Читать книгу Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают (Андрей Петрушин) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Оценить:

3

Полная версия:

Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают

В коре при этом не появляется точной дорисованной копии каждого отсутствующего фрагмента. Активность клетки нужно сопоставлять с её связями, характеристиками стимула и поведением. Обзор Комацу о заполнении подчёркивает различия между феноменами и то, что идея буквального воспроизведения поверхности плохо согласуется с частью нейронных наблюдений. Для человека физиологические данные нужно ещё связывать с измерением воспринимаемого содержания. Существенно участие контекста и нейронных взаимодействий: от общего слова «достраивание» мы переходим к вопросам, которые можно проверить.

На уровне переживания важно различать несколько вещей. Любой из нас может не замечать пробела, воспринимать продолжение поверхности или сообщать о конкретном цвете в определённой области. Эти ответы не обязательно одинаково измеряют один процесс. То же с исчезнувшей деталью: её отсутствие не значит, что вместо неё возник новый предмет. Исследователь задаёт точные вопросы и подбирает измерения. Слово «заполнение» должно объединять наблюдения лишь настолько, насколько у них есть общий смысл.

Похожие по описанию явления могут возникать и при сохранной рецепторной поверхности. В опытах Вилейанура Рамачандрана и Ричарда Грегори, опубликованных в 1991 году, исследовали искусственно вызванную перцептивную скотому. Специально устроенный участок в окружающем зрительном узоре при продолжительном наблюдении мог переставать выделяться, а его место воспринималось заполненным характеристиками окружения. При этом исследователь не удалял фоторецепторы и не создавал анатомический диск зрительного нерва в новом месте. Изменялись условия предъявления и работы восприятия. Так эксперимент позволял изучать свойства заполнения без наличия соответствующего врождённого рецепторного пробела.

Пример полезен тем, что причины разные. Физиологическое слепое пятно существует из-за устройства сетчатки, искусственная скотома зависит от особой зрительной стимуляции. Похожие сообщения о непрерывности не делают условия одинаковыми. В одном случае прямого светочувствительного входа нет, в другом рецепторы целы. Феномены сравнивают, чтобы найти общее и различия.

Есть ещё ситуация, которую часто называют достраиванием: предмет частично закрыт другим. За книгой на столе видны два участка карандаша, согласованные по направлению. Мы обычно воспринимаем их как части одного карандаша, хотя средняя часть не видна. Книга при этом остаётся закрывающей поверхностью. Скрытый участок мы видим не так ясно, как если бы книгу убрали. Это отличается от ощущения однородной поверхности в слепом пятне. Оба случая связаны с неполнотой данных, но воспринимаемое содержание устроено по-разному.

Поэтому я всякий раз уточняю, что значит полнота воспринимаемой вещи. В одном случае речь о непрерывности цвета или текстуры, в другом — о единстве объекта при частичном перекрытии, в третьем — о знании его обычного устройства. Если смешать эти значения, получится впечатление, будто мозг одинаково рисует любые невидимые детали. Точнее сопоставлять содержание с причиной отсутствия сведений. Тогда ясна польза завершения, и восприятию не приписывается информация, которой у него нет. Чувство цельного предмета легко сочетается с незнанием того, как выглядит его скрытая сторона.

Вернёмся к слепому пятну. В обычной сцене его незаметность поддерживают несколько условий: два глаза, окружающие признаки, смена направления взгляда. Когда глаза движутся, один и тот же предмет проецируется на разные участки сетчатки, и деталь, невидимая при одной фиксации, может стать доступной при другой. Движения глаз всех эффектов заполнения не объясняют: их изучают и при контролируемой фиксации. Нужно держать в уме совокупность возможностей, а не искать одну причину на все случаи. О зрительной стабильности при движениях глаз мы поговорим в главе 8.

