Когда памятник заговорил

С такими мыслями я встретил конец войны. И хотя мы с мамой жили на окраине Ростова, в рабочем городке, тогда, в тот девятый день мая, нам было слышно, как из центра вдруг поднялась стрельба и небо осветилoсь ракетами. Мама вскочила с кровати, включила радио и оттуда- «Победа! Победа!» Тут уж нам было не до сна. Мама снова заплакала, но, наверно, от счастья. И у меня на душе было в тот момент очень-очень хорошо. И спать совсем не хотелось.

А затем примчалось лето. Мы играли с друзьями в казаков-разбойников, ходили на Дон купаться и ловить рыбу, лазали по деревьям и брошенным, ржавым немецким броневикам. Осенью мне пора было идти в школу, и я этого ждал с нетерпеливой радостью. И ещё мне мечталось, как мщу за папу фашистам, и в такие минуты я жалел, что война кончилась.

То, что произошло потом, я помню очень-очень хорошо. Моя память сохранила все вплоть до мельчайших деталей. Пылающий жарой август 1945 года Утро солнечное, птицы раскричались во дворе, прогоняя с нашего огорода соседского жирного кота. Мама торопилась на завод, быстро накормив меня кашей, строго-настрого приказала никому не открывать ни калитку, ни двери дома, чтобы не говорили. Времена в Ростове тогда были неспокойные. Мама пугала меня бандитами и воришками, которые могут забрать у нас последнее. « И тогда, Славик, тебе не в чем будет идти в школу»– напоследок у порога всегда произносила она и убегала, вечно страшась опоздать к третьему гудку.

Вскоре я уже вовсю скакал верхом на дворовой метле, представляя, что это гнедой жеребец будёновской породы. Размахивая найденной у сарая саблей, я рубил головы воображаемых врагов направо и налево. Соседский кот, гревшийся на солнышке все утро, в ужасе бежал, не выдержав моей атаки. Мне хотелось погнаться за ним, но я вспомнил, что мама запретила выходить за калитку.

Солнце начало припекать, и я забежал внутрь дома попить воды. И в эту самую минуту в дверцу калитки очень сильно, по-мужски затарабанили. Бам-бам-бам! Я, конечно, перепугался: точно бандиты, кто же ещё? И самое страшное – свое оружие, деревянную большую саблю забыл то во дворе! А другого оружия у меня в доме не было. Пистолет, который мне сделал наш сосед – безногий казак дядя Петя, бесследно исчез неделю назад.

Стук повторился, уже громче. Бабам-бабам-бам-бам-бам! Мне не пришло в голову ничего другого, чем крикнуть «Взрослых никого дома нет, уходите!» Стук прекратился, но потом в дверь калитки забарабанили с новой силой и громкий мужской голос приказал: «давай открывай, скорей!»

Тут уже я испугался окончательно и через открытое окно завопил: «Ни за что не открою!» И тут мужчина за калиткой произнес странное: «А папе откроешь?»

«Мой папа на фронте без вести пропал!» -заорал я изо всех сил и слёзы обиды и страха надавили на глаза. Но я старался быть храбрым, и сдерживал слёзы как мог, чтобы бандит не догадался как мне боязно. Вдруг у калитки завозились. «Неужели хотят перелезть через забор?»– со страхом предположил я и решил закрыть окно и дверь дома на ключ. Но тут раздался голос соседки: «Славик, открой, это тётя Тамара.» Её голос я хорошо знал. Она часто заходила к маме по разным делам. Прикинув, что мама запретила открывать незнакомым, а тётя Тамара была очень даже хорошая знакомая, я наконец решился выйти из дома и подойти к калитке.

Cоседка, стоя за забором, говорила совсем уж удивительные вещи: «Отпирай поскорее, Славик! Радость большая у вас – папка твой с войны вернулся! Живой!!»

