Когда памятник заговорил

Когда немцы скрылись из виду, растаяли в воздухе как адский мираж, над Ростовом повисла мёртвая тишина. Горели дома, дымились груды оплавленного кирпича, бывшие когда-то магазинами, больницами, кинотеатрами. А на улицах лежали десятки разорванных окровавленных тел. Особенно много было погибших на Будённовском и Ворошиловском. Там, где охотился немецкий хищник. Те немногие ростовчане, кто наблюдал этот налёт и кому посчастливилось уцелеть, с ужасом вспоминали самолёт-убийцу.

«Чёрный, как ночь, огромный, под крыльями приделаны лапы, а в них висят бомбы» – рассказывали одни. Другие их дополняли: «На крыльях нарисованы свастики, черепа, а на боку намалёван хохочущий красный чёрт».

– Сам ты чёрт, – принялись спорить очевидцы, – это Мефистофель – немецкий дьявол из Гете. И вовсе самолёт не чёрный, а серый. Зовется «штука» или лаптёжник – я у красноармейцев выспросил.

Так спорили ростовчане на Старом базаре и в очередях, сходясь в одном – самолёт с красным чёртом на борту был не обычным немецким самолётом.

А вскоре он появился вновь. Словно возник из ниоткуда. Штурмовик с Мефистофелем на боку, вынырнув со стороны Дона, расстрелял огнём пулемётов очередь за молоком на улице Энгельса. В ней стояли мамы с грудными детками в колясках. Десятки разбитых окровавленных детских колясок, обезображенных тел, лежали у сгоревшего магазина детского питания.

Через день «лаптёжник» с красным чёртом заявился вновь. На этот раз пришёл со стороны моря. И если другие вражеские самолёты устремились бомбить переправы, этот опять отправился на охоту по улицам города. Он выискивал тех, кто не успел добежать в бомбоубежище, стрелял в посты наблюдателей на крышах, бил очередями по витринам магазинов и окнам жилых домов. Самолёт носился по проспектам города с воем, от которого казалось можно сойти с ума. Пилот самолёта-убийцы был хладнокровен. Тот, кто сидел в кабине, не обращал внимание на жиденький, не точный огонь пулемётов ПВО, не успевавших навести на него свои прицелы. Он исчез только после того, как расстрелял свой боезапас. Также внезапно, как появился.

И на следующий вечер штурмовик с Мефистофелем появился вновь… а затем опять и опять.

Опустел город. Почернел сгоревшими зданиями. Стал глядеть на Дон заколоченными окнами. Исчезли песни и детский смех. Пополнились Армянское и Братское кладбище новыми жильцами. Боялись ростовчане выходить на улицы. Да и сами улицы изменились. Выросли на перекрёстках баррикады, появились бетонные доты, противотанковые ежи из рельсов и бетонные пирамиды – зубы дракона. Ростов готовился встречать врага. Больше стало и батарей ПВО. На высоких зданиях стояли пулемёты и дежурили наблюдатели. И каждый из расчётов на батареях противовоздушной обороны мечтал сбить самолёт с красным чёртом на борту. Того, кто собьёт, командование пообещало представить к самой высокой награде. Но сделать это никак не удавалось. Другие вражеские самолёты сбивали. Даже ночью. Но не этот. «Чёртов самолёт» – как окрестили его ростовчане – казался заговорённым, пули словно отскакивали от него.

Жутко было и оттого, что никто из ростовчан и никто из зорких наблюдателей ПВО не мог разглядеть, кто находится в кабине «чёртова самолёта». И если в других немецких штурмовиках видели, то хохочущего молодого блондина в чёрных очках и белом шарфе, то толстяка в шлеме, курящего сигару в кабине, то брюнета с вытянутым лицом и немецкой овчаркой за спиной, то в этом…В этом самолёте было невозможно рассмотреть, кто был внутри кабины. Она как будто не пропускала свет, казалась затемнённой, скрывая от посторонних глаз пилота. А внутри за штурвалом сидело само зло. Так шептались между собой в бомбоубежищах ростовчане.

