Каталина

– К югу от площади есть старый архив. У хранителя долгов больше, чем совести, так что завтра у меня будет полный доступ к документам. Среди них есть упоминания о культе. А после схожу в лес.

Аника оживилась, наклонилась вперёд, глаза блестели надеждой:

– Можно с тобой?

Он посмотрел на неё дольше, чем обычно. Джон ожидал этого вопроса, но не от неё.

– В лес? – Нет. В архив – как хочешь.

Голос вышел холодным, резким, даже для него самого.

Аника улыбнулась, пытаясь удержать радость, но внутри что-то осело пустотой.

Джон сделал глоток вина и перевёл взгляд на Каталину.

– А ты? Что-то узнала?

Каталина уже отложила приборы. На камине лежала роза – он заметил её ещё с порога. Перевёл взгляд с цветка на неё.

– Это тоже с рынка? – перебил он, сдержанно, но с лёгкой насмешкой.

– В каком-то смысле. Там был человек. Он помог мне, когда я оступилась и подарил розу.

Джон нахмурился, голос его прозвучал сухо, почти сдержанно:

– Очаровательный незнакомец.

Она подняла на него холодный взгляд, без эмоций:

– Почему такая реакция?

– На что? – он резко оборвал вопрос, едва сдерживая раздражение.

Пауза растянулась, наполняя комнату тягучим напряжением. Каталина слегка приподняла бровь, заставляя его почувствовать тяжесть собственного тона.

– Я насторожен, – сказал он наконец тоном, полным тревоги. – За нами следят, а ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.

Она отвела взгляд, спокойная, непроницаемая. Его тревога осталась с ним.

Каталина достала из сумки книгу и осторожно положила её на стол.

– Вот это главное. Не цветок, – начала она, и лёгкая, почти издевательская улыбка коснулась губ. – Книга от женщины с рынка. Она знала моего отца и передала его дневник мне.

– Тот самый? – глаза Аники вспыхнули живым любопытством.

Девушка уже раскрыла дневник. Медленно, выверяя каждое слово, она скользила взглядом по страницам и читала вслух:

– «Записи доктора Джеймса Ланкастера. Первое, что он писал, это лечение людей со странными симптомами: физически они оставались полностью здоровы, но их тела и разум находились под воздействием какой-то внешней силы, и в любой момент это состояние могло закончиться внезапной смертью…»

– Что это была за болезнь? —тихо спросила Аника.

Каталина провела пальцем по строкам.

– Похоже, он считал это расстройством психики… и особым восприятием веры, – она помедлила. – Здесь описаны и методы лечения.

Она замолчала. Пауза затянулась тенью в углу комнаты.

– Лоботомия. Электрошоковая терапия. Инъекции сульфозина… Всё изложено подробно. С пугающей тщательностью.

– Какие ужасы он, должно быть, оставил на этих страницах… – Аника вздрогнула, как от сквозняка, и поднялась со стула. – Нет. Перед сном я этого не вынесу.

У двери она остановилась, не оборачиваясь, словно чувствовала, что за её спиной осталось нечто пугающее.

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась мягко, но в комнате стало холоднее, чем прежде.

– Ты правда собираешься читать это сейчас? – нарушил тишину Джон.

В его голосе слышались забота и сдержанная строгость.

– Да. Он уже у меня, – ответила Каталина, не отрывая взгляда от строк.

– Нет, – твёрдо сказал он. – Оставь до утра. День был тяжёлый. Тебе нужно отдохнуть.

Мужчина подошёл ближе, осторожно взял дневник и отложил его в сторону. Его пальцы задержались на потёртой обложке. Жест был простым, но в нём читалось обещание: книга в безопасности. И она – тоже.

– Ладно, – согласилась Каталина, умеряя свой пыл.

– Я провожу тебя.

Коридор погрузился в полумрак. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, скрип половиц отдавался в груди тяжёлым ударом.

Он не смотрел на неё прямо, но следил за каждым её движением, каждым отблеском в глазах. Каталина заметила напряжение в его позе.

У двери он замедлил шаг, продлевая мгновение близости.