На пороге стоял мужчина в какой-то ненашенской военной форме, страшно выгоревшей от солнца. Только пилотка на лысой голове его была такая как положено, с красной звездой. На ногах были высокие ботинки вместо сапог. Человек в странной форме был похож на моего папу с фотографии у иконы. Только очень худой. Зато этот, стоя у калитки, улыбался. «Ну, здорово, сынок!» – сказал мой без вести не пропавший папа.

Остолбенев, я в растерянности смотрел на отца, которого совсем не знал. А тётя Тома объяснила: «Не пропал он без вести, батя твой, Славик. Был в плену, а потом воевал у партизан в Польше да во Франции. Потому и домой шел так долго. Обними папку своего, не стой как истукан». После этих слов тёти Тамары, я буквально приклеился к этому, только что казавшемуся мне чужим человеку. И ставшему таким родным для меня в это самое волшебное мгновение. Отец обнял меня своими сильными руками и это я запомнил на всю мою жизнь.

Потом я часто спрашивал у отца, как он оказался в плену, что делал у партизан и откуда у него орден почётного французского легиона. Мне было интересно, куда подевались его фронтовые награды и командирские погоны. Хотелось мне узнать и про его татуировку с Жанной д Арк, и про многочисленные страшные шрамы на его теле, и про то, почему он никогда не отмечал день победы вместе с другими ветеранами. Всего он нам с мамой так и не рассказал. Не успел – ушёл рано и внезапно. Врачи потом сказали, что его всё-таки забрала война. Наша счастливая жизнь пролетела незаметно. В памяти остались только самые важные её мгновения. Наверно поэтому, я до сих пор чувствую иногда, как папа обнимает меня своими сильными руками.

Студент

Сашка не любил Советскую власть. Его отца арестовали в 38-ом. Родных сестер матери забили прикладами пьяные конноармейцы Буденного в 1920-м. Их дом в станице под Ростовом-на-Дону сожгли еще раньше вместе с бабушкой и дедом, героем Русско-турецкой войны. За что было любить Сашке власть кроваво-красного цвета? Но отец развил в Сашке любовь к Родине, к Отечеству, к России. И хотя во времена Сашкиного детства слова эти – «Отечество», «Родина» считались, чуть – ли не ругательными, папа говорил – «Люби, сына, Россию, люби людей наших, народ. Русский народ при любой власти останется, любую власть переживет». А еще учил отец Александра православным молитвам и традициям. «В них душа народа, наш характер, наше бессмертие и любовь», – навсегда запомнились Саше слова папы, сказанные в Рождественскую ночь перед самым арестом.

Когда началась война, Сашка уже учился на 2-м курсе физико-математического. В армию его не взяли по здоровью. Астма и плохое зрение сделали Сашу навсегда негодным к военной службе. Но желая хоть как-то участвовать в защите своей страны, он записался в отряд помощников ПВО (противовоздушной обороны). Вместе с девчонками и школьниками он дежурил на крышах и улицах Ростова, высматривая, а точнее выслушивая немецкие самолеты.

В октябре 41-го, враг, взяв Таганрог, вплотную подошел к стенам Донской столицы. Из студентов была сформирована отдельная истребительная рота, которая вошла в Коммунистический полк народного ополчения. Каким-то чудом попал в роту и Сашка. Ему было невероятно тяжело. С трудом преодолевая многокилометровые марши по грязи и снегу, задыхаясь до потери сознания, копая окопы, Сашка шептал про себя: «Воззовет ко Мне и услышу его; с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его…» И становилось легче. В первом своем бою у противотанкового рва Санька так и не увидел немцев. Сквозь толстые стекла запотевших очков и пургу он еле разглядел какие-то серые силуэты и слышал свист пуль и осколков. Поднявшись в атаку со стареньким «Лебелем» в руках, он что есть силы кричал «Ура!», заглушая свой страх быть убитым понапрасну.

