Каталина

Она рухнула на колени. Дыхание оборвалось, как перерезанная струна. Голова трещала, разрывалась изнутри.

– Что ты… что ты такое?..

– Не бойся, – Смех прокатился по комнате, оставляя дрожь в воздухе, будто сама тьма вздыхала и извивалась. – Так утешают ангелы… Ты веришь в их сияние, в их чистоту? Ха! Я покажу тебе, что скрыто за их благими обещаниями. Они играют с душами, обещая свет, а оставляют лишь пустоту, холод и пустой шёпот, что пожирает надежду.

– Я могу быть твоим, и ангелом, и зеркалом. – продолжил голос. — Я не утешаю. Я открываю глаза. Я говорю правду, в отличие от первых, чьи крылья таят ложь и чьи улыбки лишь предвестники падения.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по венам.

– Ты мне не интересна. Но твоё разрушение – да. Оно будет долгим и очаровательным. Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех разорвал тишину, глухой, рвущий, как ткань.

– В этом и есть твоя правда: ты всегда хотела быть ею. Но ты – тень. И ею останешься.

Аника закричала – звук вырвался из неё резко, надломленно, как крик животного, загнанного в ловушку. Она сорвалась с места и побежала вверх по лестнице, спотыкаясь, и теряя равновесие. Пальцы срывались с перил, дерево впивалось в кожу, оставляя жгучую боль, но страх был сильнее – он заглушал всё, превращая тело в слепой инструмент бегства.

Дверь распахнулась с глухим ударом. Она ворвалась в комнату, захлопнула её за собой и, задыхаясь, трижды провернула ключ, как будто каждое движение могло удержать нечто по ту сторону. Затем ноги отказали. Она рухнула к стене и медленно сползла вниз, забиваясь в угол. Колени прижала к груди, руками сжала их до боли, словно это могло сохранить её, не дать рассыпаться.

Наступила тишина. Густая, давящая. Лишённая утешения. Но она не была пустой. Внутри головы продолжало звучать. Не снаружи – из глубины черепа, из самого основания мыслей. Шёпот был тихим и уверенным, не требующим усилий.

– Ты от меня не спрячешься.

Слова проникли глубже, чем страх. От них стало невыносимо. Возникло дикое, отчаянное желание вырвать из груди сердце, лишь бы прекратить это присутствие. Аника завопила – крик перешёл в судорожный, истерический вой. Она сжала голову руками, прижимая ладони к вискам, надеясь раздавить голос, заглушить его болью, сломать его напором собственного отчаяния.

Но он не исчез.

Он был терпелив.

И он ждал.

***

Церковь стояла в стороне от главной улицы – старая, потемневшая от времени. Фасад местами облупился, в трещинах застряла грязь, плющ обвил основание, придавая зданию вид могильного памятника. Двор был вычищен, трава подстрижена, но её цвет выдавал не жизнь, а угасание – серо-зеленая, сухая, лишённая корней. На лавках у входа лежали засохшие венки, в которых больше не осталось ни аромата, ни красоты. Внутри пахло воском, пылью и чем-то тёплым, почти телесным – как будто остатки чужих молитв впитались в камень. Свечи едва мерцали, бросая зыбкий свет на иконы: краски на них потускнели, а лики почти стерлись.

Каталина вошла бесшумно, скользнула по проходу, как тень. С каждым шагом её не покидала мысль о дневнике. Где он теперь? Если бы она только забрала его в комнату, а не оставила в холле… Представление, что ночью кто-то мог проникнуть в дом, вызывала в ней тошнотворный холод.

Несколько человек уже сидели в полумраке – старики, женщина с ребёнком, двое мужчин. И фигура в дальнем углу…Она узнала его сразу. Юноша сидел в тени колонны, не двигаясь. Не ждал, а отчетливо знал, что она придёт.

– Доброе утро, – раздалось неподалёку.

Священник. Высокий, с круглым лицом и лёгкой добродушной улыбкой, сразу притягивающей взгляд. На вид лет сорок пять – пятьдесят. Глаза ясные, тёплые, полные искренней преданности – такие видят скрытое и понимают без слов. В нём ощущалась доброта, выстраданная годами, закалённая терпением и заботой о людях.

Каждое движение было аккуратным: он не спешил, не давил присутствием, а внушал доверие. Излучал лёгкий, почти ощутимый свет, мягко согревающий даже в такое холодное утро.

