Когда памятник заговорил

Танкисты твердо решили не сдаваться. Пугая, немцы несколько раз выстрелили в их обездвиженный танк из легкой 37-мм пушки. Оглушенный экипаж Т-34 так и не покинул свою машину. «No passaran!» (они не пройдут) – вертелся в голове у Юдина девиз республиканцев времен войны в Испании. «Они не пройдут!» Тогда полицаи из местных решили поджечь танк и выкурить экипаж дымом от горящих покрышек и ветоши. Запалив костер, предатели в белых повязках собрались в ожидании того, что скоро откроются башенные люки и подняв руки сдадутся танкисты …Вдруг раздалась песня. Где-то внутри танка, хриплыми голосами, срываясь на кашель, пели «Это есть наш последний и решительный бой!» Пели гимн страны сражающейся с фашизмом, пели песню непобежденных. На мгновение возле танка воцарилась тишина. Шел небольшой снег, лишь ветер печально свистел у переезда близ села Покровское. И слышались приглушенные толщей танковой брони слова Интернационала: «Мы наш, мы новый мир построим!» И после этого прогремел взрыв. Танкисты взорвали свой оставшийся боекомплект. Башня их танка отлетела в сторону и из корпуса вырвался яркий столб пламени. Взрыв разметал и полицаев, собравшихся возле танка. И только немецкие пехотинцы, из числа гренадеров дивизии СС, молча отвернулись от едкого сладковатого дыма поднявшегося из кабины Т-34. Их командир, встречавший русских еще в Испании, уже видел такое. Уже видел, как умеют сражаться и умирать русские солдаты.

А Герой Советского Союза Михаил Юдин до сих пор считается пропавшим без вести в бою на Миус Фронте. Могила отважных танкистов его экипажа ещё не найдена. Башня же их танка, отлетевшая после взрыва боекомплекта, долгое время ржавела в зарослях терновника недалеко от переезда, пока в 90-х не была увезена на металлолом.

Ангел с медицинской сумкой

Людмила Родионова

В войне побеждают люди. Не танки, самолеты, корабли, системы артогня или идеология, а люди, простые люди. В их руках, закопченных, покрытых грязью, – судьба Победы.

Когда англичане спросили, как мы смогли выиграть у самой сильной армии мира, я, не задумываясь, ответил: «У нас была Людмила Родионова – девушка, которой вы, британцы, восхищаясь, вручили почетную медаль «Флоренс Найтингейл». И рассказал бывшим союзникам удивительную историю актрисы театра, победившей смерть.

Казалось, снайперы из лесополосы простреливают каждый метр обороны полка. Полоса одиночных окопчиков у деревни Николаевка – вот и вся оборона. Но именно на этом рубеже бойцы 75-го стрелкового полка 31-й Сталинградской дивизии отбили уже три атаки эсесовцев. Много погибших, еще больше раненных среди защитников Ростова. Но танки не прошли, почти десяток догорает вблизи позиций.

Особенно тяжело было смотреть Людмиле на тех, кто буквально вчера шутил с ней, пытался неумело ухаживать, дарил цветы. А теперь ее вчерашние ухажеры лежат обезображенные пулями и осколками. Но вот кто-то еле поднял руку из одиночки и застонал. «Видимо, был без сознания и сейчас пришел в себя», – подумалось Людмиле. Но снайперы…

Не чувствуя ни рук, ни ног, ни земли под собой, сантиметр за сантиметром приближалась Люда к окопчику с ранеными. Два раза рядом с ее лицом в землю впивалась пуля немецкого стрелка. И оба раза промахнулся снайпер, видевший в свою «цейсовскую» оптику большой красный крест на медицинской сумке. Но вот наконец и одиночка с раненым. Нет, она не знает этого сержанта. Высокий, светловолосый боец лежал на спине и улыбался. Улыбался такой чистой и светлой улыбкой, будто увидел ангела. Лицо его было все в запекшейся крови. Из ушей и рта сочились темно-красные струйки. Людмиле хотелось сказать ему хорошие, добрые слова, чтобы хоть как-то облегчить ту адскую боль, которую испытывал боец. Но не было слов, от усталости трудно было сказать слово, да и не услышит сержант…

