
Полная версия:
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Можно ли переключиться по желанию
Знакомство с обоими вариантами меняет положение наблюдателя. Больше не нужно случайно открывать вторую интерпретацию: вы знаете, где искать признаки профиля или вазы. Управлять переживанием целиком это всё равно не позволяет. Иногда хватает перевести внимание на нужную область, и другой образ становится ясным. Иногда прежняя организация упрямо удерживается. Понять объяснение рисунка и вызвать переключение по желанию — разные умения. Попробуйте сами: вы знаете, что на рисунке есть лица, но ваза может держаться дольше, чем вам хочется.
Внимание здесь заслуживает отдельного разговора. Оно позволяет обрабатывать преимущественно один участок или признак сцены. Можно смотреть на чёрную область как на целый предмет, а можно сосредоточиться на белом профиле у её края. Иногда такой сдвиг помогает другой интерпретации взять верх. Фигуру и фон сознательный выбор целиком не создаёт. Часто сцена организуется без всякого поиска, и уже заметная фигура привлекает внимание.
В серии экспериментов Шона Вечеры, Анастасии Флеварис и Джозефа Филапека, опубликованной в 2004 году, исследователи привлекали внимание краткими зрительными подсказками. Важно было, куда направлена подсказка: за пределы изображения или в одну из его областей. Когда внимание привлекали к потенциальной фигуре внутри изображения, это могло повлиять на организацию фигуры и фона; при подсказках снаружи такого влияния в проверенных условиях не обнаружили. Значение результата в том, что эффект зависит от устройства задачи. Внимание способно участвовать в определении фигуры, если подсказка направлена на саму область изображения.
Это знакомо по поиску вещи среди других. Ключ лежит на столе рядом с кабелем, зажимами и мелкими инструментами, и блестящие участки не сразу складываются в его форму. Вы переводите взгляд на характерный зубчатый край, и отношения между деталями проясняются. Если же вы приподнимаете соседний предмет, меняется сама доступная информация: открывается перекрытая часть ключа. Помогают оба действия, но первое меняет направление обработки, а второе — сам стимул.
Это различие защищает от слишком широкого объяснения любых ошибок ожиданиями. Поиск затрудняют перекрытие, слабый контраст, сходство форм, внимание, направленное не туда. Нельзя собирать всё это под одним названием лишь потому, что вы сразу не нашли вещь. В обратимом рисунке преимущество в том, что физическое изображение не меняется. Так удаётся выделить вопрос о внутренней организации.
Остаётся вопрос: почему организация меняется сама, если оба варианта уже известны? В исследованиях обратимых изображений обсуждают взаимное влияние конкурирующих представлений, изменения чувствительности при долгом рассматривании и колебания нейронной активности. Эти процессы могут сочетаться с вниманием и прошлым опытом. Джеральд Лонг и Томас Топпино в обзоре предлагают полезное различие: неоднозначность стимула означает, что доступны несколько интерпретаций, а обратимость — что человек переживает переходы между ними. Знать о втором варианте и видеть чередование — разные задачи. Единого общепринятого ответа здесь нет.
Для нашего вопроса важен сам характер конкуренции. Один край поддерживает два способа организации, и текущий образ держится относительно устойчиво. Когда устойчивость слабеет, верх может взять другой вариант. «Конкуренция» здесь описывает отношения между процессами обработки. Это не спор двух маленьких наблюдателей в голове: в нервной системе нет человечка, который смотрит на сигнал и голосует за вазу. Объяснение должно связать изменения активности с наблюдаемым переключением. Иначе мы подменим механизм удобной метафорой.
Переключение идёт неровно. У одних дольше держится ваза, у других лица, а знакомство с рисунком меняет баланс ещё сильнее. Поэтому фраза «я сразу увидел только вазу» ничего не опровергает: это отчёт об одной попытке. Об устройстве зрения судят по повторным замерам, а не по одному ответу. Рисунок Рубина не проверяет способности: он помогает поставить вопрос об организации восприятия.