– Доброе утро, Святой отец, – ответила она, и в голосе отозвалась надежда на спокойствие.

Он кивнул, улыбка не сходила с лица. Казалось, рядом с ним невозможно бояться, здесь можно быть собой.

– Вы не местная, – заверил он. – Но привело вас сюда не любопытство.

Каталина слегка кивнула.

– Мне нужно немного тишины. И, может… разговор после службы.

– Тогда вы пришли правильно, – вежливым жестом приглашая занять место. – Здесь умеют слушать.

Она села ближе к центру. Спина прямая, плечи неподвижны. На несколько мгновений почувствовала благодать – всё тело расслабилось, напряжение исчезло. Но вскоре ощутила: из тени за ней кто-то наблюдает.

Проповедь началась. Голос священника был мягким, – как у человека, который говорит сам с собой, а остальные просто слушают. Он говорил о страхе, о боли, о свете.

– Боль – не враг, – начал он, глядя на собравшихся. – Она приходит к каждому. И кто-то пытается её избегать, кто-то прячет. Но она наш учитель. Она открывает глаза на то, что мы скрываем в себе.

Он делал паузы, давая людям время прочувствовать каждое слово.

– Сердце, что страдает, учится сострадать. Душа, что ломается, становится прочнее. Через боль мы узнаём цену радости, вкус света после темноты. Не убегайте от страданий. Не прячьте их. Примите их – и позвольте им показать путь к себе самому.

Он наклонил голову чуть вперёд, голос стал мягче, но проникновеннее:

– Каждый из нас несёт свои раны, и в них скрыта сила. В них – истина. И когда мы учимся смотреть на боль прямо, когда позволяем себе чувствовать её до конца, мы открываем дверь к состраданию и к настоящему миру в себе.

– Смотреть в глаза своему страху – значит понимать себя. Прятаться от него – значит терять часть себя. Смелость рождается не там, где нет страха, а там, где мы учимся идти через него.

И в этот момент – Боль. Медленная и острая. Как будто череп сдавили изнутри. Свет в церкви поблёк, лица утратили очертания, превратившись в пятна. Мир отступил, стал далёким. Каталина не шелохнулась, лишь пальцы сильнее вцепились в ткань юбки, удерживая её здесь, среди живых.

— Ты скучала по мне, Кэти? – прошептало что-то в голове, непозволительно близко, с ленивой насмешкой. – Твоя вера… всего лишь ещё один повод для моей улыбки.

В его словах не было злобы – только уверенность того, кто давно знает исход всего. Каталина не ответила. Она знала: любое слово может выдать её. Но кто-то всё же заметил. Незнакомец на дальней скамье. Его голова повернулась едва заметно – не резко, не полностью, а как у зверя, который почуял угрозу.

– Он смотрит, на нас – произнес демон. – Почти как Джон, но не из очарования, а из интереса. Как хищник наблюдающий другого хищника.

Каталина моргнула, медленно выравнивая дыхание. Голос священника, ровный и отрешённый, вытянул её обратно, к скамье, к теплому дереву, к запаху ладана. Боль отступила, но оставила после себя тягучий след, как память о прикосновении, которого не должно было быть.

Служба подошла к концу. Люди начали расходиться. Женщины кивали Каталине – сдержанно, почтительно, с тем особым уважением, которое рождается из неясного узнавания. Каталина осталась стоять. Церковь пустела, и каждый звук шагов отдавался эхом, усиливая одиночество пространства.

У алтаря тьма застыла плотным слоем, как копоть от давно погасших свечей.

– Мисс?

Голос был мягкий, чуть сдержанный. Она обернулась. Священник подошёл бесшумно. Ступал, как человек, привыкший к тишине.

– Вы хотели поговорить после службы. Меня зовут отец Уильям.

– Рада познакомиться. Моё имя – Каталина Ланкастер.

Его взгляд прошёл сквозь неё без усилия, задержался, как будто он узнал её задолго до этой встречи.

Глава 7

Он долго всматривался в неё, не отводя взгляда, точно пытался различить в её лице черту, знакомую и утраченную, след из прошлого, который всё ещё отзывался в нём болью. Молчание между ними не тяготило – он позволял ему длиться, не подталкивая разговор, не заполняя паузу пустыми словами.

– Я… знал ваших родителей, – наконец произнёс он. – Примите мои соболезнования.

Каталина чуть сжала пальцы, удерживая спокойствие.

