Когда памятник заговорил

– Прими с миром душу раба твоего, Алексея, воинствовавшего за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь ему вечное упокоение, яко спасавшего грады и веси, и оградившего собой Отечество, и помилуй павшего на поле брани православного воина твоим милосердием…

После этих слов мне становилось действительно легко. Я становился не каменным, а будто улетал в воздух. Как в детстве, когда я с родителями ходил в парк Горького кататься на каруселях. Качели, лодочки, карусель с сиденьями на цепочках, чёртово колесо – всё стремилось в небо. И там, в небе, всегда было радостно, легко. И мама с папой были рядом. Мне кажется, батюшка знал, что после его молитвы стоять на посту значительно проще. И ещё я никак не мог понять, откуда он знал моё имя?

Несколько раз приезжали на кладбище мародёры. Два мужика на мотоцикле с коляской. Они появлялись поздним вечером, в сумерках. Появлялись не из села, а откуда-то со стороны Днепра. Тащили с кладбища старые чугунные металлические кресты, кованые ограды и прочие вещи из металла. Всякий раз они оценивающе глядели на меня, будто жалея, что нет во мне ничего металлического. Бессильно смотрел я им вслед, когда уезжали они по ночной дороге, нагрузив крестами и разобранными оградами прицеп и люльку своего мотоцикла. В руках не было даже автомата. Он стал крошиться от времени и окончательно рассыпался на заросшую бурьяном клумбу. Вслед за ППШ начинали крошиться и мои солдатские сапоги. Когда от них начали отваливаться большие куски гипса, я понял, что скоро меня не станет.

В ту последнюю весну воздух пах бедой. Там, в краю южнорусских степей, зарождалась буря. В степи сверкали грозы, и начинался пожар. Встревоженные птицы, возвращаясь из теплых краёв, предчувствуя беду, не строили гнёзд. Люди же, приезжавшие на кладбище, были как-то особенно взволнованы, неуверенны и испуганны. Их привычный мир словно начал ломаться. Вместе за этим миром рассыпался и я. За зиму мои солдатские сапоги окончательно раскрошились. Я держался на своём посту из последних сил. Без оружия и без обуви. Мне оставалось надеяться, что перед праздником Победы обо мне вспомнят и выдадут новые сапоги и автомат. А может и постамент поправят. Об этом я мечтал.

Накануне Дня Победы мне приснился сон. Лето 1941 года. Отец с мамой провожают меня на сборный пункт добровольцев Ростова. Вместе мы молча идём по утренним улицам моего родного ещё спящего города. Солнце только выглянуло из-за Дона. Первыми лучами оно осветило на уютные дворики между домами и одинокого дворника, метущего сквер. Свежий речной ветерок играл с зелёными листьями ростовских каштанов и кленов. Мы брели среди всей этой красоты, и совсем не верилось, что где-то идёт война. Что льется кровь, рвутся снаряды, и вражеские самолеты бомбят наши города. Так не спеша подошли мы к ипподрому. По выходным папа приводил меня сюда на скачки. Мы с ним любили смотреть на лошадей.

На ипподроме развернут сборный пункт. Здесь собирались те, кто добровольно решил отправится на фронт. Я увидел своих друзей из института. Они уже записывались у командира. Боясь опоздать, я спешил к ним. Мама не могла сдержать слёз. Отец как-то особенно крепко обнял меня, пытаясь что-то сказать, посоветовать, но так и не смог. Он был не в силах меня отпустить. Всё прижимал к себе сильными руками скульптора. Мне же казалось, что на нас все смотрят и смеются. От этого сделалось совсем неудобно. Я, вырывавшись из отцовских объятий, убежал к своим. Помахал напоследок рукой и крикнул:

– Ждите, скоро вернусь.

Даже сейчас помню этот день в мельчайших деталях. Белоснежный мамин платок, которым она вытирала слёзы. Отцовскую колючую щетину, пахнущую одеколоном. День, когда я видел их в последний раз.

