
Полная версия:
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают

Андрей Петрушин
Парадоксы восприятия. Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Парадоксы восприятия
Почему мы видим то, чего нет, не замечаем того, что есть, и доверяем чувствам, которые нас обманывают
Андрей Петрушин
Введение
Три часа ночи, вы идёте на кухню за водой и в конце коридора видите человека. Голова, плечи, рука вдоль тела. Вы замираете, шарите ладонью по стене, и зажигается свет. На крючке висит куртка, сверху лежит шапка, а «рука» оказывается свисающим рукавом. Секунду назад вы не думали «там, кажется, кто-то стоит»: вы видели человека, и видели так же отчётливо, как сейчас видите куртку. Предметы остались прежними, изменился только свет, и вместе с ним изменился мир, в котором вы стояли.
Теперь зеркальная ситуация. В 2015 году по интернету разошлась фотография полосатого платья. Одни люди видели на ней синий материал и чёрные полосы, другие видели белый и золотистые. Они смотрели на один и тот же файл, часто на одном экране и сидя рядом, и спорили всерьёз, потому что каждый был уверен, что собеседник шутит. Само платье оказалось сине-чёрным, но интереснее другое: зрение тех, кто увидел бело-золотое, работало исправно. В коридоре один человек в разные секунды видит два разных мира, в споре о платье два человека в одну секунду видят два разных мира. Никто из них при этом не придумывал и не обманывал.
Дело в том, что глаза и уши передают мозгу не картину мира, а сырой сигнал: неполный, зашумлённый и очень часто допускающий несколько толкований. Из него мозг каждую секунду собирает рабочую версию происходящего, опираясь на прошлый опыт, на контекст и на то, что обычно бывает рядом с чем. Версия получается такой быстрой и такой убедительной, что мы принимаем её за саму реальность: стул это стул, голос это голос, красный это красный. Эта книга о том, как такие версии делаются, то бишь о работе, которую мозг выполняет за нас каждое мгновение и которую мы замечаем только тогда, когда она даёт сбой.
Рабочая версия мира в подавляющем большинстве случаев превосходна. Благодаря ей вы переходите дорогу, берёте чашку за ручку, узнаёте голос матери в телефонной трубке и понимаете собеседника в шумном кафе. Ошибки и иллюзии так интересны: на них видны швы. В обычной жизни работа мозга скрыта, а в необычной ситуации она вылезает наружу, как арматура из-под отвалившейся штукатурки. Парадокс восприятия это место, где привычная уверенность «я вижу то, что есть» сталкивается с тем, как всё устроено на самом деле, и за каждым таким столкновением стоит конкретный механизм, который можно объяснить.
Я психолог, и для меня эта тема не академическая. В кабинете люди рассказывают об ощущениях, которым не верят или, наоборот, верят слишком сильно: о голосе в пустой комнате, о руке, которая вдруг кажется чужой, о лице близкого человека, которое перестало узнаваться, о боли, у которой нет видимой причины. Мой первый вопрос всегда один: что именно вы заметили? Объяснения подождут. Чтобы отличить обычную особенность работы мозга от повода идти к врачу, нужно понимать, как восприятие устроено в норме, и это мы с вами будем выяснять.
Книга предлагает вам увлекательное путешествие по тому, как устроено восприятие: от привычных зрения и слуха до ощущений собственного тела, вкуса, запаха, времени и лиц других людей. Мы заглянем и туда, где всё работает без сбоев, и туда, где работа вдруг ломается. Каждая остановка начинается с конкретной сцены и идёт к объяснению, а эксперименты описаны так, чтобы их можно было представить без картинок и аудиозаписей. Учебник анатомии и музыкальный слух вам не понадобятся, достаточно любопытства и готовности один-два раза усомниться в очевидном.
В результате вы узнаете, почему одинаковые линии кажутся разными, а неподвижный узор вращается; почему белое остаётся белым даже в тени; как мы слышим слова, которых никто не произносил, и достраиваем те, которых не расслышали. Вы поймёте, как резиновая рука за считаные минуты начинает ощущаться своей, почему человек с ампутированной ногой продолжает её чувствовать и почему боль не обязана соответствовать повреждению. Увидите, отчего вкус зависит от цвета, почему мы находим лица в розетках и облаках и чем ребёнок воспринимает мир иначе, чем взрослый. И разберёте случаи, когда восприятие ломается: предмет виден, но не узнаётся, звуки приходят из ниоткуда, а настоящий мир вдруг кажется ненастоящим.
