Древо жизни

И тут сцена взорвалась десятком сценических фейерверков, в ритм первых аккордов любимой музыки. Дикий рев толпы оглушил, при появлении Его, человека, всецело владеющего сердцами каждого на этом стадионе. Мишель забыла все: себя, родителей, дом, друзей. В этот миг был только он, человек, похожий на сгусток сияющей энергии, взрывающийся и разлетающийся по всему огромному пространству стадиона. Она чувствовала его каждой клеточкой, он проникал повсюду. Казалось, еще немного, и ее сознание вырвется из тела и взмоет ввысь вместе с ним и его музыкой. Невероятные, неведомые чувства вскружили ее голову и вылились рекой слез из ее сияющих ярко зеленых глаз.

И тут она поймала его взгляд. Его нежные добрые глаза на долю секунды задержались на ней… «… Он был с ней, он пел ей, он любил ее, он был ее…» - всем своим существом чувствовала Мишель. Миг, ради которого она пожертвовала всем… И вдруг сильная пронзительная головная боль парализовала ее, и она, как отключенная от питания кукла, безжизненно рухнула в толпе визжащих фанатов. Охрана, молниеносно среагировала и вынесла ее. Под ногами толпы осталась валяться ее сумочка со всеми документами и деньгами. Автомобили скорой помощи дежурили у стадиона десятками, и ее быстро с воем сирен увезли в ближайшую больницу. Вовремя диагностировав геморрагический инсульт с кровоизлиянием в оболочку мозга, врачи спасли ее, дав шанс дышать и видеть, но вот движение, память и речь покинули ее. Полностью парализованная, придя в себя, она разглядывала все вокруг. Мыча что-то, она не в силах была произнести ни слова. Одни лишь ощущения были доступны ей. Прикосновение теплой ладони и добрый взгляд больших карих глаз радовал ее. Она смотрела на него спокойно, как ребенок на маму, с любовью и нежностью, получая в ответ в сто крат больше тепла и ласки. И вдруг из этих глаз выкатилась слезинка. Она удивилась.

Он понял ее немой вопрос и продолжал смотреть в ее ясные глаза, не произнеся ни слова. Лишь взглядом объясняя ей причину этих слез, и она понимала. Этот немой разговор взглядов поражал своей тонкой гранью между сознанием разума и музыкой внутреннего мира. В ее глазах было столько красоты души, что он не мог оторваться.

Однако врач попросил его удалиться, и она осталась в окружении белых халатов с чёрствыми усталыми глазами.

- Если ты меня слышишь, кивни, – произнес врач.

Мишель кивнула.

- Отлично, ты молодец. Можешь назвать свое имя?

- Мишель попыталась вспомнить, но при напряжении ее голова раскалывалась, и она сморщилась от боли.

- Все, все на сегодня хватит… Не напрягай голову, отдыхай, расслабься, – и отвернувшись к своим коллегам, он принялся что-то тихо обсуждать.

Лишь обрывки фраз, доносились до нее.

- Никто не заметит… Из базы я удалю … сотрем и все… данных нет… амнезия… не выкарабкаться… платит долларами…

Голова раскалывалась, и Мишель погрузилась в сон. Сколько она проспала, неизвестно, но, открыв глаза и оглядевшись, она не узнала палату. Вокруг все было в нежно-бежевых тонах. На окнах во всю стену легким облаком падали пушистые тюлевые шторы. Потолок напоминал небо, что виднелось сквозь кроны декоративных деревьев, которые с четырех углов ненавязчиво поднимались вверх. В углу на одной из веток притаился улыбающийся Питер Пэн с сидящей рядом Динь-Динь.

Мишель не чувствовала ничего, кроме боли, разрывающей ее голову, но мысли все равно лезли в эту пустую черепную коробку. «Кто я? Где я? Что со мной?» - крутилось в ее голове. Состояние невесомости и чудесный волшебный вид комнаты вдруг натолкнули ее на мысль, что она умерла. «Но почему в загробном мире мне так больно?» - недоумевала она, - «… а может, это ад, но тогда почему он так прекрасен внешне? Возможно, в наказание мне, чтобы я не могла прикоснуться!» - рассуждала она.

За пределами комнаты послышались чьи-то шаги. Мишель насторожилась. Дверь медленно приоткрылась, и в комнату вошел незнакомый темнокожий мужчина в очках. Послышалась речь на непонятном ей языке. В словах было что-то знакомое, но она не могла понять значения этих слов.