– Почему их похоронили не здесь? – спросила она после короткой паузы. – Этот вопрос давно не даёт мне покоя.

Он опустил взгляд, словно сверяясь с памятью.

– Так распорядился мэр, – ответил тихо. – Когда они общались с Томасом Миллером, тот не раз подчёркивал: в случае их смерти – Лондон. Это было настойчивое решение.

Каталина медленно выдохнула.

– Я ничего об этом не знала… – голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Значит, Миллер повлиял.

Плотная тишина снова легла между ними. Он глубоко вдохнул, и по этому движению стало ясно: воспоминания до сих пор причиняли ему боль.

– Это были хорошие люди, – сказал он наконец. – Мудрые. Редкой душевной чистоты. Ваш отец… – он на миг задумался, – был из тех, кто предпочитает слушать. Он видел в людях больше, чем они готовы были показать. И как врач… он спасал не только тела. Он поддерживал город тогда, когда тот сам в себя не верил.

Голос его оставался ровным, почти сдержанным, но в каждом слове чувствовалась искренность.

– А ваша мать… Джулия, – он чуть замедлился, и в этом замешательстве проступило тепло. – В ней был свет. Не показной, не громкий. Такой, который остаётся с тобой надолго, даже когда человека больше нет.

Он снова посмотрел на Каталину – внимательно, пристально, будто искал подтверждение своим словам.

– В вас есть что-то от неё, – сказал он почти невольно. – В том, как вы держитесь. В вашем взгляде. Вы холодны, но отвести глаза трудно.

Он тут же опомнился и слегка склонил голову.

– Простите. Я не хотел быть нескромным. Вы хотели поговорить о ком-то?

Каталина кивнула. На губах мелькнула едва заметная улыбка – скорее жест вежливости, чем выражение чувств.

– Мне кажется, человек, который мне дорог, несёт тяжесть, – сказала она. – Такую, которую сам не осознаёт. Его тянет куда-то в темноту. Я боюсь ошибиться… но молчать уже не могу.

Отец Уильям слушал внимательно, не перебивая. Затем слегка наклонил голову.

– Забота о ближнем – не слабость, – ответил он мягко. – Часто человек несёт ношу не потому, что он сломлен, а потому что слишком долго был один. Это не всегда тьма. Чаще – одиночество. И в нём ищут хоть что-то, что удержит от падения.

Он сделал шаг ближе. Его голос не давил – в нём звучала уверенность того кто привык говорить с болью лицом к лицу.

– Попробуйте быть рядом. Словом, тишиной, простым присутствием – иногда, этого бывает достаточно. А если захотите… приведите его сюда. Порой человеку нужен не судья. Ему нужен тот, кто услышит.

Каталина приподняла подбородок, но глаза остались настороженными.

– А если он откажется?

– Тогда просто оставайтесь рядом с ним, – ответил он без колебаний. – Это уже половина пути.

Он замолчал, затем посмотрел на неё внимательнее.

– Но скажите… что ищете именно вы?

– Справедливости.

Священник задумался. Взгляд его стал серьёзнее, строже, словно он понял, о какой именно справедливости идёт речь.

– Ищите себя, Каталина, – произнёс он мягко. – Жажда справедливости легко оборачивается жаждой возмездия. Не позволяйте ей отравить ваше сердце. Некоторые пути выглядят праведными лишь до первого шага.

Он чуть наклонил голову, собираясь продолжить, но в этот миг у входа произошло едва уловимое движение. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось, ощутив чужое присутствие. Дверь раскрылась медленно, без скрипа, и тьма из коридора вошла в храм первой.

В проёме стоял высокий мужчина. Свет не спешил касаться его лица, оставляя черты в полутени, точно отказываясь брать на себя эту обязанность. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, который не сомневается в своём праве находиться здесь. В его походке не было ни смущения, ни почтения – только спокойное знание границ, которые для него не существовали.

– Прошу прощения за вмешательство, – произнёс он, обращаясь к отцу Уильяму. Голос звучал мягко, и именно в этой мягкости скрывался холод. – Если мисс Ланкастер не будет против… я хотел бы предложить ей небольшую прогулку. После вашей беседы, разумеется.

Слова были безупречно вежливы. Интонация – слишком выверенная, чтобы быть искренней. Так говорят люди, для которых учтивость – инструмент, а не чувство.