Очень скоро вы навсегда измените отношение к собственным ощущениям. Вам не понадобится спорить о том, кто из двоих «на самом деле» прав: вы поймёте, почему два человека описывают и воспринимают один и тот же сигнал по-разному. Научитесь без конфликтов разговаривать о том, что вы видите, слышите и чувствуете: вы будете различать «мне показалось» и «со мной что-то не так» и понимать, когда достаточно включить свет, а когда вам действительно нужна помощь.
Начнём с вопроса, который кажется детским: почему, глядя на чашку на столе, вы так уверены, что она там? Правильно, потому что мозг вам об этом сообщил. Сообщил так быстро и так убедительно, что проверять вы не стали. Откуда он знает и всегда ли ему можно верить, мы выясним в первой части, и после неё обычная чашка на вашем столе уже не будет казаться такой простой.
Часть
I
. Мы не видим мир таким, какой он есть
Утром вы открываете глаза и видите комнату. Окно, стул с брошенной на него одеждой, чашка на тумбочке, трещина на потолке, которую вы всё собираетесь заделать. На это ушло ровно ноль секунд и ноль усилий: никакой паузы, никакого «секундочку, сейчас разберусь». Вы не складывали комнату из кусочков и не прикидывали, что вот это пятно слева, пожалуй, окно, а тот тёмный прямоугольник это стул. Комната просто оказалась на месте, как будто кто-то включил свет в уже готовом помещении. Эта мгновенность и есть главная уловка зрения, и первая часть книги посвящена тому, как она работает.
Задумайтесь, как мы вообще говорим о зрении. «Я видел своими глазами» это самый весомый аргумент в любом споре, от семейной ссоры до судебного заседания. За этой фразой стоит простая схема: свет отразился от вещи, попал в глаз, и вы увидели вещь, а между предметом и вашим знанием о нём никого нет. Схема красивая и очень удобная, а как следствие, настолько привычная, что проверять её никому не приходит в голову. Мы уверены в ней так же, как в том, что солнце восходит. Хотя, если вдуматься, никакого восхода нет, есть вращение Земли, которое мы пересказываем себе удобным языком.
Вспомните, сколько раз вам приходилось слушать двух свидетелей одного и того же происшествия. Один уверен, что машина проехала на красный, другой готов поклясться, что на жёлтый, и оба, заметьте, говорят совершенно искренне. Мы привыкли объяснять такие расхождения тем, что кто-то врёт, плохо запомнил или просто невнимателен. Объяснение действительно удобное, потому что сохраняет нашу схему в целости: раз глаза показывают мир как есть, значит, ошибся кто-то один, и остаётся выяснить, кто именно. Если же схема неверна, расхождение двух честных людей перестаёт быть исключением и становится ожидаемым результатом, а разбираться придётся уже не в людях, а в устройстве самого зрения.
Давайте заглянем туда, где всё начинается. Свет, отражённый предметами, проходит через зрачок и хрусталик и собирается на сетчатке, тонкой плёнке на внутренней стенке глаза. Это единственное, что глаз получает от мира. Ни чашки, ни стула, ни трещины на сетчатке нет, там лежит мозаика из пятен разной яркости и цвета, и ни у одного пятна нет подписи. Никто не сообщает вам, что вот этот участок относится к чашке, этот к её тени, а этот к столу, на котором она стоит. Представьте, что вам высыпали на пол пазл без коробки, то бишь без картинки, по которой его собирают, и сказали: «Соберите, только быстро и так, чтобы было похоже на правду». Примерно такую задачу ваш мозг решает каждое мгновение, пока вы бодрствуете.