- Bary, come here! – все повторял вошедший.

И тут в комнату буквально влетел щупленький мужчина очень красивой внешности.

- My dear, how are you feeling? – вопросительно говорил он, повторяя свой вопрос взглядом на понятном лишь им языке.

Она постаралась улыбнуться ему и ответила все тем же волнительным способом их общения, объясняя, что ей гораздо лучше, когда он рядом. И правда, в моменты его присутствия боль ненадолго уходила и становилось спокойно. Но стоило ему уйти, как ее вновь одолевала боль и странная тревога. Она никак не могла вспомнить что-то очень важное, что выгрызало ее изнутри. Это беспокойство и переживание заканчивалось невыносимой тоской по чему-то родному и далекому.

Забота и лечение вершили над ее телом чудеса. С каждым днем ей становилось все легче, и к ней постепенно возвращалась чувствительность. Бесконечные процедуры были основным ее занятием в этом прекрасном месте. Иглоукалывание, массажи, аквааэробика, упражнения для дыхания и тела — все это, день за днем, вытаскивало ее на новый уровень ощущений своего тела. Вскоре Мишель сама смогла управлять своим инвалидным креслом и самостоятельно изучала каждый уголок этого чудесного дома. К ее удивлению, лестниц здесь не было. Огромный по площади дом, был одноэтажным, с плавным выездом на террасу и сад. Большое количество комнат были закрыты, а там, где двери распахнуты, царило волшебство. Непохожие друг на друга комнаты несли в себе единый замысел – сказку. В одной таилась маленькая Дюймовочка, ласково поглаживающая огромную ласточку, другая была выстроена, как большой корабль, где хозяйничал сам капитан Крюк, в третий Чип и Дейл спешили на помощь. Само детство жило здесь, в этих стенах волшебства и чудес.

Однажды любопытство Мишель завело ее в дальнее западное крыло дома, откуда слышалась до боли знакомая музыка. Подъехав ближе, она услышала мелодичный голос ее друга с говорящими глазами. Он пел страстно, но при этом очень быстро двигался в танце, то и дело прихлопывая ритм ладонями. Заметив ее, он остановился и жестом руки позвал к себе.

- Come… - подзывал он ее, - Do you like it? – обращался он к ней, как всегда, не только на незнакомом языке, но и глазами.

Она понимала его и даже старалась отвечать, не только взглядом, но и голосом, тихо проговаривая слова его родного языка. В доме не было ни одного человека, говорящего на русском, и в этом она видела причину ее быстрого усвоения чужого языка. Лишь однажды, в самом начале, когда речь стала поддаваться ей, в доме был переводчик, который расспрашивал ее обо всем, но, к ее ужасу, ей нечего было сказать, она ничего не помнила. Ни как ее зовут, ни откуда она родом, ничего, что могло бы пролить свет на ее личность.

Тогда-то ее друг попросил перевести ей его слова.

«Меня зовут Бари. Я певец, и в тот день, когда ты попала в больницу, ты была на моем концерте в Москве. У тебя было кровоизлияние в мозг. После концерта я навестил тебя. Тогда тебе уже сделали операцию, но ты не могла говорить. Документов при тебе не было. Ваши врачи давали плачевные прогнозы, и я решил тебя забрать. Они пошли мне навстречу, мы перевезли тебя в Штаты. После перелета ты долго была в коме, но, слава Богу, выкарабкалась. Я забрал тебя из больницы к себе. Это мой дом, а теперь и твой. Я знаю, ты сильная, ты снова будешь ходить, говорить, и память обязательно вернется, я верю. А пока я буду звать тебя моей маленькой Сьюзи. Ты не против?»

Она улыбнулась и кивнула. С этого момента она стала Сьюзи.

Несмотря на то, что она была неходячей, жизнь в этих стенах довольно-таки динамичной. Процедуры, упражнения занимали практически все ее время и это радовало. В эти моменты она концентрировалась на деле, а не на бессмысленном блуждании по пустым коридорам своего сознания. Одни лишь сны временами доносили отголоски ее прошлой жизни. Часто повторяющийся сон навевал ностальгию по родине, дому и близким. В нем она видела, как огромные пушистые снежинки кружат в воздухе, а вокруг разливается смех детей, валяющихся в огромных высоких сугробах… Проснувшись, она снова и снова пыталась заснуть, уловить этот ускользающий миг, но тщетно - память беспощадно стирала детали сна. Но трепет души оставался, и желание все вспомнить нарастало с каждым днем.