Утром сон растаял, и наступил долгожданный Праздничный день. День Победы. Обычно, в это утро с рассветом приезжали из села с цветами. Приходили дети, на машинах привозили ветеранов. Но сколько я не глядел на дорогу, по ней не ехал никто.

Ближе к полудню появились они. На кладбище приехали те два мужика-мародёра на мотоцикле с коляской. С ними были еще несколько десятков таких же. На машинах с жёлто-голубыми и с новыми, неизвестными мне, чёрно-красными флагами. Из автомобилей со смехом доставали они ломы, кирки и верёвки. А затем направились прямо ко мне.

Они долго тянули меня верёвками, пытаясь сбросить с постамента. А когда поняли, что уходить с поста я не собираюсь, перестали смеяться. По очереди взбирались они на постамент и били меня ломами. От моего тела откалывались большие куски. Вначале одна рука. Затем другая. Рёбра с кусками пыльной гимнастёрки. Грудная клетка с остатками наград. Гипсовая кровь моя покрыла белым снегом всю землю вокруг. Куски гипсового мяса лежали под постаментом, где когда-то росли розы, и цвела сирень. Теперь это уже был не постамент, а эшафот, на котором меня казнили. Меня рвали на части так, будто я попал в плен к карателям. Это только кажется, что мы, памятники, ничего не чувствуем. Я чувствовал. Ненависть и злобу людей, убивавших меня ломами. Бессильную, тупую боль от каждого удара. Обиду от того, что никто не пришел защитить меня. И отчаяние. Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Когда я наконец упал на землю, моя голова отлетела под куст белой сирени. Тело же еще долго крушили ломами и киркой.

К лету сирень уже отцвела, и я хорошо видел, как к кладбищу из села подъезжают машины. Моя голова как раз глядела в ту сторону. По дороге ехал военный грузовик. За ним ещё несколько легковушек. Они остановились рядом с пустым постаментом. На нём теперь красовалась лишь надпись «Слава героям». Из военной машины достали закрытый гроб, накрытый жёлто-голубым знаменем. Поверх знамени положили каску, такую же, какая была на моей голове, и цветное фото. На фотографии улыбался совсем молодой парень, точь-в-точь похожий на меня. И по возрасту как раз мой ровесник. Рядом с гробом шли его мама и отец. Моего друга, сельского батюшки, с ними не было. Зато рядом с гробом бежали дети, которые махали флагами. Мальчик и девочка. Может это были брат и сестра погибшего. Проходя мимо кустов, взгляд матери неожиданно упал на меня. Наши взгляды пересеклись на мгновение.

– Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – закричала она и упала передо мной на колени.

Мать увидела в кустах оторванную голову своего сына. Другие, шедшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она всё кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять ее под руки и увести куда-то в сторону. Но те, кто шли с ней в чёрных косынках, продолжали смотреть на меня глазами, полными горя и слёз.

Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Но сделать ничего не мог. У меня не было ни оружия, ни рук, ни ног. Одна лишь гипсовая голова, которая видит сны. Которая видит большую войну и видит, как гибнут на ней все, все мы. И не останется никого. Только старое кладбище. Только голова от разбитого памятника в кустах сирени, к которой приходят матери в чёрном. Всё больше и больше.

Мы поедем с тобой на море

Памяти моей тети Веры Ткачевой

– А знаете, здесь совсем рядом есть море? – это воспитатель тетя Галя, видно решила поднять наше настроение за завтраком – и море это тёплое, не глубокое, даже осенью купаться можно, хотите поехать на море прямо сейчас?

– Да-да-да! – дружно закричали мы и застучали ложками по опустевшим мискам.

Манной каши сегодня положили совсем чуть-чуть и хлеба дали лишь по крошечному кусочку. Не то что в нашем старом Доме ребёнка в Черкассах. Но тогда не было войны, а сейчас… А сейчас мы отправляемся на море, это же моя самая большая мечта.