Решает он её, надо сказать, в очень стеснённых условиях. В сетчатке каждого глаза около ста двадцати миллионов палочек, которые работают в сумерках, и около шести миллионов колбочек, которые отвечают за цвет и детали. Зрительный нерв, по которому всё это уходит в мозг, содержит порядка миллиона волокон. Простая арифметика: на одно волокно приходится в среднем больше ста рецепторов, и сообщение сжимается и редактируется ещё до того, как покинет глаз. Дальше интереснее. Мы чётко видим только крошечную область в центре сетчатки: вытяните руку, и ноготь большого пальца как раз закроет то место, которое вы различаете отчётливо. Всё остальное размыто, и мелкий шрифт краем глаза не прочтёт самый зоркий человек. Глаза при этом перескакивают с точки на точку три-четыре раза в секунду, и на время прыжка вы почти слепы.
Если бы вам показали то, что реально отражается на сетчатке, это выглядело бы как плохо снятое видео: трясущаяся камера, чёткое пятнышко в центре, размытая периферия и чёрная дыра там, где в глаз входит нерв. А вы живёте в ясном, устойчивом, цельном мире. Кто-то явно поработал над картинкой.
Этот «кто-то» и есть главный герой первой части. Зрение, если хотите, не окно, а мастерская, и нам показывают только готовую продукцию. В цех нас не пускают, да нам туда и не нужно: он работает быстро, без нашего участия, и результат приходит с таким ощущением, будто это и был исходный материал. Контуры предметов, их цвет, расстояние до них, то, что вот это чашка, а вот это тень чашки, всё это достроено, подогнано и доставлено нам без накладной.
Мастерская у каждого своя: её настраивали детство, язык, профессия, привычки. Поэтому один и тот же двор опытный садовник и городской житель видят по-разному. Первый сразу замечает больной куст, второй вообще не видит куста, перед ним просто зелёное пятно. Оба смотрят на один и тот же свет, пришедший на сетчатку, и оба искренне считают, что видят двор как он есть.
Прежде чем вы всерьёз встревожитесь, скажу главное: это хорошая новость. Мастерская работает отлично. Благодаря ей вы за долю секунды узнаёте лицо в толпе, ловите падающую со стола чашку и обходите лужу, не глядя под ноги. Мозг, который ничего не достраивал бы, оставил бы вас с мозаикой пятен и дырой посередине, и перейти дорогу вам бы не удалось. Достраивание это рабочий режим, а не поломка, и обратная сторона у него такая же, как у любого быстрого решения: чем больше мозг додумывает, тем выше шанс, что в какой-то момент он додумает не то. Именно в эти моменты видно, как устроена мастерская, поэтому дальше мы будем изучать ошибки зрения очень внимательно.
Слово «иллюзия» будет звучать у нас с вами часто, и сразу договоримся, что оно значит. В быту иллюзия это обман: тебя ввели в заблуждение, надули, пустили пыль в глаза. В науке о восприятии всё скромнее и интереснее: иллюзией называют ситуацию, в которой увиденное предсказуемо расходится с тем, что показывают измерения, и расходится у большинства людей одинаково. Обманщика в этой истории нет. Есть мастерская, которая работает по своим правилам, и обстоятельства, при которых эти правила дают неожиданный результат.
Для психолога это вовсе не абстракция. Мы привыкли думать, что человек, который видит или слышит то, чего не видим и не слышим мы, либо ошибается, либо лукавит, либо болен. Первая часть книги учит смотреть на такие ситуации иначе: прежде чем выносить приговор, нужно выяснить, что человек получил на входе и как его мастерская с этим справилась. Иногда окажется, что на его месте любой увидел бы то же самое. Иногда окажется обратное, и тогда разговор пойдёт о другом. Чтобы отличить одно от другого, сначала надо знать, как устроена норма.
Если свести работу мастерской к самому главному, получится три задачи. Первая это сканирование: из мозаики пятен нужно выделить предметы, отделить их от фона и друг от друга, то есть решить, где вещь, а где пустота вокруг неё. Вторая это прогноз: мозг не ждёт, пока картинка придёт целиком, он заранее догадывается, что вы увидите, и сверяет догадку с тем, что поступает, поэтому знакомое мы узнаём почти мгновенно, а в незнакомом легко обознаёмся. Третья это сборка: мозг связывает признаки в целый предмет, а там, где данных нет совсем, например в той самой слепой зоне, просто дорисовывает недостающее, причём так аккуратно, что шва не найти. Всё остальное в этой части, от шахматистов до свидетелей, это вариации на три темы.