В жизни неоднозначность обычно уменьшается по ходу действия. В полумраке у стены виден тёмный силуэт, форму которого не разобрать. Вы подходите ближе, и размер изображения меняется, детали становятся различимы; включаете свет, и признаков становится больше. Силуэт обретает определённую форму, первая догадка подтверждается или исправляется. Специально устроенные ваза и лица такого не дают, а обычная вещь с нового ракурса даёт новые сведения.
У незнакомого силуэта бывает и другая трудность. Вы ясно отделяете его от фона, прослеживаете край, описываете выступы, но не знаете, что это. Форма определённа, значение неизвестно. Потом выясняется, что это деталь прибора. Зрительная сцена при этом не обязательно переживает переключение вроде смены вазы и лиц: вы получили знание о назначении объекта. Так изменение организации отделяется от получения названия. Связь между ними важна, но форма, которую вы увидели, и название, которое узнали, — продукты разных процессов.
Тени и отражения создают ещё один круг повседневных неоднозначностей. Тень от дверной ручки может соединиться с рисунком обоев и образовать знакомые очертания. В оконном стекле часть отражённого лица может совпасть с контуром предмета в комнате. Пока происхождение линий неясно, они допускают ошибочное объединение. Небольшой сдвиг наблюдателя иногда помогает разделить отражённую сцену и ту, что за стеклом.
Все эти ситуации показывают пользу достаточно устойчивого предметного образа. Если бы при каждом небольшом изменении освещения знакомая вещь переставала выделяться как объект, повседневные действия требовали бы постоянного повторного разбора сцены. Организация позволяет связать видимые признаки с вещью, которую можно рассмотреть, обойти или взять. Доступность другого способа объединения помогает исправить ошибку, когда появляются новые сведения.
Клиническое нарушение зрительного распознавания требует другого объяснения. При некоторых формах зрительной агнозии человек испытывает трудности узнавания знакомых объектов, которые нельзя объяснить только обычным снижением остроты зрения. Возможность рассмотреть признаки предмета и возможность установить его значение могут нарушаться по-разному. Это отличается от ситуации, когда хорошо видимый рисунок допускает два нормальных способа организации. Для определения нарушения нужны оценка сохранных сенсорных возможностей и нейропсихологическое исследование, а не сравнение ответа пациента с тем, кто быстрее заметил лица в вазе. Подробно к этим состояниям мы вернёмся в десятой части книги.
Поэтому обычная перцептивная многозначность сама по себе не признак болезни. Наблюдатель обратимого рисунка пользуется сохранными зрительными процессами, а специально подобранный стимул поддерживает альтернативы. Необычны здесь условия задачи, а не человек. Если же кто-то устойчиво перестаёт узнавать привычные вещи в обычной обстановке, вопрос другой: что изменилось и почему.
Вернёмся к общему краю белой вазы. Когда он становится профилем, из изображения не исчезают линии и не добавляются новые. Изменяется отношение между линией и поверхностью, а вместе с ним — предметный смысл видимого. Так разрешается исходное противоречие: неизменность стимула совместима с изменением зрительного образа, поскольку стимул не определяет однозначно все отношения внутри этого образа. Мы воспринимаем результат обработки доступной информации, а не её перечень.
Организация сцены — лишь половина работы. Пока вы решаете, где ваза, а где лица, мозг уже занят другим: он заранее прикидывает, что вы собираетесь увидеть, и сверяет догадку с тем, что приходит от глаз. Как это выглядит и почему от этой догадки зависит, заметите ли вы вообще что-то, расскажет глава 2.
Глава 2. Мозг предсказывает то, что мы увидим
Однажды мой друг рассказал мне историю о том, как поздно вечером встречал на вокзале свою жену, возвращавшуюся из командировки. Естественно, он купил букетик цветов и с нетерпением ждал её на перроне возле вагона. Ну, вы знаете, как женщины умеют собираться: в этот вечер жена, похоже, не очень-то торопилась выходить из вагона. Он уже было начал волноваться, когда наконец в проёме тамбура увидел знакомый, как ему казалось, силуэт женщины, выталкивающей багаж, похожий на их чемодан. Естественно, он бросился вперёд, вскочил на ступеньку, протянул ей цветы и уже схватился было за чемоданы, чтобы помочь ей спуститься, как вдруг осознал, что это совершенно незнакомая ему женщина. Думаю, не стоит объяснять, какое недоумение его поступок вызвал у неё. Пикантности ситуации добавляет то, что его жена шла ровно за ней. Какой разговор их ждал дома, я рассказывать не буду, но думаю, что ваше воображение легко может представить себе эту картину.