У этих процессов понятный смысл. Для действий полезно воспринимать поверхности и предметы связными, даже если часть сведений недоступна или закрыта: объединение видимых участков помогает не терять ориентацию в сложной сцене. В привычных условиях окружающая информация часто задаёт правильное продолжение. Польза не гарантирует восстановления неизвестной подробности. В специально устроенном опыте маленький предмет исчезает, потому что фон не содержит о нём достаточных данных. Сочетание связности и ограниченности и показывает физиологическое слепое пятно.

Когда нужен врач

Физиологическое слепое пятно нужно отличать от патологических выпадений поля зрения. Они возникают при изменениях сетчатки, зрительного нерва и других звеньев зрительного пути. По одному сообщению о пропавшей детали нельзя сказать ни где находится нарушение, ни какова причина, ни каково значение. Офтальмолог оценивает состояние глаза и чувствительность поля зрения, при необходимости назначает дальнейшее обследование. Незаметность нарушения не доказывает, что его нет. Измерять сенсорную функцию должны врач и прибор; ощущение полноты сцены здесь плохой свидетель.

Если в зрении внезапно появилась стойкая тень или ощущение завесы, резко стало больше плавающих помутнений или возникли новые вспышки света, нужна срочная медицинская оценка. Здесь я категоричен: объяснять это знакомством со слепым пятном или тем, что «мозг всё равно заполнит пробел», нельзя. Такие симптомы бывают, в частности, при состояниях, которые грозят сетчатке, и причину должен установить врач. Этот вывод касается новых изменений, а не обычного устройства здорового глаза. Так можно спокойно говорить о нормальном феномене и всерьёз относиться к нарушениям зрения.

Слепое пятно меняет наше понимание обычной зрительной уверенности. Мы склонны думать: если сцена выглядит непрерывной, то сведения пришли из каждой её точки. Слепое пятно показывает ситуацию с точностью до наоборот: сцена непрерывна, а входных данных в одном месте нет. Часть результата дают отношения между доступными сигналами, а при двух глазах ещё и дополнительный источник. Связная картина может быть полезной и достаточно точной и всё же иметь локальные ограничения. Полнота переживания и полнота регистрации — разные характеристики.

Маленькая отметка вновь появляется, когда её изображение попадает на светочувствительную поверхность сетчатки. До этого окружающие сведения поддерживали непрерывность фона, но не возвращали исчезнувший предмет. В этом и состоит разрешение парадокса: связное восприятие поверхности не означает, что каждая её деталь была зарегистрирована.

Мозг достраивает там, где знает, каким должно быть продолжение. А как меняется то, что мы замечаем, когда вещь нам хорошо знакома? Об этом глава 5.

Глава 5. Почему знакомое легче увидеть, чем незнакомое

Поставим перед шахматной доской двух людей: один только освоил правила, другой много лет играет в турнирах. Оба различают белые и чёрные фигуры, клетки и положение королей, но для начинающего позиция может оставаться набором отдельных объектов, которые приходится внимательно пересчитывать одну за другой. Опытный игрок замечает знакомое расположение пешек, открытое направление атаки, отношения между несколькими фигурами. Он не обязательно успел сознательно перебрать все возможные ходы. Уже первое рассматривание организовано иначе: некоторые элементы связываются в узнаваемую конфигурацию. Перед глазами находится одна доска, а доступная с первого взгляда структура позиции у этих наблюдателей различается.

Один мой знакомый гроссмейстер мог почти безошибочно по позиции из своей партии указать, когда, где и против кого он её сыграл, вплоть до партий юношеских турниров десятки лет назад. Часто он даже вспоминал, какие варианты рассматривал тогда и почему решил пойти именно так.

Объяснение кажется простым: шахматист знает больше. Знание же влияет не только на выводы после осмотра. Оно меняет сами единицы, которые человек выделяет, когда смотрит. В классической работе Уильяма Чейза и Герберта Саймона 1973 года три игрока разного уровня воспроизводили расположение фигур: в одной задаче позиция оставалась перед ними, в другой её показывали на пять секунд и убирали. Исследователей интересовало, как опыт связан с организацией увиденного. Сильный игрок получал большое преимущество на осмысленных позициях, при случайной расстановке оно резко уменьшалось. Объяснение — в распознавании знакомых сочетаний; феноменальная память на любые детали тут ни при чём.