Проведём маленький опыт прямо сейчас. Прочтите предложение: «Весной в в лесу распускаются подснежники». Часто его проскакивают с первого раза, и двойное «в» остаётся незамеченным. Мозг прочёл то, что ожидал прочесть, и тихо выбросил лишнее, а вы получили гладкий результат и полную уверенность, что прочитали всё как есть. Так работает прогноз, и ровно такими же мелкими, почти смешными сбоями мы займёмся в первой части.
Дальше будет интереснее. Вы узнаете, что в поле зрения каждого глаза есть дыра, о которой вы не подозревали, пока не прочли эти строки, и что опытный шахматист смотрит на доску иначе, чем новичок, хотя глаза у них устроены одинаково. Не удивляйтесь, если по ходу чтения вам не раз захочется сказать «этого не может быть»: так реагирует каждый, кто впервые заглядывает в цех.
Начнём с самого простого, что можно придумать, с картинки, на которой ничего не движется и ничего не меняется. Белая ваза на чёрном фоне. Или два лица, обращённых друг к другу, если посмотреть на тот же рисунок иначе. Рисунок один, а видите вы то одно, то другое, и сколько бы вы ни знали, что их там два, увидеть обе версии сразу не получится. На этом простом примере хорошо видно то, что дальше мы будем находить везде: в цвете, в звуке, в собственном теле. Видеть и знать, что находится перед глазами: это разные вещи.
Глава 1. Почему видеть — не значит знать, что находится перед глазами
На чёрном фоне изображена белая ваза. Её широкая верхняя часть переходит в узкую шейку, затем контур снова расходится к основанию. Наблюдатель рассматривает рисунок и легко узнаёт предмет.

Рис. 1. Ваза Рубина: белая ваза на чёрном фоне или два чёрных профиля.
У этой вазы необычные края: каждый из них одновременно образует профиль человеческого лица. По одну сторону видны лоб, нос и губы человека, обращённого вправо; по другую — такие же очертания человека, обращённого влево. Если чёрные участки по краям становятся воспринимаемыми фигурами, на рисунке возникают два лица, смотрящих друг на друга. Белый участок между ними перестаёт выглядеть самостоятельным предметом.
Через некоторое время лица уступают место вазе, потом возвращаются. На странице ничего не движется: цвета и линии прежние. Меняется другое — какому предмету принадлежат границы. «Вот же лица!» — говорит один человек, пока другой всё ещё видит вазу. Даже зная устройство рисунка, вы видите в каждый момент в основном одну версию. Такие рисунки называют обратимыми: взгляд переходит от одного способа организации к другому.
Рисунок связывают с датским психологом Эдгаром Рубином, и он позволяет поставить вопрос без всякого оборудования. Почему один и тот же стимул становится то вазой, то лицами? Невнимательность тут ни при чём: можно прекрасно знать оба варианта и следить за сменой. Плохое качество картинки тоже ни при чём: края чёткие, свет хороший. Неоднозначность заложена в отношениях между участками рисунка, и чёткость края тут бессильна.
В повседневном представлении зрение работает иначе. Перед глазами находится предмет, свет от него попадает в глаз, после чего мы видим этот предмет. Между воздействием и результатом как будто не остаётся места для дополнительной задачи. Так есть ли эта задача? Правильно — есть. Обратимый рисунок обнаруживает её: нужно установить, какая область является фигурой и каким образом окружающие области соотносятся с ней. До этого нельзя однозначно определить, что ограничивает общий контур. Он одинаково совместим с краем вазы и с очертаниями лица, хотя эти способы организации дают разные предметные образы.
Фигура и фон
Фигурой в данном случае называют область, которая воспринимается как относительно определённый объект с собственной формой. Фон образует окружение, по отношению к которому этот объект выделяется. Эти слова описывают зрительные отношения, а не достоинства изображённых вещей. Фон может быть очень важен для человека, а фигура — совершенно незнакомой. На стене с тёмной трещиной вы способны заметить её форму, не зная, чем она образована. Возможность выделить зрительный объект и возможность назвать его опираются на связанные процессы, но между ними нельзя поставить знак равенства.