Это обычная иллюстрация, а не клинический случай: ни расстройства, ни желания себя обмануть для неё не нужно. Издалека доступны лишь некоторые признаки человека, а ожидание встречи делает появление знакомого человека вероятным. Ожидание помогает быстро связать видимое с конкретным знакомым. Приближение добавляет данные, расходящиеся с догадкой, и ошибка исправляется.
То же ожидание могло привести и к верному результату: если бы из вагона действительно вышла жена, силуэт и знакомый чемодан — те самые признаки, что ввели её мужа в заблуждение, — позволили бы узнать её раньше, чем станут видны черты лица. Никто не назвал бы тогда предварительное знание источником искажения: оно просто сократило бы время узнавания при неполной информации. Отсюда парадокс: опыт, который помогает справляться со сложными условиями, способен поддерживать и убедительную ошибку. Чтобы разобраться, нужно понять, что ожидание добавляет к сигналу и что ограничивает его влияние.
Что он видел издалека — жену или набор признаков? Дело в том, что на расстоянии зрительная система не получает отдельного сигнала «это та самая женщина». Ей доступны размеры и положение изображения, распределение яркости, видимые контуры, некоторые особенности движения. Эти сведения обрабатываются и соотносятся с представлениями о возможных объектах. Знание ситуации помогает определить, какие признаки особенно информативны и какие варианты стоит учитывать. При хорошем качестве изображения многие альтернативы быстро исключаются. Когда существенные детали неразличимы, одно и то же сочетание видимых признаков может соответствовать нескольким людям.
В литературе различают восходящее и нисходящее влияние. Восходящее идёт от сенсорных сигналов к более сложным представлениям об объекте. Нисходящее — это то, как знания, задача и контекст меняют обработку поступающего. Это не две зрительные системы, а описание взаимодействия процессов на разных уровнях. Образ рождается из этого взаимодействия.
Ожидание не обязано быть фразой, произнесённой про себя. Вы узнаёте привычную вещь на привычном месте и не формулируете заранее, что она там должна быть. Регулярный опыт связывает обстановку с вероятными объектами. Договорённость о встрече — более явный источник знания, но оба случая используют сведения, доступные до окончательного узнавания. Фраза «мозг предсказывает» годится как заголовок, но ответом становится лишь тогда, когда ясно, о какой задаче речь.
Что показывают чёрно-белые пятна
Проверить влияние знания удобнее там, где физическое изображение удаётся сохранить неизменным. Для этого исследователи используют неоднозначные изображения из чёрных и белых участков, которые получают, преобразуя фотографию так, что переходы между оттенками исчезают, а часть границ становится трудно интерпретировать. Наблюдатель может различать пятна, но не понимать, какой объект они образуют. Если затем показать исходную фотографию, при повторном рассматривании прежнего чёрно-белого изображения предмет нередко становится узнаваемым. Изменение возникает без добавления новых деталей в сам тестовый рисунок.
В исследованиях Кристофа Тойфеля и коллег, опубликованных в 2015 году, участникам предъявляли такие изображения до и после знакомства с ясными фотографическими версиями. В одной из задач нужно было определить, содержится ли в чёрно-белом изображении фигура человека. Среди стимулов были и контрольные варианты, в которых организация пятен не позволяла восстановить соответствующую фигуру. После знакомства с фотографиями различение улучшалось. Следовательно, предварительное знание могло помочь использовать уже присутствовавшую, но неоднозначную зрительную информацию. Контрольные пятна как раз и отсекали готовность называть человеком что попало.