Рис. 3. Схема опыта Чейза и Саймона. Слева заключительная позиция «Бессмертной партии» (Андерсен — Кизерицкий, 1851), справа те же фигуры, расставленные случайно. Сильный игрок воспроизводит по памяти осмысленную позицию гораздо лучше, чем случайную расстановку. Позиция выбрана для иллюстрации и не входила в исходный опыт.

Шахматный пример соединяет восприятие, знания и память, поэтому чистым измерением зрительной чувствительности он не служит. Для нашей темы важен более узкий результат: польза опыта зависит от структуры материала. Если бы эксперт просто лучше видел каждую фигуру, случайная перестановка не лишила бы его преимущества. Фигуры сохраняют форму, но знакомые отношения между ними исчезают, а именно отношения позволяют выделять осмысленные группы. Теперь перейдём к ситуациям, где результат проявляется прямо в различении и узнавании, ещё до расчёта ходов.

Опыт меняет то, что мы замечаем

Чужой почерк иногда почти не разобрать, а записку близкого человека читаешь без усилий. Вы узнаёте характерное соединение букв, отличаете сокращение от росчерка, замечаете деталь, разделяющую два похожих знака. Любитель собак различает породы там, где другой видит лишь большую и маленькую собаку, а мастер узнаёт назначение инструмента по форме рабочей части, а не по надписи на упаковке. Сигнал во всех примерах не становится сильнее. Меняется его полезность для наблюдателя: знакомые различия уже связаны с устойчивыми способами распознавания. Из того же материала опыт извлекает больше нужных данных.

Перцептивным научением называют относительно устойчивые изменения в выполнении задач восприятия благодаря опыту или тренировке. Человек лучше различает близкие направления линий, находит слабый рисунок среди помех, определяет форму, распознаёт сходные объекты. Это не то же самое, что выучить названия. Можно знать, чем теоретически отличаются два предмета, и всё равно плохо находить различие на реальном изображении. И наоборот, приобретённые навыки различения часто трудно выразить словами. Научение касается того, насколько эффективно используются сенсорные сведения, хотя в деятельности оно взаимодействует со знанием, вниманием и выбором ответа.

Чтобы понять эту разницу, рассмотрим две почти одинаковые отвёртки. Новичок может запомнить, что они предназначены для разных креплений, но при быстром взгляде продолжать их путать. Мастер выделяет форму конца стержня и отношения между его гранями; цвет рукоятки для этой задачи может вообще не иметь значения. Нужный признак называется диагностическим: он помогает отделить один вариант от другого. Яркость или заметность признака сами по себе ещё не делают его диагностическим. Большая красная ручка бросается в глаза сильнее маленькой выемки, но назначение инструмента может определять именно выемка. Полезность детали зависит от того, какое различие требуется установить.

Приобретение навыка можно описать как изменение роли признаков. Сначала наблюдатель опирается на то, что легче заметить, или на слишком общее сходство. С опытом он придаёт больше веса сведениям, которые действительно разделяют нужные классы, и меньше — случайным особенностям показа. В обзоре Барбары Дошер и Чжун-Линя Лу перцептивное научение рассматривается через работу взаимодействующих систем: сенсорных представлений, их использования при выборе ответа, внимания и результатов обучения. Один из важных подходов объясняет улучшение изменением веса доступных зрительных сигналов. Для этого не нужно считать, что навык перестраивает рецепторы глаза: лучше организованное использование уже поступивших данных способно повысить точность.

Различайте две повседневные фразы: «я это видел» и «я умею это различать». Человек, много лет проходящий мимо деревьев, не обязательно научится отличать близкие виды по листьям. Присутствие предмета в поле зрения не гарантирует опыта именно в нужной задаче. Ходить мимо — ещё не учиться. Тот, кто сравнивает форму листовой пластинки, край и расположение жилок, получает другой материал для научения: он замечает различия, проверяет по определителю и связывает результат с наблюдаемым. Важно не только количество встреч, но и то, что в них становилось предметом различения. Знакомство с местом и навык классификации его деревьев развиваются очень по-разному.