Она не считала времени, но понимала, что прошло не меньше года с ее появления в жизни Бари. Он по-прежнему очень чутко к ней относился. Тепло его глаз и душевность было самым дорогим в ее новой жизни. Со временем она сдружилась с каждым, кто жил в этом доме. Нет, они не были прислугой, это были его друзья. Люди, которые жили здесь, готовили пищу, убирали, стригли газоны, были здесь не ради денег, они были здесь ради него. Бари, несмотря на свой возраст, был в душе ребенком, с верой в чудо и в искренность людей. Зная не понаслышке, как люди бывают жестоки, он продолжал доверять, верить и любить каждого, оставаясь загадкой для обычного прагматика.

Мишель со своим чутким сердцем понимала его с первого взмаха ресниц и частоты его сердцебиения. Казалось, он был для нее всем. Но она ошибалась. Даже он не мог заменить ей ее прошлое, ее саму. Ведь здесь жила Сьюзи, а Мишель была закрыта в подвале своего сознания. Она билась, она пыталась кричать и высвободиться из этого заточения памяти, но ничего не получалось.

Однажды, после его отъезда в очередной концертный тур, она решила посвятить время памяти. Найдя записи с концерта, на котором ей стало плохо. Она до дыр перекручивала пленку, стараясь найти хоть одну зацепку, одну ниточку, которая помогла бы распутать этот клубок.

И она нашла. Это был фрагмент нарезки, где показывались регионы России с самыми живописными местами. Горы, реки, поля, деревушки, города и столицы. Все это отражало дух ее родины, и она вдруг вспомнила. Вспомнила свой поселок, запах блинов из русской печки и плеск волн на берегу реки. То место грез, откуда она улетала сюда, в этот дивный сад Бари.

- Мечта, ставшая реальностью, - вдруг проговорила она на родном языке, с уже небольшим акцентом.

Малыми шажками она восстанавливала пробелы в своей памяти. То радость, то грусть захлестывали ее от осознания всего случившегося. Она с нетерпением ждала возвращения Бари, но он не приезжал. На ее расспросы домашних о нем все пожимали плечами. Однажды, заехав на кухню, она увидела, как все столпились у включенного телевизора и с открытыми ртами смотрели кадры, как его ведут в суд в качестве обвиняемого. Абсолютное отторжение, непонимание происходящего переполняло каждого. Никто не усомнился в его невиновности, да и как это возможно… было ясно, как божий день, что бездушные люди просто воспользовались его безгранично любящим сердцем. Он стал мишенью зла и ненасытности. Его доброта, любовь и доверие к людям сыграли с ним злую шутку. Сфабрикованные обвинения мигом оказались кучей крючков, закинутых со всех сторон в его карман. Его щедрость давно обращала к себе взор алчных людей, а сейчас они нашли способ постоянной прибыли золотыми слитками в обмен на свою совесть и душу.

«Какие жестокие люди, как такое вообще могли придумать? Столько зла вокруг, а они прицепились к нему, к человеку с безгранично добрым сердцем… Я поеду к нему, я выступлю в его защиту! Люди должны знать, какой он. Как он вытащил меня с того света и выходил. Сколько сил и денег Бари положил на мое здоровье, здоровье совершенно чужого человека, а они говорят о нем такие гнусные вещи… Это недопустимо!» - думала Мишель и металась в своем инвалидном кресле по всему дому в поисках водителя.

- Поедем, умоляю. Я должна дать показания. Нельзя это так оставить! – на чистом английском взывала она к водителю, который так же, как и все, переживал за Бари.

- Я не могу без его разрешения, а он просил позаботиться о тебе здесь.

- Ну, как же ты не понимаешь, это важно, мы должны ему помочь, мы его друзья!

- Я не могу, прости… Давай сделаем так, я один съезжу туда, постараюсь увидеться с ним и, если Бари разрешит, я вернусь за тобой.

- Хорошо. Я буду ждать, – опустив голову, повернула обратно Мишель.

Но ждать не пришлось, на следующий день Бари был дома. Мишель, услышав о его возвращении, готова была встать с кресла и заставить свои пока еще слабые ноги – бежать. Но он ее опередил.