– А как же мы будем в нём плавать? – глупая Олька Захарчук принялась за своё вечное нытьё, – Я, например, даже есть сама не умею, у меня не получится в море купаться, а мне хочется.

– А у меня так вообще ножек нет! – подхватил малой Вовка и жалобно посмотрел на тётю Галю.

«Ну сейчас начнётся», – подумал я и не выдержал:

– И у меня, Вовочка, тоже ног нет, так что теперь, мне из-за этого на море не ехать?

Я много чего ещё хотел им сказать, но Галина Тарасовна меня перебила и, повысив голос, сказала:

– Воспитатели помогут каждому из вас поплавать и покупаться в море, я обещаю. А погреться и позагорать на тёплом песке вы и без нас сможете, – успокоила она всех, – но для этого мы не должны терять время и побыстрее собраться, немцы вот-вот пришлют грузовики, чтобы помочь нам добраться в санаторий на море.

Она хотела ещё что-то сказать, но задумалась и промолчала. Я же, глядя на неё, вспомнил, что раньше воспитателей у нас было много, а теперь лишь тётя Галя, нянечка да Зинаида Васильевна. Никого больше не осталось.

Собирать мне особо нечего. Большая часть моих вещей, игрушек, книжек осталась на Украине, в нашем старом доме в Черкассах. Всё, что было, я быстренько уложил в свой старый рюкзак. Рюкзак мне ещё папа подарил, когда я совсем маленький был, мы тогда в походы вместе ходили. А потом в Киеве мы с папой под трамвай попали. Он погиб, меня из-под колес выталкивая, а я без ног остался. Жалко папу, лётчиком был, меня на самолёте покатать обещал и море показать. С тех пор только о море и мечтаю.

В комнате я теперь жил один. Ещё месяц назад нас было четверо. А как немцы пришли, мои друзья из комнаты стали исчезать. Вначале Ваня пропал, ему всего 8 лет было, парализованный. Тётя Галя сказала, что его родня на хутор забрала. Он местный был, откуда-то из-под Ростова. Затем исчез Давид, прямо под вечер. За ним наш сторож с двумя мужиками в белых повязках пришли. Сказали, что переводят его в другую больницу. А пару недель назад и Семёна забрали. У него не было рук, и мы с ним смеялись, что вместе мы как один нормальный человек. Он вообще весёлый был, песни пел и анекдоты про Гитлера выдумывал. Всех нас смешил. Его и других ребят немцы на чёрном автобусе увезли в Ростов. А для меня места там не хватило. Жалко, конечно, и скучно теперь без Сёмы и других мальчишек. И как-то все быстро получилось, что Семён даже вещи свои не собрал. Так до сих пор и лежат в комнате. Тётя Галя сказала, что потом передаст. А я Сёме письмо написал и попросил, чтобы его вместе с вещами отправили.

«Друг мой Сёма. Очень скучно мне здесь одному без тебя. Надеюсь, что немцы вас не обижали, а довезли в Ростов хорошо. Кушать нам по-прежнему дают мало, а учёба уже началась. Помнишь, я тебе говорил, что, когда война закончится, я стану инженером, чтобы сконструировать новые руки и ноги для тех, у кого их нет. И тогда ты сможешь писать мне письма, играть на баяне, а я бегать и играть в футбол. Но это, когда немцев прогонят. А пока я просто черчу протезы и рассчитываю их крепления. Сёма, не забывай меня, не скучай и знай, что скоро мы обязательно встретимся. Жалко, что мне не хватило места в вашей машине, сейчас бы были вместе.

друг Андрей Большаков».

Лежит письмо на его пустой кровати и ждёт отправки. Надо бы и про море ещё ему написать, чтобы знал, где мы будем скоро.