А самолёт с Мефистофелем всего за несколько дней сжёг роддом на Сельмаше, разбомбил медицинский эшелон с ранеными на въезде в Ростов, потопил пароход с женщинами и детьми, уходящими в эвакуацию. И каждый раз он появлялся внезапно. Мог с рёвом падать откуда-то сверху или появляться со стороны Батайска, оттуда, откуда немецкие самолёты обычно не прилетали. Поговаривали, что это был не простой штурмовик, а экспериментальная, сверхбыстрая машина с особой защитой и секретным оборудованием внутри. И поэтому сбить этот дьявольский самолёт было невозможно. К тому же батарей ПВО у Ростова не хватало. Да и те расчёты, что были, перебрасывали на фронт, на встречу немецким танкам. Небо над городом остались перекрывать наспех обученные девочки-добровольцы, у которых не получалось сбивать немецких ассов, чувствовавших в небе свою полную безнаказанность. Авиации для помощи Ростову у Красной Армии также почти не было. Только те несколько десятков самолётов со звёздами на крыльях, которые день и ночь работали на пути немецкой армии, пытаясь закрыть ей дорогу на Ростов. Господство в воздухе над городом у врага было абсолютным.

В тот день чёртов самолёт прилетел на бреющем со стороны Таганрога. Подкрался тихо, с выключенными сиренами, словно высматривая кого-то важного на земле. Его разглядели только тогда, когда он с воем накинулся на санитарную колонну, ждущую своей очереди, чтобы переправиться через Дон. Рядом с санитарными машинами с красными крестами шевелилась толпа беженцев. Их тоже не пускали на мост, который был забит военной техникой. Люди, бежавшие от немцев с тележками, колясками, чемоданами и узелками, тоже ждали возможности поскорее переправиться через широкий Дон у Ростова. Многие вели с собой коня, корову, козу. А были и те, кто взял из дома собаку или кота, прижимая теперь его ближе к груди, в страхе глядя на небо. А с неба уже раздавался вой сирен самолёта-убийцы с хохочущим красным чёртом на фюзеляже.

Внезапно все заметили, что навстречу воющему хищнику с востока летит что-то. Вначале совсем крохотная точка, она все увеличивалась и увеличивалась. Батюшки в чёрных подрясниках, наблюдавшие за происходящим со стен колокольни Ростовского собора, молились.

– Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие сына человеческого, – повторяли они слова Евангелия от Матфея.

Становясь всё больше, точка обрела очертания большого орла, а затем истребителя светло-зелёного цвета. Лётчик, сидевший за его штурвалом, направил свою машину наперерез вражескому штурмовику. Немец, казалось, не обращал никакого внимания на краснозвёздный истребитель, падая с воем на свою добычу. Судя по всему, враг был полностью убеждён в своём превосходстве. В лучах солнца, отражавшегося от речной воды, немецкий самолёт казался чёрным. Хищными лапами, расположенными под стальными крыльями, он похоже готовился схватить свою жертву. Светло-зелёного цвета истребитель, напротив, с земли виделся светлым. Лишь красные звёзды ярко выделялись на его светлых распростёртых над переправой почти белоснежных крыльях. Со стен колокольни было похоже, что над Доном сошлись в смертельной схватке две птицы. Тёмная и Светлая. Тёмный хищный стервятник и светлый орёл защитник.

Их бой был короткий. Истребитель со звёздами, приблизившись на максимально близкое расстояние, открыл по врагу огонь из всех своих пулемётов. Огненные тяжёлые пули порвали фюзеляж вражеского штурмовика, разукрасив большими рваными дырами изображение хохочущего Мефистофеля. У немца были повреждены двигатель, винт и даже кабина пилота. Немецкий штурмовик нелепо дёрнулся, завалился набок и, кувыркаясь в воздухе, стал падать. Люди на переправе, секунду назад затаив дыхание, следившие за схваткой, закричали «Ура!».