Каталина ощутила его запах раньше, чем полностью осознала присутствие: свежий, резкий, с тонкой древесной пряностью. Он не навязывался, но постепенно заполнял пространство, заставляя воздух казаться плотнее.

Отец Уильям не выразил удивления. Лишь короткая тень промелькнула в его взгляде. Он отступил на шаг, улыбнувшись мягко и открыто.

– Конечно, – сказал он. – Если что, я буду здесь. – Затем повернулся к Каталине: – Рад был познакомиться. Мы ещё поговорим.

Он помедлил, обдумывая, стоит ли добавлять, и всё же продолжил:

– Мне бы хотелось представить вам моего сына. Недавно вернулся из семинарии. Интересуется наследием города, потому и решил остаться здесь, помогать мне.

Каталина кивнула едва заметно – и в этот миг её накрыла боль. Вспышка, резкая и жгучая, как прикосновение раскалённого металла к виску. Она не отшатнулась, но пальцы сами поднялись, коснувшись кожи.

– Священник на священнике… – прошептал голос в глубине сознания. — Ты так старательно меня отвергаешь, что готова окружить себя ими. Ещё немного – и они начнут крестить тебя по очереди, с усердием, как воду в колодце.

Он рассмеялся тихо, даже ласково, но от этого смеха внутри у девушки всё сжалось.

Каталина выдохнула. Боль отступила так же внезапно, как пришла. Демон исчез, и никто, кажется, ничего не заметил.

– Он здесь служит? – спросила она, заполняя паузу.

– Иногда помогает, – ответил Уильям. – Не так часто, как хотелось бы. Зато он умеет слушать. И быстро учится.

Она поблагодарила его и пообещала заглянуть в ближайшие дни. Когда они с незнакомцем остались одни, её взгляд потемнел, стал сосредоточеннее. Юноша заметил это сразу. Он наклонился ближе, не нарушая расстояния, но изменив саму плотность воздуха между ними.

– Мисс Ланкастер, – произнёс он. Голос стал ниже, тёплым, с лёгкой хрипотцой. В нём слышалась ленивая уверенность. – Ваша экскурсия по храму завершается подозрительно быстро. Эти стены не приносят облегчения вашей душе? Или одна её часть всё же тянется к ним?

Каталина чуть приподняла уголок губ.

– Вы всегда так внимательно разбираете людей?

Он склонил голову, взгляд задержался на ней дольше допустимого.

– Только тех, кто сам состоит из противоречий, – ответил он с тенью улыбки.

– Вы следите за мной? – в её голосе прозвучала резкая настороженность.

Он улыбнулся чуть заметнее, так, как улыбаются, услышав ожидаемый вопрос.

– Я не настолько скучен, чтобы следить. Я ждал.

Он сделал полшага вперёд. Движение было мягким, точным. Он знал границу – и не переступал её. Пока.

– С того момента, как вы исчезли с рынка, у меня возникло чувство, что мы ещё встретимся. Вопрос был лишь в месте.

Он протянул руку. Жест был выверен, почти изящен.

– Габриэль. Только имя. Фамилия не пережила меня.

Каталина не коснулась ладони, лишь кивнула коротко и холодно.

– Каталина, – ответила ровно. – Фамилия моя вам уже знакома.

***

Они вышли из церкви, и дневной свет обрушился резко, без пощады, выхватывая каждую трещину в камне, каждую складку на одежде. Воздух показался непривычно свежим после полумрака.

Габриэль смотрел на Каталину пристально, не пряча интереса. В его взгляде мелькнуло нечто хищное, но лишённое грубости – внимательное, взвешенное, как у существа, которое уже решило, что перед ним не добыча, но всё ещё изучает форму костей и плоть под кожей.

– Часто заходишь в церковь, Каталина? – спросил он, не отводя глаз.

– Когда нужно, – ответила она коротко.

Он ласково провёл пальцами по чугунной решётке у входа, будто касался живого.

– Святые места опасны, – произнёс он негромко. – Здесь редко живёт вера. Гораздо чаще – обман.

В его голосе звучала мягкая ирония человека, говорящего о знакомых вещах.

Он повернул к ней голову.

– Значит, ты ищешь справедливости? Я мог бы помочь.

Каталина напряглась.

– И как именно?

– Например, найти убийцу твоих родителей. – Он сказал это совсем буднично. – Ты ведь за этим вернулась в город.

Она резко повернула голову.

– Что ты знаешь… кто ты?

Он ответил лёгкой улыбкой, не затронувшей глаз.