В тот день гитлеровцы три раза пытались прорваться сквозь позиции студенческой роты. Оглохнув от взрывов, лежа в своей одиночке, Сашка повторял молитву дрожащими губами «Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небесного водворится». К вечеру немцы обошли их оборону с фланга и ворвались в Ростов. К утру стало ясно, что рота оказалась отрезана от основных сил армии. Сутки студенты пробивались к своим. Проходя с боями по горящим улицам города, рота потеряла за день половину бойцов. Одних скосили пулеметы на Богатяновке, других, внизу Театралки расстреляли снайперы, третьих подавили танками в Нахичевани. Лишь полсотни ребят в грязных ватниках, в порванных пальто, в обгоревших шинелях, без шапок и касок с закопченными пороховой гарью лицами смогли пробиться к своим на левый берег реки Дон. А над правым берегом стелился густой черный дым. Из-за гари пожарищ города почти не было видно. И там, в огне оставались семьи ополченцев, их дома, друзья. Санька не мог сдержать своего волнения, своей тревоги. В Ростове на Богатяновке остались мама и сестричка. Живы ли они? Уцелели среди боев? Поэтому ополченцы, наверное, больше и сильнее всех рвались в наступление. Хотелось побыстрее увидеться со своими, освободить их от немецкой оккупации.

Через неделю части Красной Армии пошли на штурм Ростова. В первых рядах наступающих шел Полк Народного ополчения, шли студенты истребительной роты. Их атака началась с плацдарма на Зеленом острове. На его пустынных пляжах Санька любил бывать с отцом летними днями. Теперь же с этих пляжей поднимались цепи ополченцев. Студенты-добровольцы первыми вступили на слабый талый лед Тихого Дона. По льду им предстояло переправиться на другой берег, по льду приходилось атаковать. Мальчишки, ставшие на войне мужчинами, повзрослев за месяц боев, не думали, что им придется принять в себя первые пули свинцового ливня гитлеровских пулеметов. Хрупкий донской лед трещал под ногами студентов. Санька старался не смотреть вниз на свои изорванные черные валенки. Не смотреть на речную воду, пузырьками видневшуюся сквозь голубую корку неокрепшего льда. Слева от него шел Серега – студент-химик. Он хорошо пел, отлично играл на гитаре. Вокруг него было всегда полно девчонок и в библиотеке, и в парке, и на танцах. Справа, нахмурив брови, топтал лед ботинками в обмотках Константин, студент юридического, спортсмен, боксер, он всегда помогал непутевому в военных делах Сашке. Именно он первый из их роты убил немца ударом ножа в горло, дерясь в рукопашной у противотанкового рва. Намертво сцепившись за руки в локтях, живой неразрывной стеной шла студенческая рота на вражеские позиции. Сильные порывы обжигающе холодного ветра с верховьев Дона валили с ног тех, кто, не выдержав, отпускал руку товарища. И те, кто падал, не могли уже подняться, скользя дальше вместе с ветром, пока не попадали и не исчезали совсем в коварной полынье. Внезапно, сразу со всех сторон раздались резкие, сухие хлопки взрывов. Рота ополченцев попала на минное поле. Противопехотные мины были поставлены прямо на лед и присыпаны снежными бугорками. Но тот, кто наступал на этот бугорок кровавым камнем уходил под воду в бездонную ледяную воронку. И подрываясь, не успевая разжать мертвую хватку рук, тянул на дно своих товарищей слева и справа. Хлопок – взрыв вдруг раздался слева от Саши. Яркая вспышка и Серега стал заваливаться куда-то в бок, все крепче сжимая Санькину руку, выкручивая локоть и увлекая его за собой на треснувший лед. В последний момент Саше удалось высвободиться и удержать равновесие. Он лишь краем глаза увидел, как Сережа, видимо, потеряв сознание от боли, тихо уходит под воду. Саньке вдруг стало невыносимо страшно и холодно. Он на миг закрыл глаза понимая, что это может быть последнее мгновение его жизни и возможно следующая мина…. Но в эту секунду со всех сторон над Доном раздалось хриплое, морозное «Ура!» Кричал ротный, кричал комиссар, кричали студенты. Разомкнув цепь, они, что есть силы, бежали к немецким окопам, до которых было рукой подать. Вот уже совсем прошел Сашкин страх, и он, вместе со всеми кричал «Ура» своим ломающимся, звонким, мальчишеским голосом. Это русское «Ура» летело вместе с ополченцами над улицами-линиями Нахичевани. Эхо несло этот клич над скверами и площадями города, умножая его солдатскими криками «За Родину!», «За Ростов!». И не было такой силы, чтобы остановить дружное «Ура» ростовских ополченцев.