А из моих друзей только Настя здесь осталась. Мы с ней ещё с Черкасс не разлей вода, прямо как брат с сестрой. Она одна меня понимает и жалеет, а я её. Насте уже 12 лет исполнилось и иногда она напоминает мне маму. Как же мне её всё-таки не хватает. До слёз! Как она там одна сейчас в Киеве?

Только подумал о Насте, а она тут как тут. Постучалась в дверь и заехала на своей коляске прямо в комнату. Она у неё хорошая, не скрипит совсем и легко управляется, не то, что у меня. Раньше и я на такой ездил, но по дороге из Черкасс, при эвакуации, её уронили и сломали. Но здесь, в Новочеркасске, когда нас сюда привезли, нашли мне новую. Хоть тяжёлая и скрипучая, но ездить можно.

А Настя всеми мыслями уже на море. Как все девчонки, любит она помечтать всё-таки. Вся в фантазиях, как мы там жить будем и играть на песчаном берегу, и рыбу есть на обед досыта.

– В море же много рыбы? – спрашивает Настя у меня и тут же продолжает, не дав ответить, – А ещё я читала у Жюля Верна, что в море живут всякие хищники, акулы, да осьминоги. А ещё огромные киты. Интересно, получится нам их увидеть?

– Не знаю, живёт ли кит в Азовском море, но дельфинов, наверное, увидим – ответил я и представил, как мы с Настей сидим на теплом песке и смотрим на выпрыгивающих из воды весёлых дельфинов. Над нами кружат крикливые чайки, а вдалеке плывёт белый теплоход. И когда-нибудь он увезёт нас с Настей путешествовать. И моя мама будет рядом…

– Собрались, родненькие мои? Машины уже приехали, – тётя Галя прошла по коридору, подгоняя всех нас. Но мы все уже давно были собраны, только ждали воспитателей, чтобы помогли добраться до машин.

У огромных грязно-серых военных грузовиков курили свои вонючие сигареты немцы. Чуть в стороне от них стояли эти, с белыми повязками, которые забрали Давида тем вечером. Они смотрели на нас и смеялись. А над калеками смеяться нехорошо, это все советские люди знают.

– Ну ничего, – решил я, – когда Красная Армия вернётся, посмотрим, как вы посмеетесь.

– Андрюшка, а почему наша тётя Галя плачет, немцы её обидели? – Настя, которая сидела сейчас на коляске рядом со мной, обратила внимание на слёзы, которые блестели в глазах воспитательницы.

– Думаю, она за нас переживает. Помнишь, когда в эвакуацию уезжали, у неё тоже слёзы текли, – успокоил я Настю и покатил свою коляску к тёте Гале, чтобы её успокоить. В этот момент к ней подошла наша старенькая нянечка Надежда Николаевна и вместе они принялись рассаживать всех в грузовики. В ближнюю машину вначале усадили наших малышей. Те радовались, пищали от удовольствия и предвкушения интересной поездки на море. Ещё бы, такое приключение! Улыбался даже малой Вовчик. Когда мужик с белой повязкой взял его на руки и понёс в грузовик, Вова даже спросил у него:

– А ты на море с нами поедешь или здесь останешься?

Что тот ответил, я не расслышал, так как настала наша очередь грузиться. Тётя Галя обняла нашу нянечку, которая с Зинаидой Васильевной сели в кузов к малышам. Нас также сажали в машину белоповязочники. Хорошо они, а не немцы. Не хотелось бы мне, советскому пионеру, чтобы немец, у которого «руки по локоть в крови» нёс меня. Пусть уж лучше эти…

Галстук я, кстати, хранил в потайном кармане рюкзака вместе с фотографиями мамы и папы.

– Не боись, хлопец, всё будет гарно – говорил мне здоровенный бугай, который нёс меня. От него пахло водкой и махоркой, а меня подмывало спросить, чего же мне бояться, но с ним совсем не хотелось говорить. Пьяный предатель, какой может быть с ним разговор?