– Спокойной ночи, Каталина, – произнёс он тихо, голос дрожал, почти беззащитный. В нём слышалась тревога, которую он пытался скрыть строгой уверенностью, и желание, которое не удавалось сдержать полностью.

Она задержалась в проёме, внимательно всматриваясь в него, ощущая его внутреннюю тягу, его потребность сохранить этот момент. Но в её глазах горела холодная сосредоточенность; интерес полностью принадлежал миссии, а не человеку перед ней. Она не отвечала на его стремление, лишь молча закрыла дверь.

Тишина комнаты стала спасительной, обволакивая мысли о прошлом и будущем. Она вспомнила слова гадалки:

«Его свет не способен согреть твою тьму».

– Мою тьму… – прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие, как предвестие грозы, нависшей над домом и городом, готовой разразиться в любой момент.

***

Ночь опустилась на дом тяжёлой, чёрной завесой. Луна проникала в комнату холодным серебристым светом, ложась на лицо Каталины и обнажая каждую черту, каждую линию напряжения. Она ворочалась в постели, сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, холодные кабинеты, одинокие прогулки по лесу. Затем вспыхивал огонь – яркий, прожигающий, ослепляющий. Сердце сжималось, дыхание рвалось, кровь бурлила в висках.

Головная боль пришла постепенно, сначала едва заметная, затем сдавливающая и режущая. Каталина открыла глаза. В ушах прозвенел глухой звон, и в воздухе донёсся шёпот, холодный и близкий:

– Я хочу быть ближе…

Холод выступил на коже, сердце начало стучать бешено. Она вскочила и бросилась к окну. Ноябрьский ветер обжигал щёки, волосы слипались, дыхание рвалось прерывистыми порывами, а мороз проникал до костей.

Оперевшись на подоконник, наполняя ледяным воздухом легкие, Каталина пыталась унять трепет сердца. Тьма за окном была густой, каждое движение деревьев играло с воображением. Среди колышущейся травы возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно. Внутри все сжалось, в венах закипала смесь ужаса и любопытного напряжения.

– Аника!? – вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова.

Фигура осталась не повернулась. Паника сжала грудь. Каталина схватила плед и бросилась к подруге. Вереск царапал ноги, морозный ветер рвал одежду и волосы, не позволяя дышать. Каждый шаг давался с усилием. Она звала Анику, но голос растворялся во тьме.

Девушка в белом медленно отходила в даль. Каталина достигла Аники, едва не задыхаясь. Осторожно взяла её за локоть, повернула лицом к себе.

Лицо Аники было мертвенно-белым, глаза – чёрные, стеклянные. Каталина вздрогнула, но не отпускала подругу, удерживая её на грани между жизнью и смертью.

– Милая, что с тобой!? – кричала она, стараясь обхватить подругу руками, удерживая её от падения.

На лице Аники медленно расползлась чуждая, зловещая улыбка. Тело дернулось в судорогах, дыхание стало прерывистым и хриплым. Холодный туман опустился на плечи Каталины, стягивая её с собой в напряжённую тьму.

– Думаешь, церковь спасёт её? – низкий, мужской голос раздался из уст Аники, густой и опасный. – Хочешь помолиться за неё? Иди… молись. Но знай, ты недостойна спасения! Твоя душа не для молитвы… а для меня!

Каталина ошарашено всматривалась на подругу, которая неестественно вывернулась на ее руках. Следующие слова пробирались в самое сердце, оставляя там частичку страха.

– Только я решаю, будет ли твоя подруга дышать дальше или её сердце остановится. И если ты хочешь спасти её… – голос стал глубже и плотнее; он вторгался в сознание, сбивал дыхание, сжимал грудь и разум Каталины до боли. – Сними этот крест! Сейчас! И больше никогда к нему не прикасайся!

Каталина замерла на мгновение, забыв о том, что украшение покоилось у нее на шее с первого дня приезда. Не раздумывая, она сорвала с себя крест, оплетённый змеями, и, чувствуя острое напряжение в воздухе, бросила его в заросли черники, вглубь темноты, где он исчез. Опасность затмила все мысли. Всё внимание переключилось на подругу, тело которой продолжало бороться с невидимой силой.