Категория помогает собрать разные экземпляры в одну узнаваемую группу. У собак меняются размер, окраска, положение тела и освещение, но это не мешает обычно узнавать собаку. Вместе с тем любителю конкретных пород нужны более тонкие границы: общий собачий силуэт уже недостаточен. Он сопоставляет пропорции головы и тела, особенности шерсти, постановку ушей и другие видимые признаки. Один и тот же признак может иметь разное значение в разных сочетаниях. Большие уши сами по себе не определяют породу, как длинная ручка не определяет инструмент. Научение делает значимыми и отдельные детали, и отношения между ними.

Джеймс Танака и Марджори Тейлор исследовали это в работе о категориях объектов и экспертном знании, опубликованной в 1991 году. Они сравнивали выполнение заданий людьми, хорошо знакомыми с собаками или птицами, в своей и чужой области опыта. Участники называли изображения, проверяли принадлежность к категориям и перечисляли признаки. Для неспециалиста естественным быстрым ответом обычно была широкая категория — «собака» или «птица». В знакомой области более конкретное определение у экспертов становилось доступным значительно легче; в некоторых заданиях они относили объект к узкой категории столь же быстро, как к общей. Опыт изменял не только список известных названий, но и удобный уровень распознавания. Вместо дополнительного долгого уточнения частный вариант мог становиться первоначальным ответом.

Широкие категории ничем не плохи. Сказать «птица» достаточно, если вы хотите понять, кто пролетел за окном. Различение вида становится полезным, когда его требует задача. У наблюдателя могут сосуществовать несколько способов организации одного изображения, а опыт делает некоторые быстрее и доступнее. Хорошо знакомый объект узнаётся как целое, в котором существенные отношения согласованы, а не как сумма длинного списка признаков. Подробный анализ включается, когда условия трудны или привычное узнавание ненадёжно.

Как учится зрение

Особенно ясно обучение видно на объектах, которых до исследования никто не встречал. В экспериментах с так называемыми гриплами использовали искусственно созданные объёмные фигуры: у них было общее устройство, но различались форма центральной части и выступающих элементов. Участники учились отличать группы и отдельные экземпляры. В работе Изабель Готье и её коллег 1999 года обучение сопоставляли с изменениями активности мозга при рассматривании этих объектов. После приобретения навыка менялись ответы участков вентральной височной коры, выбранных по их реакции на лица. Результат показал: опыт различения новых объектов способен сопровождаться изменениями зрительной обработки, и словесные сведения о них — лишь часть дела.

Это наблюдение не делает соответствующий участок коры единственным центром экспертности и не отождествляет узнавание любого объекта с узнаванием лица. Важна зависимость работы системы от опыта. Вначале искусственные фигуры выглядят почти одинаково, потому что наблюдателю неясно, какие различия существенны. После обучения общее сходство уже не мешает выделять отдельный экземпляр. Стимул не стал контрастнее, его не заменили на более простую картинку. Изменилась способность использовать различия, которые прежде были бесполезны. У вопроса «насколько похожи эти объекты?» две стороны: геометрическая и перцептивная.

Специализацию видно и без лабораторных фигур. Представьте коллекционера, который различает два выпуска внешне похожей вещи по расположению небольшого элемента. Посторонний может подробно рассмотреть оба предмета и счесть их одинаковыми. Покажите ему нужное место, и отличие станет очевидным. Однократная подсказка и устойчивый навык — разные результаты. Подсказка помогает в этом сравнении. Опыт позволяет находить тот же тип различия среди новых экземпляров, при другом ракурсе и среди отвлекающих деталей. Насколько широко перенесётся умение, зависит от того, чему человек действительно научился: если он запомнил один предмет, преимущество исчезнет при встрече с другим.