Различие между фигурой и фоном особенно заметно у общей границы. Когда воспринимается ваза, её края как бы очерчивают белую поверхность, а чёрное пространство располагается вокруг. Когда появляются лица, те же линии очерчивают чёрные профили, а белая область оказывается промежутком между ними. В научных описаниях это отношение называют принадлежностью границы. Речь идёт о том, с какой стороны контур воспринимается как край поверхности. Сама линия остаётся на месте. Меняется её роль в организованной сцене.
Для понимания достаточно представить две вырезанные из бумаги формы, положенные рядом. На одной части их соприкосновения определённый изгиб может быть выпуклостью первой формы и одновременно вогнутостью второй. Геометрическое описание общей линии не выбирает за наблюдателя, какую поверхность следует выделить. В обычной обстановке цвет, текстура, перекрытие и другие признаки помогают этому выбору. В рисунке Рубина данные организованы так, что общий край поддерживает два узнаваемых содержания. Поэтому ощущение предметной формы зависит и от наличия изгиба, и от области, к которой он отнесён.
То же самое происходит и вне лабораторных рисунков, просто мы редко это замечаем. Возьмите плитку на полу в ванной, где чередуются два оттенка. Какое-то время вы видите тёмные квадраты на светлом полу, а потом вдруг светлые кресты, лежащие поверх тёмной сетки. Плитка при этом не сдвинулась ни на миллиметр, и швы остались там же, где были. Дело в том, что рисунок пола не говорит, что в нём предмет, а что промежуток, и это решаете вы, точнее, ваша зрительная система, причём без вашего ведома. Стоит один раз поймать такую смену, и узор перестаёт быть просто узором: вы замечаете, что каждый раз выбираете, на что смотрите.
Дизайнеры используют это сознательно. В известных эмблемах часть смысла прячется в просвете между буквами или в белом поле вокруг знака, и зритель, заметив этот второй рисунок, испытывает маленькое удовольствие открытия. Просвет там не пуст, его просто никто не назвал предметом. Любой прохожий, проходя мимо такой вывески, сначала видит буквы и лишь потом, если повезёт, фон. Получается, что «фон» не равен «пустоте»: это та часть сцены, которой зрение не присвоило статус предмета, хотя информации в ней может быть не меньше.
Это позволяет отличить обратимый образ от простого перечисления деталей. На обычной фотографии вы называете дерево, человека и скамейку, и все они присутствуют в сцене одновременно, тогда как у вазы и лиц один ключевой контур служит двум альтернативам сразу. Знать о двух вариантах — не значит переживать оба сразу. Можно заметить намёк на лицо, продолжая видеть вазу, или помнить о вазе, пока ясно выступают профили. Общий край в данный момент обычно закреплён за одной фигурой.
Такая определённость нужна зрению постоянно. На кухонном столе лежит нож, часть лезвия закрыта салфеткой, рядом проходит край разделочной доски. Чтобы взять нож, нужно отделить его от соседних поверхностей. Сольёте линию лезвия с краем доски — получите совсем другую форму. Резкий перепад яркости сам не говорит, какому предмету он принадлежит. Результат мы видим сразу, а способ его получения остаётся за кадром.
Один из способов описать эту работу — объединение зрительных элементов. Близкие детали воспринимаются как связанные, сходные элементы образуют группу. Согласованное направление линий помогает проследить контур, даже когда он местами перекрыт. Эти закономерности исследовали представители гештальтпсихологии, для которых организация целого была центральной проблемой восприятия. Здесь «гештальт» значит форму и структуру воспринимаемого образа. Это не название метода психотерапии. Само слово лишь называет задачу; решения в нём нет.
Объединение элементов и выделение фигуры решают разные задачи. Можно сложить одинаковые пятна в ряд и всё равно не знать, какой поверхности принадлежат их края. И наоборот: неизвестный объект ясно выделяется на фоне, хотя его части трудно описать. В вазе и лицах главный вопрос касается общей границы двух областей, а не сходства или расстояния между элементами. Объяснение «мы объединяем похожее» слишком общо. Надо проследить, как одно сочетание признаков получает форму предмета, а другое становится окружением.