«Какой это по счету с сегодняшнего утра?» – мелькнула мысль в голове у Людмилы. С утра вместе с санинструктором Родионовой в полосе обороны полка работало еще пять девочек-медсестер. После первой атаки фрицев они вместе вытаскивали в расположение медсанроты первых раненых. Теперь Людмила осталась одна: двух подружек Таню и Риту вместе с конюхом дядей Колей разорвало снарядом, когда они на своей телеге перевозили раненых ребят. Разорвало вместе с ранеными и гнедой кобылой. Никого не осталось. Все погибли от снаряда, пущенного прицельно из немецкого танка.

Еще трех медсестричек расстреляли на поле фашистские снайперы. Прострелят красноармейцу ногу или попадут пулей в живот, он кричит от неимоверной боли, зовет санинструктора, А немец только этого и ждет. Ползет сестричка, последние метры остались. Вот в этот момент делает фашист свои роковые два выстрела. Один в голову раненому – добить, другой – в голову девочке-санинструктору. Развлекается так, будто на охоте.

Так и осталась Люда одна. «Но я справлюсь, я сильная», – твердила она себе.

Вот, наконец, и санчасть. В большом каменном доме на окраине Николаевки. Хорошо, легкораненые последние сто метров помогли дотащить сержанта и уложить его у забора. Рядом – умершие в окровавленной одежде, те, кого спасти не удалось.

«Это твой сорок пятый сегодня», – словно отвечая на вопрос Людмилы, сказал фельдшер, протягивая ей глиняный кувшин с колодезной водой. «Необычная здесь вода, солоноватая, будто с кровью», – жадно глотая воду, думала медсестра, прислонившись к стене дома.

Вдруг вдалеке грянул взрыв, потом еще один и еще. Немцы пошли в атаку. Поползли черными тенями на Николаевку танки, осторожно кралась за ними фашистская пехота. Раненые зашевелились: смогут ли сейчас остановить врага их боевые товарищи, не дрогнут ли, хватит ли гранат и патронов? Комиссар роты протянул Людмиле свой наган: «Застрели меня, сестричка, если прорвутся сюда. Не дай попасть в плен, не выдержу я этого позора», – говорил он тихо, прерывисто, словно в бреду.

А на поле уже вовсю гудел бой. Полк пропустил танки через свои позиции и теперь почти в упор расстреливал немецкую пехоту, бросая бутылки с зажигательной смесью в моторные отсеки танков. На флангах из укрытий били наши маленькие сорокопятки. Но вражеские танки не стояли на месте. Один на полном ходу налетел на наш артиллерийский расчет, ломая щит, ствол, лафет противотанкового орудия, расстреливая из пулемета бойцов. Другой, прорываясь к деревне, крутился на неглубоких одиночных окопчиках, смешивая навечно с ростовской землей тела ее защитников, ломая кости, наматывая кишки на звенья гусеницы…

А третий – небольшой, но необычайно шустрый, как показалось Людмиле, маневренный танк, не задерживаясь на одиночках, прямиком катил в Николаевку. Казалось, его ствол целится в самый центр дома, в котором находился медпункт. Уже хорошо слышен лязг гусениц, отлично виден крест на лобовой броне танка и черное дуло пулемета, и смотровые щели…

«Эх, сюда бы пушку Антропова, – мелькнуло в голове у Люды. – Но он со своим расчетом сейчас где-то на окраине деревни. Только выстрелы его орудия слышны». Людмила не знала, что в этот момент наводчик Антропов один, рядом с трупами ребят из его расчета, весь в крови, снаряд за снарядом посылает по немецким машинам с пехотой. Именно эти машины прорвались с фланга к Николаевке, имея в своих кузовах больше роты эсесовцев. Но на их пути встала маленькая сорокопятка, которая почти в упор шрапнелью расстреливала вражеский десант. Людмила не могла знать, что Николаевка отрезана от основных частей 31-й дивизии, и батальоны полка дерутся без связи с остальными силами, практически в окружении.