Тётя Галя тоже поехала с нами, как и наш доктор Нестор Львович, которого я лично очень любил. Я даже рассказал по большому секрету нашему доктору о своих планах изобрести протезы для инвалидов и показал ему свои чертежи. Нестор Львович очень хвалил меня и говорил, что мне нужно поступать в институт. Правда в какой – не сказал. Ну ничего, на море расскажет, – решил я и посмотрел на нашего доктора. Нестор Львович сидел на скамейке почти с краю в кузове грузовика в своей сильно заношенной шляпе. Глаза его были закрыты, а губы бледные, тонкие слегка дрожали. Если б я его хорошо не знал, то решил, что нашему врачу страшно.

Мы ехали по городу, и я посмотрел сквозь порванный брезент, желая увидеть что-то интересное. Мне повезло. Я увидел место, где мы все уже однажды были. Иногда нас вывозил на деревянной телеге в город сторож дед Саша. А в тот день он привёз меня, Настю и кого-то ещё из малышей к огромной каменной церкви. Только давным-давно в Киеве я видел такие. Купола, достающие до неба, стены, как раскинутые в разные стороны крылья волшебной птицы.

Я хорошо запомнил тогда, как Настя вдруг спросила у нашего сторожа:

– Дед Саша, скажи, а бог есть?

И тот совершенно серьёзно ответил:

– Конечно, есть, но только для того, кто в него верит.

И тогда Настя сказала ему:

– А если я буду в него верить, он исполнит моё желание?

– Конечно, исполнит, Настенька, – пристально посмотрев на неё, пообещал сторож, – нужно только его как следует попросить, помолиться.

Тогда Настя удивила меня ещё сильнее. Она попросила деда Сашу отнести ее на руках в эту церковь, чтобы там помолиться. И сторож отнёс. По правде, и мне хотелось посмотреть, что там внутри. Но дед Саша отнёс только её. Они зашли внутрь. А мы сидели на каменной невысокой ограде и смотрели, как из дверей церкви выносят мешки, какие-то ящики, доски и сено. Ведь там теперь был склад.

Но, как рассказала нам потом Настя, там, внутри, на стенах, как живые, были нарисованы святые и ангелы, а наверху под куполом на неё взглянул сам Иисус и долго глядел на неё так по-доброму, словно это был её родной папа. Она попросила бога, чтобы научил её ходить.

Сейчас, когда мы вновь проезжали мимо церкви, я задумался о том, что бы я тогда попросил у бога. Может, поездку на море?

Солнышко через дырки в брезенте нашего грузовика пробиралось в тёмный кузов. Солнечные зайчики то и дело прыгали то на одного из нас, то на другого. Вот они на Настиных русых косах, прыг-спустились ниже, на глаза. Настя улыбнулась, зажмурилась, а зайчики уже перебежали на рыжую Наталку, а от неё на тётю Галю, которая то и дело вытирала платком глаза. Когда зайчики принялись носиться по конопатому лицу Ольки Захарчук, все стали смеяться. А потом Настя запела свою любимую песню, а мы подхватили:

«Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля. Капитан, капитан, подтянитесь! Только смелым покоряются моря!».

От наших веселых песен даже Нестор Львович заулыбался, а тётя Галя, хоть и не пела с нами как обычно, но всякий раз хвалила нас и просила спеть ещё. Только белоповязочники, сидевшие у выхода, хмуро курили самокрутки, недовольно глядя на нас. Но мы пели и не обращали на них никакого внимания.

Неожиданно грузовик выехал на совсем уж неровную дорогу, поехал по пахоте, а затем и вовсе остановился. Неужели приехали? Нежели море было так близко от нашего дома? – вопросы сыпались на нашу воспитательницу со всех сторон. Один из наших сопровождающих вылез из кузова и открыл борт грузовика.