Саша уже видел свой дом. Сквозь треснувшие стекла очков, как в пелене, но видел. «Не взорван, не сгорел. Целый», радовался Сашка, лежа на снегу за кучей битого кирпича. Остатки роты прижал к земле пулеметный расчет немцев. Студенты залегли и каждый думал, что сейчас враг может получить подкрепление и тогда…Тогда немцы начнут контратаку. Ослабленная потерями рота, не имея боеприпасов, просто не выдержит, погибнет. И Сашка решил. Вскочил во весь рост со стареньким «Лебелем» наперевес, в котором уже давно не было патронов, и закричал «Ура, за мной, в атаку, за Рост…» Он не успел закончить. Крик кровавым комком застыл у него в горле. Падая, прошитый пулями, Сашка успел заметить, что студенческая истребительная рота Ростовского полка Народного ополчения пошла в атаку. Лежа на боку, сквозь белую пелену своих голубых глаз Сашка видел, как ребята кололи штыками немецких пулеметчиков и бежали, бежали к стенам его родного дома на Богатяновке. Его губы едва слышно шептали: «Заступник мой и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на тебя. Даруй нам Победу». Воздух с шипением и свистом тяжелым паром выходил из простреленной Сашкиной груди. Снежинки, тихо кружась, падали на порванную пулями, окровавленную шинель студента.

К вечеру, когда Ростов был полностью освобожден от немцев, сестра и мама Саши Звягинцева нашли его убитого на пороге собственного дома. На следующий день утром он был похоронен вместе с десятками других бойцов в небольшом сквере. В том самом сквере, в котором Сашка так любил читать, сидя на кленовой скамеечке.

Милиционер из Ростова

Несколько лет назад копая фундамент, жители ул. Гусева, что в районе Лендворца обнаружили человеческие останки. В тех местах часто находят предметы, связанные с войной, поэтому обследовать скелет вызвали нас, поисковиков…

Аккуратно раскопав неглубокую могилу, мы с удивлением узнали, что погибший был сотрудником милиции в 30-е, начале 40-х. Это выяснилось по остаткам петлиц и униформы. Погибший был лет 30-ти и умер от множественных пулевых ранений в грудь. «Скорее всего, стреляли из пулемета немецкого производства почти в упор», – сделал я запись в своем полевом дневнике. Тогда же вспомнилась история, рассказанная мне по случаю сыном ростовского милиционера. Это история его отца в тот день стала вдруг настолько реальной, что казалось, чувствуется запах пороха. Но обо всем по порядку…

Мать Игоря была прислугой в доме купцов Донских. Отца он помнил плохо, знал лишь, что убили его на войне в декабре 1914-го года. Тогда же и нанялась мама в семью купца. В его доме в полуподвальной небольшой комнатке они и жили. Мальчик любил светлый и уютный дом Донских. Да и купцы были людьми добрыми, только через-чур набожными. Всюду иконы, лампады. Хотя и книг у них было много, которыми они охотно делились со своей прислугой. Мама часто заставала сына за просмотром книг о путешествиях и знаменитых сыщиках, охотников за преступниками. И еще в доме обожали канареек. Их пение приносило особое удовольствие хозяевам, передалась любовь к кенарам и прислуге. «До чего же дивно поют», – часто говорила мама Игорю, и лицо её светилось улыбкой. Казалось, что эти маленькие желтые птицы наполняют радостью душу, позволяя забыть о гибели мужа. В такие минуты мальчику обязательно перепадал сахарный пряник или даже конфета. Но самым главным, конечно, была улыбка матери… Канарейки дарили ей эту улыбку.