- Привет, моя милая Сьюзи! – улыбнулся он, проходя к ней в комнату.

- Привет, Бари! – и из ее глаз выкатились слезинки. Она быстро смахнула их и покатилась к нему. Бари присел на корточки и обнял ее в кресле.

- Они все слепые, Бари. Как такое в голову могло прийти? Жестокие, чудовищные люди… – говорила она со слезами на глазах.

- Все хорошо! Забудь это. Мне жаль, что ты все это увидела из новостей, но я рад что ты не веришь им!

- Конечно не верю, как такому вообще можно поверить, зная тебя… Да даже не зная, стоит лишь раз посмотреть в твои глаза и все становится понятно… Они облили тебя грязью, но твои глаза все равно сияют чистотой. Им этого не дано!

- Успокойся, моя хорошая, все в прошлом.

- Но как? По телевизору не показывали, что тебя оправдали, наоборот… - и она печально посмотрела в его глаза, - Я хотела ехать к тебе, дать показания. Пусть они посмотрят на меня. Пусть они знают, как ты добр и великодушен.

- Я дал им денег.

- Но зачем, ты же ни в чем не виновен…

- Они хотели денег, они их получили.

- Но так нельзя, все должны знать, что это гнусная ложь…

- Те, кто меня любит, и так знают. Ты же поверила мне, а не им… Так и мои верные друзья не отвернутся. А перед людьми, что усомнились, я оправдываться не хочу. Я чист перед Господом, перед своей совестью, перед тобой, и это главное! Мне не важно, что подумают люди, жаждущие скандалов.

- Но с тобой я и правда нарушил закон, поэтому нужно срочно собираться. Ты улетаешь сегодня в Эмираты, к моему другу. Пока все не уляжется, будешь жить там. Я чувствую, надолго их аппетиты я не удовлетворил. Последуют новые расследования, и сюда могут нагрянуть с обысками. А здесь ты.

- Не понимаю, что ты нарушил, и почему это связано со мной?

- Мне пришлось нарушить закон. В той палате, в России ты умирала… Тебе срочно требовалась дорогостоящая операция, но ваши врачи ее не делали. Нужно было везти тебя в Штаты. Я предполагал, что проблема лишь в деньгах, и предложил оплатить, но они отказались. В твоей стране врачи очень честные, они сказали мне правду. Они знали, что времени на сборы документов у тебя нет… ты не проживешь так долго. Все было бы проще, будь при тебе документы, а без выяснения твоей личности тебя из страны даже больную, на грани жизни и смерти, выпустить они не имели права. Я был в отчаянии… Тогда ко мне подошел твой лечащий доктор и предложил ту схему, по которой мы нелегально перевезли тебя.

Я понимал, что это преступление, и я могу сесть в тюрьму, но что это по сравнению с жизнью человека? Ничего. И я решился. Ваши врачи уничтожили все данные о тебе в больнице, как будто тебя вообще у них не было. И мы тайно перевезли тебя. Здесь я сделал тебе новые документы. По ним ты – гражданка Америки, но если начнут копаться, то правда может вскрыться, и тогда я действительно сяду. Никто и слушать не захочет ни тебя, ни меня…, не поймут они и причин. Этим стервятникам лишь бы зацепить меня, вылить на меня как можно больше грязи. Все раздуют до таких объемов, что нам с тобой придется тяжко. Поэтому ты сейчас должна уехать.

- А как же ты? - паниковала она.

- Я прилечу к вам, но позже. Пока у меня подписка о невыезде.

- Но почему в Эмираты? Я могу улететь в Россию, домой. Вообще я так ждала тебя, чтобы рассказать новость! Я вспомнила почти все: и кто я, и откуда…

- Какое чудо! Это настоящее чудо! Я так рад за тебя! У меня мало времени, но расскажи хоть немного о себе! – торопил ее Бари.

- Мое имя – Мишель. Я русская, родом с Урала, из маленького поселка. Мои родители учителя… Господи, как тяжело, - и она сглотнула подступивший к горлу ком и вытерла мокрые глаза…

- Не плачь, пожалуйста, моя Сьюзи… Можно я все равно буду тебя так называть? – тоже ласково стирал он с ее щек капли слез.