Яркий солнечный свет разорвал темень нашей машины. И вдруг где-то там, за этим ослепляющим светом я увидел, что-то прекрасное, ярко синее.

– Море-море! – в восторге крикнул я.

Все, кто были в кузове, наперебой стали орать: «Где? Где море?».

На шум из кабины выпрыгнул немец-водитель, с ним офицер и ещё один с автоматом. Немец, не знавший нашего языка, начал кричать и ругаться, чтобы мы замолчали, и даже направил на нас автомат. Уже потом, когда немец тащил меня из машины, а этот с белой повязкой посадил на свежевыкопанную кучу земли, я понял, что ошибся… Это небо, бездонное, голубое, заглянувшее в наш грузовик, показалось мне долгожданным морем.

А сейчас мы все сидели на тяжёлой и чёрной куче земли у глубокого рва и смотрели, как из кузова машины выбрасывают наши коляски и вещи. Вот от одной коляски отлетело колесо и покатилось по полю. Вот маленький чемоданчик какой-то девочки раскрылся и из него высыпались вещи: носочки, трусики и красное платьице.

«Всё это больше нам не понадобится» – вдруг понял я.

Шляпа Нестора Львовича лежала на траве, а он сидел рядом со мной, обхватив седую голову руками. Тётя Галя обняла Олю и Наталку, и вместе они беззвучно плакали, глядя куда-то под ноги, боясь поднять голову. Я же смотрел на немецких солдат и белоповязочников, которые выпрыгивали со своим оружием из только что подъехавшего грузовика и с улыбками и любопытством таращились на нас.

Лишь Настя не обращала никакого внимания на солдат. Она играла с маленькими козлятами. Когда нас выгрузили у рва, здесь, на траве, пасла козу девочка. Маленькая, лет десяти, с соседнего хутора Мишкин. Она так нам сказала. И ещё сказала, что ее имя Настя. Всем было не до этой девочки с её козой и козлятами. А моя Настя, как только села на землю, сразу, с Настей из Мишкина разговорилась. Как будто сестрёнку нашла. будто они сестрёнки.

– Настя, послушай меня, – шёпотом сказал я ей, – помнишь ты просила бога о том, чтобы научил тебя ходить?

Она кивнула, конечно, помнила, как о таком забудешь.

– Так вот, попроси бога об этом ещё раз, прямо сейчас, только проси очень сильно.

Я сделал вдох и посмотрел на нее. Она слушала меня и всё понимала.

– Настя, у тебя есть ноги и тебе просто нужно сейчас встать и пойти отсюда с козлятами и своей подружкой. Идти на хутор и не оглядываться.

Настя закрыла глаза. Я видел, как её тоненькие кукольные губки что-то шептали, а пальцы, лежащие на коленях, дрожали. Закрыл глаза и я, решив попросить у бога за Настю. Непонятно сколько прошло времени, но, когда мои глаза открылись, я увидел, как она вместе с козами и девочкой-пастушкой идут в сторону хутора, видневшегося неподалёку в осенней степи. Внутри у меня вдруг стало так тепло – словно у большой печки в доме у бабушки.

И тогда я запел.

«А ну-ка, песню нам пропой весёлый ветер…»

Неожиданно песню подхватил наш доктор, сидевший рядом: «Весёлый ветер, моря и горы ты обшарил всё на свете…».

«…И все на свете песенки слыхал», – продолжила своим красивым голосом тётя Галя.

«Спой нам, ветер, про чащи лесные про звериный запутанный след…» И вскоре уже пели все.

Налетевший откуда не возьмись ветер брызнул в лицо чем-то солёным. Может, это и был ветер с моря, который принёс капельки морской воды. А может, это были слёзы. Но этого я так и не понял, потому что потом меня убили.

Акт Чрезвычайной Государственной комиссии

от 25.03.1943

17 октября 1942 в период оккупации немцами г. Новочеркасск дети из Интерната увечного ребенка, в возрасте 6-12 лет, которые были эвакуированы из г. Черкассы Киевской области, были расстреляны.