Мама умерла 1920-м. Зимой. От тифа. Семья купцов исчезла еще раньше. В доме Донских поселилось много крестьянских семей. Вот от них и заразилась мама. После её смерти Игорь оказался на улице. Схоронив мать, домой он так и не вернулся. Да и дом стал чужим. В их комнате сразу поселилась еще одна большая украинская семья, приехавшая откуда-то из-под Таганрога. Из дома исчезли иконы, занавески, мебель, книги. А главное пропали птицы. Дом замолчал… Пропал свет. Все стало грустным, блеклым, хмурым. Закончилось детство.

Почти два долгих года Игорь бродяжничал. Беспризорничал с такими же сиротами как он сам. До тех пор, пока не повстречал товарища Николая. Николай был милиционером, В белой форме он встретил мальчишку возле железнодорожных мастерских, где он вместе с друзьями грелся, спасаясь от ростовских морозов. Милиционер собрал озябших беспризорников в теплой будке сторожа-путейца рядом с угольным складом. В будке был самовар, и страж порядка перво-наперво напоил ребят чаем. За чаем он рассказал свою историю. Сам бывший каторжанин и ростовский налетчик. Но с приходом новой власти стал на сторону революции. «Революция – значит справедливость. У всех будет всего поровну. Отменим деньги, тюрьмы», – рассказывал Николай чудные вещи – «болезни победим, люди от тифа умирать не будут, вас грамоте выучим». Вот тогда и захотел мальчишка стать таким же как товарищ Николай, милиционером в белом кителе с револьвером на одном боку и с шашкой на другом. Захотел он бороться за справедливость, за то, чтобы люди от тифа не умирали.

Игорь позволил отвезти себя в Детский дом на Богатяновке. Там начал постепенно вспоминать грамоту, счет, все чему когда-то учила мама. Часто в гостях у ребят бывал Николай. Рассказывал о борьбе с преступниками, бандитами, спекулянтами. Вместе они мечтали о счастливом времени равенства и справедливости. Мальчик поделился с Николаем своей заветной мечтой стать, как и он, милиционером. Старший товарищ улыбнулся, сказав, что скоро с преступностью будет покончено и профессия милиционер исчезнет. Но французской борьбой посоветовал заниматься усиленно. В Детском доме был тренер, который учил детвору этому виду спорта. Ребята его просто обожали…

В 1928-м Игорь вступил в ряды Ростовской милиции. Преступность не исчезла к тому времени. Исчез товарищ Николай. Много бандитов, налетчиков он переловил, был одним из лучших сыщиков, но в 26-м году пропал, словно и не было его никогда. В милиции о исчезновении Николая предпочитали не говорить, обходя эту тему стороной. Но на смену Николаю уже начинали приходить его воспитанники из числа сирот, бывших беспризорных, детдомовцев. Советская власть была для них всем. Милиция – стала их семьей. Старшие товарищи, наставники заменили отцов. Коллеги по работе становились братьями. Война с преступностью велась жестко и беспощадно. И к середине 30-х годов Ростов–на–Дону вновь обретал светлые краски, гостеприимного, спокойного, красивого Южного города. Молодежь работала, училась, занималась спортом, ходила в парки на танцы. У Игоря была своя просторная комната в коммунальной квартире. И в этой комнате жили канарейки.