- Конечно, – кивнула она и продолжила: - Родители, наверное, уже потеряли надежду, что я жива… Бедные, несчастные мои родители. Я такое натворила… Я ведь сбежала из дома. Взяла родительские сбережения и тайком уехала в Москву. Конечно, я оставила им записку, в которой написала, что поехала на твой концерт, и что сразу после него вернусь домой, а когда вырасту и заработаю - отдам все потраченные деньги… Последнее, что я помню, это твой концерт, жуткое давление и невыносимую головную боль… А потом больница, твои глаза… потом опять пустота и сразу твой дом.

- Мы должны им сообщить, что ты жива. Ты помнишь точный адрес?

- Кажется, да.

- Тогда поступим так. Мой друг позаботиться о тебе в Эмиратах. Он поможет отправить им письмо и деньги, что ты взяла на поездку. Успокой их в письме, купи что-нибудь им в подарок. И обязательно вышли свое фото, чтобы они были уверены, что это и правда ты. Но молю, не рассказывай в письме обо мне и о том, что все это время жила здесь. Напиши, что при встрече все расскажешь. Главное, ты должна встать на ноги, прежде чем отправишься домой. Не стоит их расстраивать еще и твоей болезнью.

- Бари, как же я хочу домой! Когда ты приедешь, давай мы вместе поедем в Россию, я познакомлю тебя с родителями, с друзьями.

- Прости, я не могу. Да и ты не должна обо мне никому рассказывать, пообещай мне, пожалуйста!

- Обещаю! - грустно сказала Мишель.

- Из Эмиратов я смогу тебя отправить домой, но это позже, когда встанешь на ноги. А сейчас собирайся, вечером ты вылетаешь в Дубай. Обещаю, мы еще обо всем поговорим, но сейчас мне нужно убегать. Много чего еще нужно уладить, – и он взял ее ладонь, поцеловав, приложил к своей щеке, потом, поднявшись с колен, погладил ее по голове и вышел из комнаты.

Спустя годы, она часто вспоминала это мгновение. Момент душевного тепла и абсолютного доверия. Момент пограничного счастья, разделивший ее жизнь на до и после.

В этот вечер она так и не увидела Бари. Ей сказали, что он уехал, но она знала, что Бари был дома. Мишель видела его в окне перед тем, как ее посадили в машину. Она помахала ему на прощание, но он тут же отошел от окна и исчез в свете огромной комнаты. Мишель знала, а может, чувствовала причину… Ему было тяжело с ней прощаться, он боялся показать слезы, льющиеся у него из глаз, но больше он боялся ее слез. Бари не мог их видеть, они ранили его в самое сердце.

Так она покорно села в машину, которая увезла ее в аэропорт. Мишель не была здесь одна. С первого дня новой жизни постоянным ее спутником был доктор. Он буквально не отходил от нее, заботясь и наблюдая за ней каждую секунду. Так и сейчас, он сидел рядом и измерял ее давление. Он был наготове. Целый кабинет был оборудован в самолете для экстренных случаев. Там был и операционный стол, и жуткая лампа, светившая ярким холодным соцветием мелких лампочек, и стол с стерильными инструментами. Все это, с одной стороны, пугало, а с другой вселяло надежду, что будешь спасен, если что-то пойдет не так.

Давление было в норме, и доктор выдохнул. По привычке он то и дело приглядывался к ней, к ее цвету лица, ее мимике. Он знал, что Мишель никогда не жалуется, и лишь мимолетные гримасы от боли выдавали ее реальное самочувствие. Сейчас же она спокойно спала, откинувшись на кресле самолета.

Пока они парили в небесах, она во сне бегала по земле, сверкая голыми пятками по асфальту. Там лил теплый летний дождик, и она маленькой девчушкой, в компании подруги прыгала от одной теплой лужи к другой, забрызгивая подругу шлепками от босых ног. Они смеялись и радовались, кружась вдвоем в этом счастье детских забав. Из окон им кричали взрослые, требуя быстро бежать домой. А они делали вид, что не слышат, и все дальше и дальше убегали от распахнутых окон, боясь быть загнанными домой. Из реки поднялась яркая радуга и упала вторым концом в гору, превратив и без того красочный пейзаж в волшебный мир сказки.

- Мишель, Мишель… мы прилетели! - будил ее доктор.

- Как? Так быстро? Вы же говорили, лететь 16 часов.

- Не так уж быстро, ты проспала целых десять часов. Удивительно, как ты можешь так крепко спать в самолете.

- Не знаю, - пожала плечами Мишель.