До этого, 6 октября 1942 года были расстреляны и 95 пациентов Новочеркасской психиатрической больницы.

Захоронение всех уничтоженных в ходе чисток Новочеркасска от «лишних людей» в октябре 1942 года было обнаружено в противотанковом рву у х.Малый Мишкин поисковиками Объединения «Миус-Фронт» в 2024 году.

Последний полёт Мефистофеля

Сразу после войны, лето 1942-го ростовчане назовут чёрным. Но начиналось оно золотом волшебных июньских рассветов. Солнечные лучи щекотали, будили Ростов-папу. Казалось, просыпаясь после весёлой ночи, он выпивал кружечку ледяного «Жигулёвского» и начинал жить своей южной неторопливой жизнью. Улыбаясь и щурясь на летнее солнце, глядел Ростов, как в уютных скверах кормят бабушки-сплетницы ворчливых голубей, как малышня играет в прогретых солнцем песочницах, как ленивые уличные коты дрыхнут днями напролёт в тёплой пыли, как деловито автомобили, трамваи, автобусы снуют по широким проспектам, наполняя их гудками, звоном и скрипом тормозов.

В то лето школьников отпустили на каникулы пораньше. Многие ростовчане готовились уйти в отпуск, мечтая о море. А были и те, кто, собрав чемоданы и рюкзаки, уже укатили на поезде или просто на попутке из душного города на природу, в станицу или на хутор, к речной прохладе. Некоторым и вовсе посчастливилось добраться до Кавказа, найдя там покой и горную свежесть. Те же, кто остался в Ростове, с нетерпением ждали дождя. Его не было с ранней весны. Жара же стояла страшная. Настоящее пекло. Тень от клёнов, тополей и каштанов, высаженных вдоль центральных улиц, не спасала. Взяв в одном из зелёных киосков «Пиво-Воды» стаканчик газированного лимонада, смотрели ростовчане с надеждой на небо. Там, в безоблачной синеве, рассчитывали они разгадать хотя бы крошечную тучку, способную привести в город летнюю грозу или хотя бы закрыть ненадолго жгучее светило.

В тот памятный летний день всё было точно также. И трамваи с машинами, и старушки с голубями, и малыши в песочнице. Только прибавился легкий гул, доносившийся откуда-то сверху.

– Неужели приближается гроза? – думали ростовчане, поднимая головы вверх. Но это была не гроза.

Они летели стальной смертоносной стаей. Их серые крылья с крестами закрыли солнце. Десятки вражеских самолётов хищными птицами напали на мирный город. Большие сыпали бомбами. Те со свистом падали на тенистые скверы, песочницы, больницы. Самолёты поменьше прикрывали бомбовозы, кругами носясь в небе. Волна взрывов ужаса, криков боли, отчаяния, огня и смерти разом накрыла Ростов. Внезапно из стаи убийц вырвался один и резко, опустив клюв вниз, с воем пошёл на снижение. Казалось, он вот-вот врежется в землю. Но странный самолёт сбросил на грузовую станцию «Ростов-гора» тяжёлую бомбу, а затем выровнялся и, едва не задев крыши одноэтажных бараков Рабочего городка, с ревом понесся к проспекту имени Будённого. Вражеская машина неслась в ущелье между высокими домами проспекта, почти касаясь трамвайных проводов. Пилот рвал огнём своих пулемётов всё живое, что попадалось на его пути. Затем резко сделав дугу над Доном, продолжил охоту и на проспекте Ворошилова. Он расстреливал по пути машины, трамваи и даже газетные киоски. Стрелял пока не закончились патроны. Летал, оставляя за собой боль, смерть и страх. В конце проспекта самолёт с рёвом метнулся вверх и присоединился к своей стае, улетающей на запад.