Для понимания не нужно описывать конкретный рисунок словами. Важны три условия: неизменное неоднозначное изображение, ясный образец, раскрывающий его содержание, и повторная проверка узнавания. Образец показывает, какие пятна относятся к объекту и как связаны. При повторном показе те же участки получают предметное значение. Контрольные изображения отличают улучшение различения от простой готовности чаще отвечать «вижу человека». Ответ участника и работа его зрительной системы — вещи разные, и совпадают они лишь отчасти.
Нам с вами тут надо разделить три вещи: сам образ, решение и уверенность. Человек может лучше выделять фигуру; может при прежней неопределённости чаще выбирать ожидаемый ответ; может сообщать, что увереннее распознаёт стимул. Эти результаты связаны, но каждый требует собственного измерения. Исследователь смотрит не только на число ответов одного типа, но и на то, как различаются стимулы, действительно содержащие нужную информацию, и контрольные варианты. По одному словесному сообщению трудно установить весь путь от обработки к решению. Зато можно построить задачу, в которой альтернативные объяснения дают разные результаты.
Повседневное чтение предоставляет сходную, хотя менее строго контролируемую ситуацию. На потёртой табличке часть букв исчезла, но расположение слова и несколько сохранившихся фрагментов позволяют его узнать. Знакомство с языком ограничивает число подходящих сочетаний. Значение соседних слов даёт дополнительную опору. Если табличка содержит неожиданное название, привычный вариант может быть прочитан ошибочно. Здесь предварительное знание помогает связать неполные признаки, а физически доступные буквы позволяют проверить, подходит ли получившееся слово. Успешное чтение зависит от обоих источников.
Видимые буквы под действием смысла меняются далеко не всегда. Иногда человек отчётливо различает знаки и ошибается лишь при быстром чтении слова. Иногда слабые следы и правда трудно организовать без контекста. Эти случаи различаются тем, что удалось увидеть до решения. На мой взгляд, слово «восприятие» слишком охотно поглощает любое последующее суждение. Объясняя ошибку, надо установить, какие данные были доступны и где возникло расхождение.
Предсказание как вероятностный вывод
Одно из средств описать взаимодействие предварительного знания и сигнала даёт байесовское восприятие. Байесовский подход относится к вероятностному выводу: новые данные изменяют оценку того, какое объяснение ситуации подходит лучше. До получения сигнала разные объекты могут иметь разную ожидаемую вероятность в данном контексте, а после его получения нужно учитывать, насколько именно такие признаки согласуются с каждым из вариантов. Если женский силуэт с чемоданом встречается у многих пассажиров, он слабо различает жену и незнакомую женщину. Хорошо различимое лицо предоставляет значительно более определённые сведения.
Ожидание и соответствие сигналу делают разное. Договорённость объясняет, почему друг вообще может оказаться у вокзала. Черты лица показывают, подходит ли стоящий перед вами человек к этой догадке. Сильное ожидание неподходящее лицо в подходящее не превращает. Оно влияет там, где различающие признаки ещё неясны. Когда сведения становятся определёнными, верный вывод требует изменить первоначальную оценку.
Для байесовского взгляда важна неопределённость данных. Чёткая фотография при хорошем свете позволяет уверенно сравнивать детали, размытый силуэт — нет. Если сигнал подходит к широкому кругу вариантов, заметнее влияет предварительное знание. Если он хорошо различает альтернативы, весомее становится сам сигнал. Это принцип для конкретных моделей, а не обещание одинакового поведения во всех условиях. Чтобы применить его в исследовании, нужно определить, что считать сигналом, какие альтернативы доступны и как измерять их различение.
Представьте два случая с частично закрытым предметом. В первом из-за края шкафа видна ручка зонта в месте, где вы всегда его оставляете. Во втором такая же изогнутая деталь торчит среди незнакомых инструментов. Видимый участок может быть одинаковым, но основания для узнавания разные. В первом случае зонт — разумная первая догадка, во втором подходящих предметов больше. Отодвиньте закрывающую поверхность, и появятся признаки, которые позволят проверить обе догадки. Ожидание позволяет начать раньше, а закончить всё равно приходится проверкой.