- В прошлый раз, когда мы тебя перевозили, ты отключилась и впала в кому. Сейчас ты меня тоже напугала. Я уже думал, повторение сценария будет, но, слава Богу, ты просто спала.

В аэропорту их встречали люди в длинных белых платьях, с платками на головах, и черным венком, придерживающим этот самый платок. Как потом узнала Мишель, наряд этот назывался – кандура.

Вежливость и милый вид встречающих вселял надежды, и она с благодарностью приняла их помощь. Заселившись в красивый особняк возле моря, Мишель не верила своим глазам.

- Море, настоящее море! Как я мечтала увидеть его! - все повторяла она, выкатившись на балкон своей комнаты, из которой открывался невероятный вид. Бирюзовый цвет волн и легкий ветерок, наполненный морской свежестью, завораживали ее.

Она была почти счастлива. Для полноты ощущений ей не хватало его, ее верного друга, с глазами, в которых жил целый мир. Она тосковала по нему даже больше, чем по дому, казалось, может ли быть такое? «Родная кровь уступает родной душе…» - размышляла она, раскладывая все свои чувства. Но она ошиблась. Кровь тоже звала и не отпускала. В ней все больше и больше разгоралась война двух миров: зов родины и притяжение родной души. А она между этими мирами, ни там, ни здесь. Она оказалась ровно посредине, лишившись всего.

Но она ждала. Она надеялась, что со временем все встанет на свои места. “Я дождусь Бари и тогда вместе или одна, но я съезжу домой, увижусь со всеми… А что потом? Разве ты сможешь вернуться? Разве у тебя хватит сил второй раз бросить свою семью, своих друзей, свою родину?.. Нет, ты не сможешь. Ты останешься и будешь всю оставшуюся жизнь тосковать по Бари, наблюдая за ним лишь по телевизору… Разве этого ты хочешь? Разве ради этого ты тогда сбежала?.. Нет, нет… я не могу потерять его, я останусь с ним. Как только он позвонит, я расскажу ему о принятом решении», - торжествовала она, - «Все давно уже похоронили меня и оплакали. Пусть будет так. Их боль начинает стихать. А если я вернусь, то разворошу рану, и не будет мне прощения… Но ведь так нельзя. Это мои родители. Нельзя, нельзя… Как вообще тебе такое пришло в голову? Скрыть от них, что у тебя все хорошо? Тем более, ты пообещала Бари написать им! Как же теперь быть, как быть?» - все крутилось в ее голове.

А решение было, и принято не ею, а им. Задолго до этой поездки, еще тогда, когда он сидел на скамье подсудимого, он все обдумал. Он отправит ее к своим друзьям. Они поставят ее на ноги и помогут все вспомнить. Потом ее увезут домой, к ее родным и близким, не дав ему адреса, чтобы он не смог ее найти. А она снова начнет свою размеренную жизнь в привычном круге. Да, он предполагал, что ей будет больно, но она справится. Ведь Мишель еще ребенок. У нее впереди целая жизнь, а он ее загубит. Он не сможет ей дать главного – семьи. Его очернили, и он знал, что все, кого он любит, тоже будут под давлением. Их заденет эта грязь, а он не мог этого допустить… Ее он еще может спасти. О ней никто не знал и это ее шанс. Он желал своей маленькой Сьюзи счастья, простого человеческого счастья… Он любил ее, эту маленькую пташку с подрезанными крылышками. Вылечив ее, он, как дикого зверька, должен выпустить, отпустить в ее родную среду, к ее близким. С ним же она останется в неволе.

Но ничего этого Мишель не знала. Она каждый день ждала звонка. Восторг и радость от моря и великолепного вида стихли, превратившись в черно-белый фильм дней, проводимых по расписанному графику. Разминки, зарядки, упражнения, массажи, водные процедуры вытаскивали ее тело, но загоняли ее душу в темницу отчаяния.

- Почему он мне не звонит? – терзала она доктора, - Он же обещал. Скажи, что происходит, пожалуйста! – умоляла она.

- Я обещал ему, прости… Не могу… - уходил от ответа доктор.

- Он меня бросил? Выкинул из своей жизни? – плакала она.

- Нет, что ты… Он любит тебя, разве ты была бы здесь, если бы Бари не любил тебя…

- Но тогда почему? Пусть он не может приехать, но по телефону он же может со мной поговорить, хотя бы раз. Молю, уговори его, один, последний раз! - обливалась слезами Мишель.