— Если проблемы со слухом, обратись к лекарю, — копирую его позу, складывая руки на груди, и стараюсь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Вокруг стал собираться народ — демоны останавливались, перешёптывались, бросали на нас любопытные взгляды. В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие ножа.

— Научись держать язык за зубами, если не хочешь его лишиться, — завуалировал он угрозу, и в этих словах прозвучала такая холодная, расчётливая жестокость, что по спине пробежал неприятный холодок.

— Силёнок не хватит лишить меня языка, — ухмыляюсь, хотя внутри всё сжимается от напряжения, и вижу, как он багровеет от ярости.

— Спишу твою глупость на юный возраст и прощу на первый раз, — дёрнул злобно щекой, будто пытался сдержать рвущуюся наружу ярость.

— Может, я и глуп, но с возрастом смогу набраться ума, а вот ты, будучи взрослым, так и остался невоспитанным глупцом, — слова срываются с языка быстрее, чем я успеваю их обдумать, и где‑то в глубине души мелькает мысль: «Почему я не могу вовремя заткнуться?»

— Если бы мне не надо было спешить, ты бы пожалел о своих словах, — сверкнул он глазами и пошёл дальше, оставив после себя ощущение тяжёлой, давящей угрозы.

— Я бы не был так в этом уверен, — крикнула вдогонку, стараясь, чтобы голос звучал дерзко, а не испуганно, и зашагала дальше, выискивая лавку с сумками и едой.

— Зря ты это, малой, — поравнялся со мной мужчина с сединами — в его глазах читалась усталость, смешанная с искренним беспокойством. — С Димитрисом лучше не связываться. Он на хорошем счету у правителя. Мой тебе совет: хочешь прожить подольше — уезжай как можно скорее из города, пока он занят. У тебя есть пара часов.

— Спасибо за совет, — вежливо ответила, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания, что я уже нажила себе врага, и этот враг — не простой демон, а кто‑то, имеющий вес в городе.

Зашла в лавку с сумками, купила сумку через плечо и немного еды — простые, но необходимые вещи, которые давали хоть какую‑то иллюзию контроля над ситуацией. Подумала хорошенько и решила не испытывать судьбу. Надо найти, с кем покинуть город. Да и вообще нужно составить план действий. Где обзавестись союзниками, чтобы остановить войну? Самый лучший вариант — это драконы. Они всегда были мудрыми и сильными — по крайней мере, в моём мире. Здесь тоже не особо должны отличаться. Вопрос только в том, сильнее ли они демонов. Но попробовать стоит. Решено: нужно добраться до драконов.

Пока размышляла, не заметила, как улицы опустели. Остановилась, огляделась — действительно ни одного существа. Куда все подевались? Солнце стояло в зените, до вечера было далеко — тогда куда все исчезли? Бесцельно бродила по улицам, и с каждым шагом становилось всё жутче. В голове мелькали жуткие, мрачные картинки: как все прячутся по домам, потому что сейчас на улицы города нападёт большая стая диких зверей, или случится что‑то ещё более страшное. Ускорила шаг, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому едва уловимому звуку, который мог бы выдать опасность.

Пропетляв ещё какое‑то время, услышала голоса — тихие, но отчётливые, пробивающиеся сквозь тишину, как луч света сквозь тёмную завесу. Не задумываясь, бросилась на шум.

Через пару минут вышла к огромной площади — странной, зловеще красивой. Полукругом стояли трибуны, формой напоминающие лестницу, — ряды сидений поднимались вверх, создавая ощущение театра, где главным спектаклем станет чья‑то жизнь. На них сидели демоны — много демонов, наверное, весь город или почти весь, и их взгляды были прикованы к центру. В центре была круглая арена с песочным покрытием, метров двадцать пять в диаметре, огороженная столбами, между которыми тянулись канаты — грубые, толстые, будто специально созданные, чтобы удерживать не только людей, но и саму ярость, кипящую вокруг. С противоположной стороны от трибун арена примыкала к зданию — довольно большому по площади, угрюмому, серому и мрачному, словно оно впитало в себя все страхи и страдания, когда‑либо происходившие на этой площади.

Предчувствие вопило, что должно произойти что‑то нехорошее и надо уходить, но ноги словно приросли к земле. Продолжала стоять и следить за происходящим, чувствуя, как холод медленно ползёт по спине, а сердце бьётся всё быстрее, отсчитывая мгновения до чего‑то неизбежного.

ГЛАВА 4

Стою на арене — и время будто замирает, растягиваясь в тягучую, звенящую паузу. Сжимаю меч двумя руками, и металл, холодный и тяжёлый, кажется единственным якорем в этом безумном, чужом мире. Пальцы белеют от напряжения, костяшки выступают, как маленькие островки в бушующем море тревоги. Думаю: как я вообще умудрилась вляпаться во всё это? Вот кто меня тянул за язык? Стояла бы, молчала, глядишь, и ушла бы здоровой и невредимой. Но тогда это была бы не я. Я всегда за честность и справедливость — даже если эта честность стоит мне спокойствия, а справедливость кажется здесь такой же диковинкой, как снег в разгар лета. И, похоже, только я здесь за честность. Остальным плевать. Всем остальным подавай хлеба и зрелищ — и они пришли за этим, жадно, нетерпеливо, будто голодны не едой, а чужой болью.