Видя полные отчаяния и обиды глаза раненых, которые, как и она, наблюдали приближение танка, Люда все сильнее сжимала в вспотевшей руке наган комиссара. Что они могли сделать – раненые, безоружные… Еще пара минут – и ворвется стальная махина во двор медсанбата, станет давить, наматывать на гусеницы плоть, дробить металлом кости тех, кто лежит сейчас здесь, в этом садике возле дома.

Вот уже треснули ворота, калитка под напором черно-серого металла – и пушка показалась во дворе. Тогда шагнула санинструктор 75-го полка 31-й дивизии Людмила Родионова навстречу вражеской броне, навстречу своему бессмертию.

Танк медленно вползал во двор, и Люда, подойдя к нему вплотную, достала револьвер. Два выстрела она сделала прямо в смотровую щель, прямо в голубые глаза механика-водителя. Танк дернулся и замер. Девушка вскочила на броню и стала карабкаться на башню. В этот момент в башне открылся люк, и из него показалась голова в черной пилотке. Еще два выстрела в голову второго танкиста достигли цели. Тело его провалилось куда-то внутрь, в глубины танка. Люк остался открытым. Медсестричка взлетев на башню, стреляла, выпуская пулю за пулей, вглубь танка. Стреляла, пока не кончились патроны.

Раненые оторопели: маленькая девочка Люда Родионова смогла револьвером остановить, расстрелять немецкий танк. Практически голыми руками уничтожить машину, которая победным маршем прошла всю Европу. Никто не увидел, как из-за посадки показалась башня другого неприятельского танка. Прозвучала долгая пулеметная очередь. Казалось, немцы из второго танка выпустили в Люду всю ленту своего «МГ»…

Она скатилась с башни танка, оставляя на его броне кровавый след. Ее пальцы разжались, выпустили уже пустой наган, но сердце продолжало биться – сегодня она смогла остановить врага! Фельдшер подхватил Люду, ее тело – легкое, почти невесомое, словно тело ангела…

Сразу на операционный стол! Врач не слышал, как в Николаевку пришла подмога резерва командира дивизии. Он не слышал, как словно срубленная голова, отлетела башня второго танка. Того танка, который безжалостно расстрелял Люду. Фельдшер пулю за пулей доставал из тела отважной медсестры. «Она должна жить!» – повторял он три слова. Она выжила и вынесла на своих плечах еще сотни раненных, спасая их жизни. Люду расстреливали немцы, захватив в плен под Сталинградом, но она вновь чудом осталась жива. Дойдя до Берлина, санинструктор Родионова была тяжело ранена семь раз. Но после каждого ранения возвращалась в строй, чтобы дарить жизнь раненным солдатам.

…

Известная театральная актриса Людмила Антоновна Родионова, уйдя на фронт добровольцем в сентябре 1941-го, больше никогда не вернулась на сцену своего родного Мариупольского драматического. Не сложилось с семьей и детьми… Война отняла у нее все, что украшает жизнь женщины, наполняет ее жизнь смыслом. Осталась только сама жизнь и воспоминания. Воспоминания, от которых Людмила в ужасе просыпалась каждую ночь и после не могла заснуть. Воспоминания, от которых в одну из таких страшных ночей остановилось большое сердце санинструктора Людмилы Родионовой.

Алкоголичка

Народ на Нахаловке живет простой. Ничего в голове не держится, сразу на язык попадает. Если уж что в человеке приметят чудное, сразу обсудят, да еще и прозвищем наградят.

Алкоголичкой её прозвали не просто так. Вечно опухшее лицо, красные слезящиеся глаза, трясущиеся, тонкие как жерди, руки, седые патлы нечесанных волос. И вечно пьяный муж, которого то и дело видели то спящим у забора, то лежащим прямо на скамейке в сквере. Но её мужа не обзывали и не трогали. Даже участковый всегда проявлял к нему уважение и обращался на Вы. Всё-таки фронтовик, танкист, орденоносец, хоть и с обожженным лицом, на которое даже смотреть было страшно. Ни носа, ни бровей, ни губ на этом лице не было. Съел огонь.