Перенос навыка — одна из центральных тем перцептивного научения. Улучшение в знакомом задании не обязательно распространяется на все зрительные задачи. Тренировка может быть привязана к определённым признакам, положению стимула, способу показа или требуемому ответу. Более разнообразный опыт при некоторых условиях поддерживает более широкий перенос, но «человеком с лучшим зрением» никто не становится. Это согласуется с шахматной сценой: преимущество наиболее заметно там, где новая ситуация содержит знакомую организацию. Экспертность — это соответствие приобретённого способа различения устройству задачи, а не общая надбавка ко всем сенсорным возможностям.

Так же важно разделять этапы профессионального чтения медицинских изображений. Для неподготовленного наблюдателя рентгенограмма — сложное наложение светлых и тёмных областей. Специалист соотносит их с анатомическими структурами, различает ожидаемые границы, замечает значимые отклонения. Он не просто накладывает на картинку длинный список терминов: знания направляют поиск и делают некоторые сочетания узнаваемыми. Обнаружить участок, распознать в нём структуру и принять диагностическое решение — разные задачи. Слейте их в одно слово «увидеть», и будет трудно понять и преимущество специалиста, и происхождение конкретной ошибки.

Это различение присутствовало уже в исследовании Гарольда Кундела, Кэлвина Нодайна и Денниса Кармоди 1978 года. При поиске лёгочных узелков на рентгенограммах регистрировали движения глаз и сопоставляли их с результатами просмотра. Исследователи выделяли ошибки поиска, распознавания и принятия решения. Одно и то же отсутствие отметки в ответе могло означать, что нужную область не рассмотрели, что её особенности не были распознаны или что замеченную область не сочли основанием для положительного ответа. «Загагулина» в том, что классификация опиралась на экспериментальную модель и поведение наблюдателей, а прочитать переживание по движению глаз напрямую нельзя. Она помогала разложить сложную деятельность на различающиеся процессы. Профессиональный ответ нельзя объяснить только тем, куда человек направил взгляд.

Другой вид знакомого материала — движения людей. Иногда близкого человека удаётся узнать издалека или со спины, когда черты лица неразличимы. Полезными могут оказаться темп шага, движения рук, положение корпуса и их сочетание. Здесь узнаётся не неподвижная деталь, а изменяющаяся во времени организация. В работе Фани Лула и её коллег 2005 года участникам показывали точечные изображения движущихся людей: светлые точки обозначали положение частей тела, тогда как одежда и обычные черты внешности отсутствовали. Нужно было различать или определять исполнителей знакомых и незнакомых действий. Распознавание движений знакомых людей превышало случайный уровень; особенно хорошо участники различали собственные движения. Опыт движения и опыт наблюдения способны участвовать в таком зрительном различении.

Избирательность экспертного восприятия приносит понятную пользу. Чтобы быстро найти нужный инструмент, не нужно с одинаковой подробностью рассматривать все царапины на рукоятке. Читая знакомую запись, не изучаешь заново каждый изгиб каждой буквы. Полезные различия получают преимущество, менее информативные особенности не задерживают узнавание. Так экономятся время и усилия при сохранении точности в привычной задаче. Это функциональное объяснение, а не утверждение, будто каждый профессиональный навык заранее предусмотрела эволюция. Нервная система позволяет приобретать специализации, содержание которых определяется опытом человека.

Важность признака задаётся задачей, а задача может измениться. Допустим, в мастерской два вида крепления долго различали по привычной форме. Появилась новая модификация: общий вид знаком, а существенное отличие там, куда раньше почти не приходилось смотреть. Старый способ быстро и без колебаний выдаст привычный ответ — как исправный автомат. Чтобы заметить новое, нужны сведения, которые раньше мало помогали. Опыт от этого не становится вредным. Изменилось соответствие между выученным различием и реальным устройством предметов: то, что позволяло успешно игнорировать лишнее, перестаёт хватать, когда прежде лишнее становится существенным.