– Тот, кто оказывается рядом в нужный момент. И видит то, от чего другие предпочитают отворачиваться.

– Звучит туманно, – холодно сказала она. – И что ты хочешь взамен?

Габриэль медленно растянул улыбку, предлагая игру.

– Может, душу?

Молчание повисло плотным узлом. Каталина приподняла бровь, пальцы едва дрогнули.

Он рассмеялся внезапно, громко, почти весело.

– Поверила? – сказал он. – Надо было видеть твоё лицо.

Её усмешка вышла короткой и горькой. Смех Габриэля оборвался. Он наклонил голову, голос стал ниже и серьёзнее.

– Мне она не нужна, душечка, – произнёс он с тихой насмешкой, – она уже занята. Мне любопытно лишь одно: кем именно. Его имя – вот и вся моя цена. Скажи мне, разве это слишком дорого за ту помощь, что я могу предложить?

Каталина сделала шаг назад, плечи слегка напряглись, глаза сжались.

– Мне не нужна твоя помощь, – сказала она сдержанно, – и цена твоя слишком странная, чтобы я могла согласиться.

– А я уверен в обратном, – ответил он мягко. – Хочешь, расскажу кое-что? Чтобы ты поверила.

Она прищурилась.

– Говори.

– Дневник твоего отца сейчас у Миллера. В его кабинете. В нижнем ящике стола, рядом с сейфом.

В его интонации не было сомнений.

– Как он там оказался? – спросила она сухо.

Он пожал плечами, не отводя взгляда.

– Кто-то плохо следил за вещами. Или за людьми.

Его усмешка тянулась медленно, проверяя её на слабость. Каталина не дрогнула. Подбородок был приподнят, взгляд прямой и острый.

Габриэль поймал себя на том, что не может отвести глаз. Он хотел надавить – и не нашёл точки опоры.

– Не играй со мной, – сказала она спокойно.

Воздух между ними стал гуще. Его улыбка медленно исчезла, оставив за собой тень ожидания..

– Смелая? – произнёс он тихо. В слове смешались предупреждение. – Другие давно покинули бы этот город. А ты… ты позволяешь жажде справедливости затмить инстинкт самосохранения.

Он медленно шагнул ближе. Его тень легла на неё.

– Если я захочу, – сказал он ровно, – ты не покинешь этот город живой.

В его голосе не было злости, только факт.

Каталина не отступила.

– Попробуй, Габриэль – ответила она с вызовом.

Юноша всматривался в неё, как в неразгаданную загадку. На миг губы дрогнули – усмешка или удивление, трудно было сказать.

– Ты совсем не та, кого я ждал, но тем интереснее будет.

Он наклонил голову, взгляд стал внимательнее, без привычного налёта игры.

– Будь осторожна, – его усмешка была почти ленивой. – Те, кто не страшится огня… рано или поздно сами превращаются в пепел.

Она первой отвернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Шаги её звучали уверенно, как отказ продолжать игру на чужих условиях.

Габриэль последовал за ней. Во взгляде больше не было легкомысленной насмешки; он стал прямым, внимательным, почти тяжёлым. Они шли по узким улицам, где дома стояли слишком близко друг к другу, и тень ложилась на камень густыми полосами, пряча всё лишнее.

Некоторое время он молчал, давая словам осесть. Затем заговорил, негромко, но так, что вопрос невозможно было не услышать:

– Почему ты не носишь крест? Ты ведь верующая.

Каталина машинально коснулась пальцами шеи – пустого места, где ещё недавно ощущался холод металла.

– Не люблю украшения.

Он усмехнулся едва заметно, но без веселья.

– Не тогда, когда это просто украшение. Но это был особый символ. Значит, причина его снять всё же была?

Она остановилась и повернулась к нему.

– Расскажи что ты знаешь, Габриэль?

Он выдержал паузу, затем ответил спокойно, почти устало:

– Он сделан из чистого серебра и обсидиана. Я видел такие, несколько раз. Это знак культа – крест со змеями, думаю тебе это уже известно. Архивы оставляют удобную версию, ту, что не пугает. Истина куда страшнее…

Он снова двинулся вперёд, и Каталина пошла рядом, не задавая вопросов. Камень под ногами хранил дневное тепло, но воздух становился тяжелее с каждым его словом, точно город сам прислушивался к ним.