Конвульсии постепенно утихали, дрожь спадала, а дыхание Аники становилось ровнее, медленнее. Каталина, удерживая подругу в своих объятиях, чувствовала, как напряжение уходит вместе с крестом, но след демона оставался ощутимым, холодным и опасным одновременно.

– Теперь… – произнёс тот же голос, глубокий, властный, – ничто не удержит меня от тебя.

С этими словами Аника потеряла сознание и обмякла в объятиях Каталины. Девушка мгновенно проверила дыхание подруги, ловя каждое дрожание тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от холода и страха.

Через мгновение Аника открыла растерянные глаза:

– Где я?

Каталина помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, которая выходила за рамки обычного.

Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, держа руку на плече подруги, пытаясь передать хоть частицу защиты. Сон не приходил; каждый шорох за окном казался предвестником новой угрозы, каждый гул на улице скрывал опасность.

Спустившись в гостиную, она направилась к столику, рассчитывая увидеть там дневник. Но поверхность была пуста. Холод прошёл по спине и обжёг ладонь, которая должна была коснуться кожаного переплёта. Она проверила полки, обошла комнату, заглянула в каждый угол, однако дневник исчез бесследно.

Сердце сжалось. Ощущение обречённости стало острым и тяжёлым. Всё, что могло пролить свет на тайны культа и исчезновения людей, ушло вместе с ним.

Темнота давила, собираясь в плотную, почти осязаемую тяжесть. Ветер за окнами шептал, страх за Анику не отпускал, а мысль о демоне, впервые заговорившем не в её сознании, а через самого близкого человека, лишала покоя. Всё это сливалось в глухую внутреннюю пустоту.

Оставалось одно: дневник был её единственным ориентиром.

И теперь его не существовало.

***

Утро встретило дом тусклым, бледным и холодным светом; солнце не решалось проникнуть в эти стены. Аника медленно села на кровать, её движения были плавны и необычно точны. Она подошла к зеркалу и несколько секунд неподвижно всматривалась в отражение, пытаясь узнать саму себя. Глаза на мгновение потемнели, в них мелькнула чёрная тень и исчезла. Лёгкая, чуждая улыбка коснулась её губ. Она поправила волосы, заправив прядь за ухо, задержала взгляд на отражении и тихо выдохнула, проявив тихое удовлетворение. Затем повернулась, расправила плечи и направилась в гостиную. Каждый шаг отдавался странной, непреложной уверенностью, вселившейся в неё извне.

Глава 6

Джон проснулся первым – и сразу понял: что-то не так. Отсутствие чего-то важного, или кого-то. Комната Каталины была пуста. Дверь – не заперта. На столе – записка.

«Пошла на утреннюю службу. Хочу поговорить со священником. Вернусь до обеда. Не волнуйтесь.»

Аккуратный почерк. Ни одного лишнего слова. Он ещё не успел отложить лист, как за спиной тихо раздались шаги. Аника. Свежа и красива, будто и не помнила ночной «прогулки». Лицо собранное, взгляд – цепкий.

– Даже не разбудила нас, – прозвучало от неё не как вопрос, а как упрёк.

– Кэт знает, что делает, и не обязана всё докладывать, – глухо отозвался Джон, невольно оправдывая её.

На мгновение воцарилась тишина. Их взгляды встретились, и в этом коротком пересечении скрылось больше слов, чем они могли произнести.

– Пойдём в архив? – голос Аники оставался ровным, но в нём скользила едва сдерживаемая нетерпеливость.

– Да. Нужно проверить кое-что, – ответил Джон, не отрывая взгляда от её лица.

Они вышли на улицу. Туман стелился низко, скрывая мостовую, придавая Гриндлтону вид города, оставленного людьми. Лишь издалека доносился звон колокола, протягивая над улицами тихую, пустую мелодию. Джон шёл вперёд, сжимая ключи от архива, мысли невольно возвращались к записке девушки: «Не волнуйтесь». Но как удержаться от волнения, когда речь шла о Каталине?