Фигурой область делают многие свойства изображения. Небольшая область, окружённая более широкой, часто воспринимается как отдельная форма. Поддерживают её симметрия и некоторые особенности выпуклых контуров. Это вероятностные закономерности, а не безусловные правила: маленький симметричный участок не превращается в предмет независимо от сцены. В обратимом рисунке разные признаки могут поддерживать разные варианты, а контекст меняет их соотношение.
Представьте незнакомую деталь в коробке среди похожих. Её очертания местами сливаются с соседними, тени соединяют поверхности в тёмные пятна. Выньте деталь и положите на однотонную ткань, и форма станет яснее. Что изменилось? Деталь прежняя, но часть неоднозначных отношений между линиями исчезла. Теперь видно, какие границы ей принадлежат. Так выглядит польза организации сцены: она позволяет работать с конкретным предметом там, где его признаки смешаны с признаками окружения.
Что показывают нейроны
Разговор о границах можно продолжить на уровне нервной системы. Если бы зрительные нейроны просто сообщали о локальной линии, их ответ определялся бы лишь тем, что происходит рядом с этой линией. Зрению необходимо учитывать, частью какой более крупной конфигурации она является. Исследователи сравнивают реакции на локально одинаковые участки, включённые в разные изображения. Такой эксперимент связывает психологический вопрос с измеряемой нейронной активностью.
В исследовании Хун Чжоу, Говарда Фридмана и Рюдигера фон дер Хейдта, опубликованном в 2000 году, регистрировали активность нейронов зрительной коры бодрствующих макак. Изображения меняли так, чтобы определённый край сохранялся в области, на которую реагировал нейрон, а положение фигуры по отношению к этому краю различалось. У части клеток ответы зависели от того, с какой стороны находилась фигура. Таким образом, локально одинаковая граница вызывала разные реакции в зависимости от более широкого зрительного контекста. Значит, в обработке принадлежности края участвует кора, а одной ориентации линии для этого мало. Запись у макак не объясняет всех деталей того, что переживает человек перед рисунком Рубина, она показывает один способ кодирования зрительных отношений. Для нас смысл простой: край на сетчатке ещё не сообщает, чей он, и этот вопрос решается уже в коре, по контексту.
Человеческое восприятие позволяет поставить ещё один вопрос: может ли знакомая форма помочь самой организации сцены? Интуитивно хочется представить строгий порядок. Сначала зрение выделяет неизвестную фигуру, затем сравнивает её с прежним опытом и наконец узнаёт предмет. В некоторых задачах такая последовательность удобна для описания, но она не исчерпывает взаимодействия процессов. Признаки знакомой вещи могут участвовать в определении того, какая область получит статус фигуры. Тогда узнавание и организация переплетены, и ступенями их можно называть лишь для удобства.
Мэри Питерсон и Брэдли Гибсон проверили это в эксперименте, опубликованном в 1994 году. Участникам кратко предъявляли изображения двух областей с общей границей и просили сообщить, какая область первой воспринималась фигурой. Исследователи изменяли симметрию и возможность узнать знакомую форму, в том числе через её ориентацию; после изображения сразу появлялся маскирующий стимул. На первые сообщения о фигуре влияли и симметрия, и узнаваемость. Результат поддерживает участие распознавания в ранней организации сцены: вопрос «что это такое?» задаётся не после того, как картинка собрана, а в процессе её сборки. В этом опыте знакомый смысл и геометрия действовали сообща.
Чтобы понять значение опыта, вернёмся к детали в коробке. Тот, кто знает устройство механизма, использует характерную выемку или изгиб, чтобы найти нужную вещь, а для другого наблюдателя та же линия остаётся лишь частью трудноразличимого сочетания поверхностей. Знание помогает установить отношения между уже видимыми признаками. Оно не меняет форму детали и не создаёт отсутствующий край. Польза опыта в том, что он опирается на то, что действительно есть в изображении. Как опыт влияет на узнавание, мы подробнее разберём в главе 5.