– Ура! – кричали и батюшки с колокольни.

– Ура! – кричал весь Ростов.

Наблюдатели с постов ПВО видели, что немецкий самолёт рухнул недалеко от причалов завода «Красный Дон». Туда немедленно отправилась дежурная группа городского отделения НКВД. Побежали к месту падения и любопытные ростовчане с Богатяновки. Уж очень хотелось всем поглядеть на сбитый «чёртов самолёт,» взглянуть своими глазами на дьявольского пилота-палача. Ростовчане рассчитывали, что доберутся к месту падения раньше военных и милиции. Что смогут судить своим судом фашиста, если он вдруг окажется жив. Но машины НКВД и народ прибыли к дымящемуся лежащему на брюхе штурмовику одновременно. Поломанные крылья, погнутые винты, перебитый хвост валялись разбросанными по набережной. Простреленная пулями кабина была полна густого дыма, из-за которого пилота, сидящего за штурвалом, было не разглядеть. Два милиционера и дед Захар, старый рыбак с Берберовки, пытались разбить фонарь и добраться до немецкого лётчика.

– Когда мы с хлопцами наконец пробились в кабину – в ней не было ни души – крестясь, рассказывал друзьям-рыбакам Захар.

– Кто же тогда управлял «чёртовым самолётом?» – удивлялись рыбаки.

– И куда подевался лётчик сбитого штурмовика? – спрашивали они у деда Захара.

– А мне-то откуда про то знать, хлопчики, – ухмылялся старый рыбак всякий раз заканчивая свою историю просьбой налить стаканчик домашнего вина или угостить табачком.

Много военных тайн до сих пор хранятся в уютных городских скверах, где бабушки-сплетницы по-прежнему кормят ворчливых голубей. А Ростов всё также глядит на нас, улыбаясь, и щурится на южное солнце.

– И, кстати, – говорит он с особым донским говором, – шоб вы знали, сшиб Мефистофеля с неба на Землю наш пацан, Серёга Коблов, на своём форсированном МиГ 3. Не зря ж ему звезду героя 14 февраля 1943 дали!

Особист

Чёрные от пороховой гари лица, красные от недосыпа глаза, рваные ватники и шинели. Бойцы 1-го батальона 159-й стрелковой бригады сидели на полу физкультурного зала разрушенной ростовской школы и ждали полевую кухню. Шесть дней назад их батальон из 500 человек с ходу ворвался в Ростов и закрепился на вокзале. Ещё шесть дней назад батальон бы не поместился здесь. А сейчас в зале было пусто. Не больше пяти десятков бойцов. Всё, что осталось от батальона. Кто-то лежал, развалившись на физкультурных матах, кто-то ходил в поисках курева, кто-то грелся, сидя у небольшой печки-буржуйки в углу.

Неожиданно, у входа возникла какая-то суета. Младший лейтенант Макаров вытянулся, отдал кому-то честь перебинтованной рукой и закашлялся. Сорванный голос, застуженные связки позволяли ему говорить лишь шёпотом. Но те, кто был рядом, услышали.

– Не знаю, товарищ майор, не видел Фёдора Зиновьевича здесь.

Высокий плотный майор в светлом овчинном тулупе снял ушанку и исподлобья взглянул на Макарова.

– Когда вы видели младшего лейтенанта Коротченко в последний раз?

Маленького роста, Саня Макаров, казалось, стал ещё меньше:

– После того, как комбата нашего тяжело ранило в голову, у вокзала, не видал его. Фёдор Зиновьевич взял командование батальоном себе, – младший лейтенант снова закашлялся, – а меня с остатками моего взвода отправил угольные склады на левом фланге держать. После этого не видал.