Цена экспертности

Ограниченность экспертного поиска показал эксперимент Трафтона Дрю, Мелиссы Во и Джереми Вулфа 2013 года. Рентгенологи решали знакомую задачу: искали узелки на снимках компьютерной томографии лёгких. В один набор исследователи добавили изображение гориллы, намного больше обычного искомого объекта. Большинство специалистов о нём не сообщили; регистрация взгляда показала, что многие из них смотрели на то место, где оно находилось. Они были заняты поиском признаков другого рода. Опыт в своей области не гарантировал полного отчёта обо всём видимом. Искусственный объект проверял возможность пропуска неожиданного; повседневная частота медицинских ошибок оставалась за пределами опыта.

Вывод такой: умение хорошо находить определённые признаки не снимает избирательности восприятия. Взгляд на область и сознательное обнаружение всего, что в ней есть, — не одно и то же. Экспертная организация помогает в одной задаче, но не даёт такой же полноты в другой. Убедительное узнавание привычного сочетания может сочетаться с отсутствием ответа на то, к чему наблюдатель не был готов.

Вернёмся к двум людям у шахматной доски. Их различает не то, что один знает больше названий фигур. Для опытного игрока расположение фигур содержит узнаваемые отношения, на которые можно сразу опереться. Новичок вынужден выделять их по одному. Разрушьте смысловую организацию позиции, и преимущество уменьшится, хотя фигуры видны так же хорошо. С почерком, инструментами и знакомыми движениями происходит не одно и то же, но везде опыт помогает использовать определённую структуру сигнала. Знакомое легче увидеть, потому что мы уже умеем различать в нём нужное; неожиданное может остаться незамеченным, если для новой задачи нужны другие различия. Перцептивная точность приобретается благодаря настройке избирательности.

Что из всего этого следует для нашей повседневной жизни, подведём в заключении к первой части.

Заключение части

I

Что общего у вазы Рубина, женщины в тамбуре и слепого пятна? На первый взгляд ничего. В первом случае картинка допускает два прочтения, во втором ожидание подставило знакомый силуэт, в третьем в сетчатке нет рецепторов, и всё же поверхность выглядит сплошной. А свет, хлопок и касание из мысленного опыта в третьей главе сливаются в одно событие, хотя идут разными путями. Общее в том, что ни разу вы не встретились с «неправильным» зрением. Вы встретились с работой, которую обычно не видно. Та самая мастерская, о которой мы говорили в начале части, всё это время делала своё дело: выделяла фигуру, строила прогноз, связывала признаки, достраивала недостающее. Результат получался настолько гладким, что о самой мастерской мы узнаём лишь тогда, когда она даёт сбой или когда исследователь нарочно подсовывает ей трудную задачу.

Из сказанного можно вынести три мысли, которые пригодятся вам и за пределами книги. Во-первых, двое людей, по-разному описывающих одно и то же, как те свидетели из начала части, не обязательно спорят о фактах: у одного может «держаться» ваза, у другого лица, и оба добросовестно сообщают о том, что видят. Во-вторых, уверенность не работает как доказательство. Мой друг на перроне не сомневался ни секунды, и слепое пятно не оставляет ощущения дыры, и всё же в обоих случаях ощущение полноты опередило информацию. В-третьих, опыт делает нас зорче там, где мы тренировались, и менее готовыми к тому, чего мы не ждали. Рентгенолог, не заметивший гориллу на снимке, не был невнимательным человеком: он искал своё, и искал хорошо.

Из этого вытекает довольно практичный совет. Когда вам кажется, что вы что-то видите, а вокруг не согласны, проверяйте не спором, а способом: подойдите ближе, включите свет, посмотрите с другого места, покажите другому человеку, на что именно вы смотрите. Это почти всегда работает, потому что новые данные заставляют мастерскую пересобрать картину. Исключение одно, и оно важное: если в зрении внезапно появилась стойкая тень, ощущение завесы, резко прибавилось плавающих помутнений или возникли новые вспышки света, объяснять это устройством мозга не нужно. Это повод идти к врачу, а не повод разбираться в слепом пятне.

bannerbanner