Байесовский подход ценен тем, что делает неопределённость частью объяснения. Ошибка при слабом сигнале перестаёт выглядеть необъяснимым отклонением от идеальной регистрации: это результат предварительного знания, которое обычно подходит к ситуации. При этом успешное описание поведения вероятностной моделью не доказывает конкретной нейронной реализации. Модель задаёт отношения между данными и результатом, а как их обеспечивает нервная система, должны показать другие исследования. Эти уровни объяснения дополняют друг друга, и подменять один другим рискованно.
Предсказательная обработка переносит внимание к тому, как нервная система может использовать ожидаемое содержание при поступлении сигнала. В соответствующих моделях более высокие уровни обработки формируют предсказания о данных на нижележащих уровнях. Расхождение между предсказанием и поступившей информацией участвует в обновлении представления. Такое расхождение называют ошибкой предсказания. Это технический термин, обозначающий несовпадение сигналов внутри модели. Ошибка предсказания возможна и у человека, который назвал предмет совершенно верно.
Например, ожидаемый силуэт жены согласуется с фигурой женщины в тамбуре и с багажом, но вблизи обнаруживаются несоответствующие черты. В рамках предсказательного объяснения новые различающие данные требуют изменения прежнего представления. Обновление позволяет перейти к другой идентификации. Здесь предсказание существует ради обработки входа и взаимодействует с ним. Если бы сигнал не мог изменять результат, модель не объяснила бы исправление узнавания. Поэтому активное восприятие нельзя понимать как внутреннее кино, к которому внешний мир добавлен для порядка.
Байесовское восприятие и предсказательное кодирование отвечают на связанные, но различные вопросы. Первое описывает, как может быть организован вывод при неопределённости. Второе предлагает способы взаимодействия сигналов и предсказаний, которые способны поддерживать такую обработку. Вычислительная модель Раджеша Рао и Даны Балларда, опубликованная в 1999 году, показала, как предсказательное кодирование может объяснять некоторые контекстные свойства ответов зрительных нейронов. Это конкретная модель определённых эффектов, а не доказательство единственного устройства всего человеческого восприятия. Её значение состоит в возможности связать проверяемые особенности ответов с предложенным механизмом. Для читателя вывод скромный и полезный: предсказание в мозге — рабочая гипотеза с механизмом проверки, а не готовая картинка.
Нейронные исследования показывают и то, готовится ли система к ожидаемому признаку до его появления. Питер Кок, Пим Мостерт и Флорис де Ланге исследовали это с помощью магнитоэнцефалографии. В работе 2017 года предварительные сигналы создавали ожидание определённой ориентации зрительного стимула. Анализ записанной активности находил информацию об ожидаемой ориентации ещё до появления стимула. Чем выраженнее была такая подготовка, тем лучше выполнялась задача, если ожидаемый признак был для неё важен. Результат показывает, что обработка может настраиваться заранее. Зрительного образа самого объекта в этот момент нет.
Здесь полезно различать готовность системы и её итог. Перед появлением вещи часть процессов может быть настроена на ожидаемые признаки, но это ещё не зрительное переживание самой вещи. Так знание о предстоящей встрече направляет поиск, хотя жена ещё не вышла из вагона. О сознательном образе можно говорить, только когда исследуется именно переживание, а не рисунок активности. Тогда данные нейробиологии говорят ровно то, что в них есть.
Влияние ожиданий тесно соприкасается с вниманием, однако их нельзя полностью отождествить. Ожидание относится к тому, какие события или признаки вероятны. Внимание связано с преимущественной обработкой определённых сведений для текущей задачи. На перроне можно ждать жену и одновременно внимательно рассматривать неожиданный яркий предмет. В эксперименте исследователь способен изменять вероятность появления признака отдельно от его значимости для ответа. Это позволяет выяснять, какой вклад связан с вероятностью, а какой — с направлением обработки. В реальной жизни такие влияния действуют вместе, и тем важнее различать их в эксперименте.