– Давным-давно, – начал Габриэль негромко, – здесь появилась группа людей. Они называли себя освободителями Гриндлтона. Им казалось, что они выше страха и греха. Они хотели порядка, власти и благополучия – и нашли того, кто согласился дать им это.

Он усмехнулся, коротко и без радости.

– Они не просили милости. Они предложили плату страшному существу. Раз в сто лет – один человек становился целью зла. Рождённый на этой земле, связанный с ней кровью. Демон сам выбирал тело, правильнее сказать – оболочку, в которой мог жить и действовать.

Он замолчал. В его взгляде что-то потухло. Пространство вокруг сжалось, и резкий крик птицы за кованой решёткой прозвучал как предупреждение.

– Они поняли цену не сразу, – продолжил он. – С каждым столетием существо, над ними господствовавшее, росло в силе. Оно не подчинялось, не внимало их правилам и клятвам. Люди пытались обуздать его, заключить в ритуалах и молитвах, но каждый раз это оборачивалось гибелью. Каждая попытка – новое проклятие, новое разрушение, и ничто не могло удержать его ярость.

Он говорил ровно, но дыхание стало глубже.

– Однажды, всё превратилось в кошмар. Сын настоятеля оказался выбранным демоном. Молодой парень, воспитанный в вере, чистый и покорный. Демон овладел его разумом и телом. И плоть его стала оружием. Он разрушал дома, убивал невинных людей, без жалости. Не узнавал родных лиц, не слышал имён. Его отец видел это, и понял, что сына больше нет. Осталась лишь оболочка. Настоятель сам развёл огонь, читал молитву и смотрел, как горит то, что когда-то звалось его ребёнком.

Каталина почувствовала, как холод поднимается от камней.

– После этого наступил век тишины, – продолжил он, и в его голосе проступила усталость, пережившая не одно поколение. – Люди уверовали, что нашли спасение. Они решили, что зло не имеет собственной воли, что оно приходит в мир только через человеческую плоть. Значит, уничтожить нужно плоть. Быстро и без колебаний. Они перестали видеть в избранных людей. Их вычеркивали из списка живых первыми. Оставалась лишь клеймо – сосуд для зла. Его выводили на площадь, окружали древними молитвами, связывали верёвками, пропитанными смолой, и зажигали огонь с чистой совестью.

Габриэль сжал пальцы.

– Только пламя и пепел. Всё ради того, чтобы удержать чудище во тьме, не дать ему разорвать мир. Они называли это искуплением, потому что иначе пришлось бы признать: страх стал их законом, а жестокость – привычкой.

Он сделал шаг ближе. В его лице проступила не показная усталость.

– Но в 1940 году один из них не пришёл к костру. Он уехал в Лондон. Приехал туда, где, как ему казалось, жизнь начинается заново. Танцевальное общежитие, репетиции до изнеможения и разговоры о будущем. Мальчишка с мечтой о балете. Слишком лёгкий для города, в котором вырос, и слишком живой для его жёстких правил.

Он ненадолго замолчал, глядя куда-то поверх крыш.

– Война настигла его не сразу. Сначала тревожные ночи, затем сирены, а потом – бомбёжка, пятьдесят семь дней без паузы. Один из снарядов упал прямо на общежитие. Огонь, крики, все, кто был рядом с ним, погибли. Все! Его нашли на следующий день под обломками. Ни ожогов, ни ран. Он открыл глаза в пыли и крови, и понял, что жив. Тогда он решил, что это знак, что его уберегли. Он поверил в благословение божие, в ангелов, в особую милость. Ему казалось, что сама рука небес отвела смерть. Тогда он ещё не знал, как ошибался.

Его голос стал тише.

– Но то были не ангелы, это было само зло. Тогда он понял: смерть под обстрелом стала бы высшей милостью и спасением для него. Потому что появился Демон. Тот, кто выбрал его задолго до Лондона и войны. С того дня память юноши стала рваться. Годы исчезали, события стирались, оставались только обрывки – те, которые разум позволял удержать, чтобы не сойти с ума.

Он сжал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они.

– Он мог за несколько часов вычеркнуть с лица земли целую деревню на севере Йоркшира. Не в ярости, не в безумии, а в хладной, острой ясности ума. Он ощущал смерть каждого, и эта власть опьяняла молодой разум, как мед, тягучий и ядовитый. А утром, очнувшись среди пепла, среди обугленных тел, он не помнил ничего из ночного кошмара. Так шло снова и снова, день за днём.