– А кто сейчас командует батальоном? – перебил его майор. Макаров немного замялся.

– Старший лейтенант Мадоян командует. И нашими, и остатками других батальонов. Он выводил нас из окружения в корпусах депо. А из командиров первого батальона только я, видать, и остался. Заместителя комбата капитана Крюкова мы, раненого, спрятали в развалинах депо.

Полковник задумался. А младший лейтенант Макаров только сейчас разглядел за широкой спиной майора Дубровина, нового командира их 159-й бригады, фигуру поменьше в светлой шинели, но с погонами полковника на плечах. Тот, второй, тихо попросил:

– Лейтенант, проводи меня, хочу с бойцами трошки погутарить, пошукать Коротченко.

Младший лейтенант отдал честь и пошёл вслед за командирами, сильно прихрамывая.

– Здорово, хлопцы, – полковник поприветствовал разведчиков, – сидите, сидите, – позволил он не вставать бойцам. Те сидели прямо на полу в трофейных разгрузках, немецких стёганых белых куртках и пили чай. – Подскажите, вы младшего лейтенанта Коротченко когда видали?

Разведчики переглянулись, и полковник услышал, как кто-то из них переспросил:

– О «Лешем» что ли речь?

А другой коротко подтвердил:

– Да, за особиста толкуют.

Вместе, не сговариваясь, они стали рассказывать, как шёл с ними младший лейтенант Коротченко по льду реки Дон в первых рядах под пулемётным огнём, как уничтожил немецкий ДЗОТ у реки Темерник, закидав его гранатами, и как повёл остатки батальона в рукопашную, когда враг подошёл совсем близко к зданию вокзала.

– После рукопашной мы к Дону попытались пробиться, а когда вернулись, батальон был уже в депо, а здания, которые мы держали, взял немец. В депо особиста уже не было.

– Знать, так на вокзале и остался… – вздохнув, сказал старшина, он был у разведчиков за главного.

– Так, значит, Коротченко мог попасть к немцам в плен? – недовольно уточнил полковник.

– Никак нет, – коротко сказал подошедший к разведчикам высокий, тощий красноармеец с перебинтованной головой.

– Фёдор Зиновьевич из рукопашной меня вытащил, когда я сознание потерял. Когда очнулся, помню, бойцами командовал, разбивал оставшихся в живых на тройки. Готовил их к прорыву в сторону депо и говорил, что у батальона мало сил и боеприпасов, чтобы удержать здания у вокзала.

– И что было дальше? – перебил майор Дубровин.

Боец замялся, как будто что-то припоминая, и наконец ответил:

– Немец неожиданно пошёл в ночную атаку по всей линии нашей обороны. Мина взорвалась совсем рядом с Фёдором Зиновьевичем, ранило его в руку и ногу. Он дополз до стрелковой ячейки, где лежал убитый пулемётчик, и взял его «дегтярь». Несколько наших подбежали к лейтенанту, но он приказал всем прорываться к депо, а сам остался прикрывать. Когда я спросил, не боится ли он попасть в плен, Фёдор Зиновьевич показал мне гранату, сказал, что напоследок взорвёт ей и себя, и немцев. Больше я его не видел.

– А я его видал после, – пожилой санинструктор, молча стоявший в стороне, решил дополнить своего товарища.

– Первый раз я перевязал особиста, – санинструктор запнулся и тут же поправился, – то есть Фёдор Зиновича после того, как его миной поранило. Сразу остановил кровь, почистил и перевязал раны. Из ноги торчала кость, так что больно ему было сильно. Но за пулемёт он всё же лёг и выпустил по немцам диск или даже два короткими очередями. Здесь его снайпер и срезал. Я уже уходить со своей тройкой собирался… – Медик вдруг замолчал.

Полковник, поймав его взгляд, тихо спросил:

– Насмерть?