Ожидать и желать — разные состояния. Договорённость о встрече даёт основание ждать человека независимо от того, приятна ли встреча. Желание, чтобы предмет оказался нужной вещью, видимых признаков не меняет. Оно может повлиять на поиск или поспешность решения, но это нужно проверять отдельно. Поэтому объяснение «вы увидели то, что хотели» чаще всего пропускает важное. Для нашего примера хватает ожидания, основанного на ситуации, и сходства видимых признаков.
Где ожидания подводят
Польза предварительного знания лучше всего видна в неблагоприятных условиях. Если бы вы искали каждую вещь среди всех мыслимых предметов, располагая только фрагментами, распознавание стало бы неоправданно трудным. Знакомая обстановка сужает круг вариантов. Это экономия. На кухне характерная ручка у плиты помогает узнать посуду, в мастерской тот же принцип работает с инструментами. Неполной информацией можно пользоваться раньше, чем станет видна вся поверхность предмета.
Контекст, впрочем, бывает непривычным. Домашняя вещь в рабочем помещении может потребовать дополнительного рассматривания, хотя её признаки сохранились. Сначала внимание и распознавание настроены на другие вероятные объекты. А если вещь похожа на что-то обычное для этой обстановки, возможен и ошибочный вариант, который потом исправит характерная деталь. Предмет остался прежним; изменилось соответствие между контекстом и знанием.
У предварительного знания своя область применимости. Опыт с одной категорией предметов может не помогать с другой, а привычная обстановка может измениться. Если зонт давно перенесли, ожидание у шкафа поддержит ошибочное узнавание похожей детали. Новые сведения позволяют перестроить первую версию. Польза ожиданий зависит от того, насколько они соответствуют реальным отношениям в среде, и результат нужно оценивать для конкретной ситуации.
Уверенность — отдельная сторона процесса. Она растёт, когда несколько признаков согласуются с одним вариантом, даже если сами признаки плохо различают альтернативы. На перроне фигура, чемодан и ожидаемое время прибытия создают впечатление взаимного подтверждения. Такие признаки есть у многих людей, лицо же ещё не видно. Убедительность узнавания может превышать надёжность оснований.
Чтобы изучить такое расхождение, точность и уверенность наблюдают раздельно. Участник может правильно определить объект и сомневаться, а может ошибиться с высокой уверенностью. Собрав достаточно ответов в разных условиях, можно сравнить эти стороны. Ощущение ясности само не показывает, какой механизм улучшил различение. Поэтому в экспериментах с неоднозначными изображениями правильные ответы сопоставляют с ответами на контрольные стимулы. Так можно выяснить, помогло ли предварительное знание использовать зрительную информацию.
Обычная ошибка узнавания при нехватке данных — не галлюцинация и не бредовая интерпретация. В нашем примере человек существует, его видимые признаки участвуют в ошибке, а новые данные её исправляют. Клиническое состояние оценивают по характеру переживания, обстоятельствам и другим симптомам. Результаты задач с неоднозначными рисунками на диагноз конкретного человека переносить нельзя. И не всякое необычное восприятие объясняется слишком сильным ожиданием. Клинические феномены мы рассмотрим отдельно, в десятой части книги.
В моей практике был случай, который хорошо показывает эту границу. Клиент пришёл с жалобой на соседа по даче: по его словам, тот украл его собаку. У соседа жило несколько собак, и в одной из них клиент безошибочно узнавал своего пса. Пёс умер больше пяти лет назад, об этом мне рассказала жена клиента. Среди соседских собак была одна той же породы, но совершенно другого окраса, и перепутать их было почти невозможно. Клиента это не остановило: сосед, по его убеждению, просто перекрасил животное, и это только доказывало, что перед ним именно его Рекс. Муж на перроне исправил догадку, как только увидел чужое лицо. Клиент поступил иначе: различающий признак, цвет шерсти, он не принял за повод усомниться, а встроил в свою версию, и никакие новые сведения её не меняли. Эта невосприимчивость к проверке и отличает устойчивое убеждение от обычной ошибки узнавания: даже сильное ожидание уступает ясным признакам, а убеждение нет.