А ещё соседи поговаривали, что единственный сын алкоголички, студент, добровольно записавшийся в Ростовский Полк Народного Ополчения, пропал без вести, в летних боях. И вроде ясно ей было давно, что сын не вернется, он не ранен, не в плену, а сгинул, вроде и не было его никогда на свете. И не получает за него Алкоголичка денег от государства, как за погибшего на войне, подобно другим матерям. Не получает также ни уважения, ни сострадания.

По выходным ее видели у церкви на старом базаре. Но что она делала там – никто не знал. То ли попрошайничала, то ли молилась. А может и то и другое разом. Но всем в то время было ясно, что человек в здравом уме в церковь ходить не станет. Да и не приветствовалось такое в советской стране. Вот и шептались, что вдобавок ко всему, у Алкоголички не все в порядке с головой. Обходили ее стороной, не здоровались даже. Разве что пожилые обитатели Нахаловки, да и то из жалости.

– Здравствуй, Надежда, как жива-здорова? – скажут ей изредка и вздохнут украдкой.

Но кроме нескольких нахаловских старожилов имя Алкоголички никто и не знал. Так и жила она как уличная дворняга, имея только стыдную кличку.

Шло время. Все дальше из памяти уплывала страшная война, забывалось всё связанное с ней, заросли травой даже братские могилы тех, кто погиб в бою на улицах Ростова. Зато появились новые дома, новые районы, новые красивые машины стали ездить по широким проспектам. Преображалась и Нахаловка. Положили и здесь новые дороги, повесили фонари, пустили трамвай. Почти исчезли старые обитатели поселка. Умерли от ран фронтовики, отвезли на кладбище бабушек, которые помнили еще царя и революцию. Только Алкоголичка никуда не исчезла. По-прежнему бродила она в стоптанных грязных калошах, шаркая ими по свежему асфальту. Казалось, Алкоголичка совсем не меняется. Те же седые всклоченные волосы, которые трепал степной разбойник-ветер, те же глаза цвета реки Темерник, вечно глядящие в никуда. Но однажды теплым апрельским днем все изменилось. Обитатели Нахаловки узнали историю Алкоголички.

Солнечным весенним утром на улице поселка появилась новая дорогая машина. Бежевого цвета «Победа» сразу бросилась в глаза нахаловцам. За рулем сидел молодой крепкий водитель в светлой хорошо выглаженной рубахе. Помимо него в салоне были трое. Солидный мужчина в возрасте, в пиджаке и галстуке, и женщина его лет в строгом платье модного кремового цвета. Они разместились на заднем сиденье и с любопытством разглядывали поселок из окна. Пассажир же, сидевший спереди, в дорогом костюме, так же при галстуке и в шляпе, лет сорока, с простым улыбчивым лицом, то и дело выходил из машины и стучал то в один, то в другой дом. Он спрашивал, где живет какая-то Надежда Евгеньевна, описывал её, но безрезультатно. Хотели уже бежать за участковым, чтобы прояснить ситуацию. Но тут «Победа» остановилась у маленького домика Алкоголички. Калитки у дома уже не было, она давно лежала на земле и поросла травой. Незнакомец, казалось, не обратил на это никакого внимания и побежал к двери домика, как будто увидел что-то невероятно знакомое ему и дорогое. Дверь в дом была заперта, и мужчина в нетерпении затарабанил по ней кулаком. Ему долго не открывали, и незнакомцу даже стало казаться, что внутри никого нет. Но неожиданно скрипнула старая дверь и на пороге появилась едва державшаяся на ногах Алкоголичка. Соседи, с любопытством наблюдавшие за происходящим, не поверили своим глазам. Незнакомец в галстуке молча обнял Алкоголичку, прижав её маленькую, жалкую к своей груди, да так сильно, что шляпа слетела с его головы и упала на пыльное крыльцо. Из машины тем временем вышли мужчина с женщиной и с заметным волнением подошли к дому. Мужчина в возрасте также обнял Алкоголичку и погладил её седые волосы. Его спутница не в состоянии сдержать слезы, плакала и целовала обе руки Алкоголички, а затем и её саму.