В то утро, когда началась Великая Отечественная, птицы в комнате Игоря не пели, а как-то взволнованно возились в своих клетках и тревожно чирикали. С приходом войны жизнь ростовской милиции, как и жизнь каждого Советского гражданин, изменилась категорически. Ночи без сна, тревожные сводки с фронта, слухи, рост цен, спекулянты, дезертиры… всего и не перечислить. День за днем летело лето. Кровавое лето 1941-го. И неожиданно для всего Ростова, осенью немцы оказались под Мариуполем, практически с ходу захватив этот большой город. Информация о том, что Мариуполь захвачен молнией разнеслось по всему гор. отделу милиции. Игорь в это время находился у себя в кабинете участковых уполномоченных, инструктируя молодых сотрудников. По службе ему много раз приходилось ездить в Мариуполь. Лихой милицейский водитель Серега довозил туда Игоря за несколько часов. Многие в гор. отделе понимали, что через сутки, преследуя отступающие войска, немец может быть в Таганроге, а еще через день войти в Ростов. Война, казавшаяся такой далекой, пришла на порог дома. И еще, общаясь со своим соседом, майором Ростовского Гарнизона, Игорь знал, что у Красной Армии практически нет боеспособных частей, способных остановить фашистов на подступах к городу. Гор. отдел начал срочно формировать сводный отряд сотрудников для отправки на защиту Таганрога. В эту группу вошли и несколько участковых, знакомых Игоря по довоенной работе. В течение суток сводный отряд Ростовской милиции был сформирован, вооружен и на машинах отправлен под Таганрог. Больше этих ребят в Ростове не видели. Говорили, что все они, вместе с Таганрогским отрядом милиции погибли на реке Миус, приняв на себя первый удар гитлеровцев. Погибли под гусеницами танков.

В последующие дни Игорь наблюдал, как в спешке от Лендворца уходили в бой батальоны 339-й Ростовской дивизии, как покидали город курсанты, с песней отправляясь на фронт. Мимо него на полных парах мчались к Таганрогу эшелоны 31-й Сталинградской дивизии. По слухам, они должны были идти на помощь Москве, но Сталин лично распорядился бросить «Сталинградцев» на защиту Ростова. В самом же городе жителей начали мобилизовать на возведение противотанковых рвов, рытье окопов. Но чувствовалось, что Ростовчане уверенны «враг не войдет в их город».

Наступил холодный ноябрь 41-го. Шли дожди. Пронизывающий ветер гулял по ростовским пустынным улицам. Игорь знал, как тяжело приходится Красной Армии в окопах у стен Ростова. Возросло количество дезертиров, те, кто позорно бежал, бросив свое оружие. Бежал в надежде спрятаться, отсидеться у себя дома. Затеряться в частном секторе Бербервки, Нахаловки, Нахичевани. В составе летучего отряда, совместно с сотрудниками отдела НКВД он занимался поимкой таких беглецов. Запомнился один из таких дезертиров, пулеметчик Краснодарской дивизии, решивший затаится в чулане у своего брата в Нахаловке. Соседи проявили бдительность и Аким, так звали предателя, был пойман. Отец троих детей, ровесник Игоря, он плакал и хватал милиционеров за руки. Дезертир понимал, что суд над ним будет быстрый. Бойцам отряда даже стало жаль его. Жалко и непонятно, как мог бросить этот человек пулемет, вместо того чтобы до последней капли крови защищать свою страну, своих детей. Аким кричал, что остался без патронов, вокруг не было ни одного командира и комиссара, а впереди на них катились вражеские танки… Вот и не выдержали – бежали. И было это под Синявской, в 30-ти км от Ростова. Кроме дезертиров милиции приходилось бороться со спекулянтами, паникерами, провокаторами. Игорь редко появлялся у себя в квартире. Приходил лишь затем, чтобы покормить своих канареек. Желтые любимцы радовались каждому появлению хозяина, встречая его веселым щебетом. Счастлив был и он, слушая это радостное пение, представляя, что война кончится в следующем году, Красная армия погонит гадов от Ростова, как в 1918-м и вновь наступит светлая мирная жизнь. И вот тогда-то можно будет заводить семью, детей… Но такие приятные минуты выдавались все реже и реже…