– Никак нет. Пуля попала ему в рот, выбила зубы. Я ещё наскоро перевязал Фёдор Зиновича и предложил ему уходить с нами. Но лейтенант снова отказался. Мы оставили его с последним диском к «Дегтярю», и слыхали, как он отбивался от немцев.

– А потом взрыв, я его услышал, – маленького росточка калмык со снайперской винтовкой на плече подошел к товарищам. Его маскхалат был перепачкан кровью и сажей.

– Пока у меня были патроны, я не пускал немцев внутрь вокзала. Но когда они закончились, мне пришлось тихо-тихо ползти к депо. Но я слышал, как «Леший» взорвал себя и немцев.

– А почему вы его «Лешим»-то прозвали, обидно как-то выходит, товарищи… – не сдержался полковник.Бойцы зашумели. Старшина ответил за всех:

– Его так за манеру бесшумно ходить прозвали. Бывало, зайдёт в блиндаж или хату и стоит в темноте, так, что никто его не видит и не чувствует. Его бы к нам в разведку с таким талантом. По окопам так же тихо двигался и всегда появлялся, как из-под земли. Натурально, как леший. Но он это своё прозвище знал и не обижался. Напротив, сам смеялся и говорил, что леший всегда утаскивает с собой всякую мразь человеческую – трусов, предателей. А хорошим людям, которые просто заблудились, всегда поможет.

Старшина замолчал. Затихли все бойцы. Рядом с майором и полковником полукругом стояли все бойцы 1-го батальона.

В стенах большого физкультурного зала повисла тишина. Было слышно и потрескивание досок, горящих в буржуйке, и свист зимнего ветра за стенами школы, и одиночные далёкие выстрелы. Полковник чувствовал, что бойцы ждут от него каких-то слов. Негромко, но в то же время чётко, чтобы все услышали, обратился он к красноармейцам:

– Я, полковник госбезопасности особого отдела нашей 28-й армии Филипп Васильевич Воистинов, обещаю, что представлю младшего лейтенанта Коротченко к самой высокой правительственной награде, – и, немного помолчав, добавил: – увы, посмертно!

Филипп Васильевич снял фуражку и стали видны его коротко стриженные седые волосы.

– Фёдор был моим товарищем, можно сказать, братом. В боях у станицы Мечётинской он спас меня, когда к хутору, где находился наш штаб, прорвались танки ССовцев. Я хорошо знал, что семья его, жинка с сынулей, осталась в оккупированном Харькове. Фёдор понимал, что их, скорее всего, расстреляли фрицы, в городе многие знали, что он чекист и член партии. Рассказывал мне Федя и о своём голодном детстве на украинском хуторе. Именно там он и научился бесшумно ходить, охотясь за птицами. Я много чего могу рассказать вам о лейтенанте Коротченко, но вы и сами видели, что это был настоящий мужик, отдавший жизнь за свою страну и своих братьев. «Сам погибай, а товарища выручай» – так, кажется, говорил великий Суворов.

Бойцы дружно закивали и зашептались. Филипп Васильевич поднял руку, попросив тишины.

– Я сам из оренбургских казаков, из бедняков вышел. Но предки мои родом с Дона. Здешняя донская казачья земля для меня как мать родна. И вот что я скажу. На Дону завсегда хранили память о героях. О Стеньке Разине, о Кондратии Булавине, о Платове. Сохранят здесь память и о Фёдоре Коротченко, младшем лейтенанте особого отдела 1-го батальона 159-й стрелковой бригады, геройски погибшем при освобождении города Ростова. Назовут в честь него новую улицу, целый проспект или площадь. А может, его именем окрестят корабль. И будет плыть по cлавной реке Дон белоснежный пароход «Лейтенант Фёдор Коротченко».

Филипп Васильевич тяжело вздохнул, в его больших янтарного цвета глазах заблестели слёзы. Заблестело и в глазах лейтенанта Макарова, и старшины разведчика Шестака, и санинструктора Черюмова. Майор Дубровин коротко добавил:

– Вернусь в штаб и представлю к орденам и медалям всех вас, братцы. Младший лейтенант Макаров, немедленно подготовьте списки. А вы, родные мои, – Михаил Ильич Дубровин сделал паузу, – вы настоящие герои. Буду цел – всю жизнь не забуду того, что увидел здесь в Ростове.

Майор Дубровин и полковник Воистинов отдали честь едва стоявшим на ногах пяти десяткам бойцов и, развернувшись, быстрым шагом, вышли из школы. На улице послышался рёв двигателей отъезжающих машин и по-февральскому злой свист ветра за окном.

– А кто вы такие и почему заняли здание школы? – на смену только уехавшим командирам пришла совсем молоденькая девушка в тёмном испачканном мелом пальто, порванных валенках и сером пуховом платке.

Сотня глаз с удивлением уставилась на неё. Лейтенант Макаров поздоровался с незнакомкой и сорванным своим голосом спросил:

– Ты-то сама кто будешь, моя хорошая?

Девушка смутилась от его слов, покраснела и, даже немного растерявшись, стала оправдываться.

– Я – учительница русского языка и литературы этой школы. Пришла сюда, чтобы начинать готовить школу к проведению уроков. А здесь вы! – она замолчала, окончательно смутившись.

И тут только и Саша Макаров и бойцы заметили, как из-за хрупкой, почти невесомой фигуры девочки-учителя выглядывает ребёнок лет пяти–шести.

– А ну-ка пойди сюда, – подозвал малыша старшина Шестак.

Учительница кивнула головой, и ребёнок засеменил маленькими шажками к разведчикам.

Бойцы увидели, что к ним направляется мальчуган в чёрной вязаной шапке и ватной куртке с чужого плеча. Куртка была огромна и поэтому ребёнок в ней казался совсем крошечным.

– Как зовут тебя, великан? – с улыбкой спросил старшина.

– Артём, – бойко отвечал малыш, – а тебя?

Разведчик рассмеялся.

– А меня дед Кузьма.

Подошедший к ним санинструктор протянул мальчишке большой кусок сахара. Тот взял его обеими руками и счастливо посмотрел на маму. Женщину с сыном окружили красноармейцы. Каждый норовил сделать ребёнку какой-то подарок. Снайпер-калмык протянул Артёму губную гармошку, разведчики вручили плитку немецкого шоколада, а связисты – трофейную банку апельсинового джема.

Тем временем Саша Макаров спросил у учительницы:

– А батя у Артёмки где? – и сразу пожалел, что задал этот вопрос. Было видно, что женщине тяжело говорить об этом.

– Отец Артёма был одним из командиров в батальоне морской пехоты. Защищал Севастополь. Когда наши оставили город, свое место в самолёте уступил жене своего погибшего друга. Она была с грудной дочуркой. А сам остался в городе.

– Ну, может, жив, в партизанах или, на худой конец, в плен попал, – попытался успокоить женщину лейтенант.

– Нет, – твёрдо ответила та, – в плен мой Фёдор попасть не мог. Он чекист, начальником особого отдела батальона был, а особисты в плен не попадают.

Сказав это, женщина, словно спохватившись, взяла сынишку за руку и направилась к выходу. Было видно, что она стесняется своих слёз.

– А когда же занятия в школе начнутся, барышня? – спросил вдогонку кто-то из бойцов.

Уже у входа учительница остановилась и громко, чтобы все услышали, сказала:

– Уроки у детей начнутся уже с 1 марта, через две недели. Нам многое нужно наверстать.

И помолчав, добавила: «Спасибо вам, родные, Ростов вас никогда не забудет!».