За все время службы Игорю всего лишь несколько раз приходилось применять боевое оружие. И всякий раз его выстрелы уходили куда-то в темноту, в стены домов, в булыжник мостовых. Он стрелял второпях, набегу, вместе с товарищами задерживая преступников. Но близко, в упор, глядя в глаза врагу, стрелять не приходилось.

Может быть поэтому бой, который произошел 20-го ноября 1941-го недалеко от Лендворца стал для милиционера настоящим испытанием, моментом истины.

Рядом с паровозоремонтными мастерскими у трамвайных путей еще с ранней осени образовалась стихийная барахолка. Народ выменивал друг у друга керосин, продукты, мыло, одежду, обувь. Но к Игорю в этот день поступила информация от железнодорожников, что появились на толкучке и немецкие товары, а также одежда, явно снятая с убитых красноармейцев – шинели, ватники, шапки, измазанные кровью. Милиционер отправился на барахолку, чтобы задержать мародеров.

Еще на подходе к рынку Игорь услышал беспорядочную стрельбу. Стреляли откуда-то с западной части поселка. Он решил выяснить, что происходит и ускорил шаг в сторону выстрелов. В нескольких километрах от Лендворца шел настоящий бой. Несколько раз рванули гранаты, резали воздух и звуки автоматных очередей. Только выстрелы эти были из немецких автоматов. Игорь знал, что ППД и ППШ стреляют по-другому. Внезапно совсем рядом милиционер услышал шум приближающегося тяжелого мотоцикла. И через мгновение к нему навстречу действительно вывернул мотоцикл с коляской. За рулем его сидел боец в темно-зеленом кожаном плаще, на лице были большие мотоциклетные очки, а на голове немецкая каска. В люльке за пулеметом, в необычной пятнистой куртке и такой же каске… «Немцы!» – вспышкой пронеслось в голове у Игоря – «Откуда? Почему? Что делать?». Он на мгновение застыл в растерянности. Фашисты тоже остановились, не доехав шагов десять до милиционера. Они с интересом разглядывали Игоря, все-таки форма у него не была похожа на красноармейскую. Это вызвало явное любопытство вражеских солдат. Вокруг было много людей, и все замерли в ожидании того, что сейчас произойдет. Казалось, воздух и тот застыл… Секунды казались вечность, но решение было принято – «Хальт!» – вспоминая немецкие фразы, милиционер поднял левую руку, доставая правой рукой свой ТТ.– «Ханде хох», – все громче командным голосом призывал он к сдаче. Фашист, который был за рулем вдруг засмеялся и начал снимать очки с лица, силясь разглядеть удивительного смельчака. «Ханде хох, бросай оружие», – повторил Игорь, сделав еще несколько шагов к мотоциклу и направляя на фашистов пистолет. В этот момент тот, что сидел в люльке не целясь нажал на спусковой крючок своего пулемета. Кажется, сердце в груди Игоря остановилось, сжалось в этот момент… Но выстрелов из пулемета не последовало. Хваленое немецкое оружие дало сбой. Может патрон перекосило в патроннике, а может осечка… Он стрелял из своего ТТ как в тире. Первая пуля в пулеметчика, точно в глаз, вторая догнала первую, превратив лицо фашиста в кашу. Третий выстрел в грудь водителю, четвертый в голову. Остальные достались третьему фашисту, который успел выпрыгнуть из своего сиденья. Игорь машинально достал из кобуры и вставая в пистолет запасную обойму. У ног его в крови лежали тела трех врагов. Он не обратил внимания на причудливые судороги агонизирующих немцев. В его любимый город, в его дом пришла война…