Больше 80-лет прошло с того Победного четырнадцатого дня февраля 1943 года. Ростов строился, ширился, наполнялся людьми. Появлялись новые улицы, проспекты, микрорайоны. Но имя младшего лейтенанта гос. безопасности Фёдора Зиновьевича Коротченко, представленного к высшей награде – Ордену Ленина, как-то забылось, стёрлось из памяти, а затем и вовсе исчезло в тумане времени.

Кто стучится в дверь мою?

Некоторые помнят себя с рождения. Во всяком случае, так они говорят. Это точно не про меня. Я такой памятью похвалиться не могу. Отец уходил на войну, когда мне было два года. Мать частенько рассказывала, что он уходил на заре, поцеловав на прощание её и меня. Рассказала, как я, проснувшись, заулыбался. Сколько не старался, не мог я этого вспомнить. А фотографию отца в военной форме помню хорошо. У мамы это фото рядом с иконой стояло. Я часто смотрел на маленькую фотокарточку и хотел быть похожим на папу.

Ещё я запомнил, как за несколько месяцев до конца войны мама получила извещение. Жёлтый треугольник с чёрными печатями. В нём говорилось, что мой папа без вести пропал на территории Польши. Ушел в разведку не вернулся. Мама плакала тогда очень сильно. До этого я вообще не видел её слез, а после извещения она рыдала каждый вечер. Как мог, я пытался её успокоить – то рисунок нарисую красивый, то песню спою, что в детском саду разучили, то стих прочту. Не помогало. Обнимет меня сильно- сильно и рыдает, совсем как девочка маленькая, которая у нас по соседству жила. И запах её слёз терпкий, как сок одуванчиков, солёных, как азовский морской ветер, приводил меня в растерянность. Я всё понять не мог, в чем дело зачем так плакать?! Папу-то я и не знал совсем, чтобы по нему так сильно лить слёзы. К тому же у всех моих приятелей на улице отцов тоже не было. У кого погибли, а у кого-то на фронте еще сражались. Ну а чтобы без вести кто-то пропал, такой случай только у меня был. Поэтому я чувствовал себя немного особенным.

Мамины подруги заходили по вечерам. Поддерживали ее. Они на заводе вместе работали. Советовали маме: не жди, не вернётся, в плен разведчиков не берут. А ты молодая, красивая, всего один пацан на руках, найдёшь себе ещё мужа, когда война кончится. И звали на танцы по выходным. Я всё слышал, домик то у нас маленький. И злился на маминых подруг, не хотелось мне другого, чужого папы. Но я зря переживал тогда, мама даже не собиралась ходить ни на какие танцы.

Вместо этого после работы она учила меня читать, писать, рисовать и много еще чему. А по выходным мы ходили в зоопарк или в городской сад на прогулку и там слушали военный оркестр, Мне очень нравились жирафы, бегемот и когда играли вальс. А ещё мама пыталась навести справки про отца, писала ему в часть, надеялась, что его товарищи расскажут о том, где он потерялся. Но, по-моему, ничего толком она не выяснила. Прислали из части кое-какие его вещи- часы, портсигар из серебра, бритву и конфеты для меня. Мама так и сказала: «Это от папиных друзей тебе». Было очень вкусно. Особенно шоколад понравился. Я его до этого вообще никогда не пробовал. А тут целая плитка. Трофейного, обёртка вся в рисунках и иностранных надписях.

Я хотел, чтобы и у меня были такие настоящие друзья – как у папы. А ещё очень хотелось, чтобы папины друзья приехали ко мне и рассказали, по правде, каким он был. Ведь они же его знали, дружили с ним. Мне почему-то казалось, что мой папа был добрым, сильным и смелым. Но не очень весёлым. Хотя это, наверно, из-за фотографии, на ней отец получился каким-то грустным. Жаль, конечно, что я так и не успел узнать отца, а мама о нём почти не рассказывала. Ей ведь было очень тяжело вспоминать о папе. Я это хорошо понимал, ведь был уже почти взрослым, мне было целых 7 лет.