Аника шла рядом, точно повторяя каждый его шаг. Лицо её оставалось спокойным, почти идеальным, но глаза выдали настороженность и острую наблюдательность. Она изучала его, проверяя слабые места, фиксируя малейшие движения, как исследователь, читающий чужую душу.

Архив встретил их гулкой тишиной и пронизывающим холодом. Воздух был густ от запаха старой бумаги и железа. Джон шёл уверенно, пальцы безошибочно тянулись к нужным книгам, как будто знали, где хранится каждый ответ. Аника следовала за ним, не нарушая тишины, не привлекая к себе внимания. Первое утро вдвоём без Каталины, без её пристального взгляда, что всегда вызывало одновременно раздражение и тревогу.

Джон остановился у массивного дубового шкафа, провёл пальцем по выцветшей книге.

– Не жалеешь, что пошла? – спросил он тихо.

– Нет. Хочу понять, с чем мы имеем дело. А ещё… – её взгляд задержался на его лице – интересно было, какой ты без Каталины.

Он обернулся:

– И какой же?

– Холоднее, – усмехнулась та. – Но внимательнее. И всё такой же спокойный.

Джон наткнулся на символ креста на одном из томов. Аника кивнула, но бумаги волновали её меньше, чем он.

– Ревнуешь её к тому незнакомцу?

Взгляд встретился с его.

– Просто, не доверяю тем, кто появляется из ниоткуда.

– А ей доверяешь?

– Всегда.

Сказано было без колебаний, твёрдо и окончательно. Аника шагнула ближе, улыбка играла на губах, а глаза остро и наблюдательно блеснули.

– Ты защищаешь её, – произнесла она тихо, дразня. – Похвально, но ты действительно думаешь, что подходишь ей? Нет, пожалуй, ей нужен другой. Сильнее, умнее, злее. Тот, кто готов на всё ради неё и даже больше. И поверь, это не ты.

Джон сжал пальцы на книге, и тон его прозвучал с издевкой:

– Что же… у неё уже есть на примете такой?

Аника хихикнула:

– Может и есть.

Сердце Джона учащённо застучало. Он чувствовал не просто провокацию, а испытание – проверку своих чувств и готовность защитить Каталину перед лицом чужой воли, пронзающей Анику.

– Думаешь, я не смогу защитить её?

– Не гневайся, Джон, – шагнула она ближе, и в голосе зазвенела ледяная искра. – Я говорю лишь то, что ей нужен тот, кто сильнее и яростнее. Тот, кто рядом, должен быть зверем, а не славным ягнёнком, что послушно ляжет на обеденный стол. А ты… ты слишком чист и слишком предсказуем. Она требует вкус крови, не нежности.– Каталина не такая.– Джон, – добавила она тихо, с тёмной улыбкой, – давай будем честны, ты даже не знаешь, какая она на самом деле… и чего хочет.

Аника слегка наклонила голову, держа его в напряжении:

– Посмотрим, через сколько уступишь место тому, кто сильнее.

В глубине архива резко захлопнулось окно, отозвавшись пустым гулом. Тишина стала гуще, и каждое слово для Джона стало мучением.

– Она многое скрывает, – продолжила Аника. – И делает это слишком часто.

– Мы все что-то скрываем. Иногда, – произнёс Джон, – мне кажется, ты скрываешь намного больше чем она.

– Иногда, – отозвался мягкий голос.

Взгляд скользнул по Анике – наблюдательный, изучающий, впервые видящий её такую. Под его спокойствием пряталось напряжённое ожидание.

– Ты не замечаешь? – тихо спросила Аника. – Иногда Каталина… уходит в себя. Её нет рядом, даже если она в комнате.

– О чём ты?

– Не знаю, как это назвать, но рядом с ней кто-то есть. Как будто смотрит изнутри. И самое страшное – она не пытается оттолкнуть это.

Аника замолчала, прислушиваясь к себе.

– Чужие глаза – в её глазах. Она чувствует это, и, может быть, поэтому холодна к тебе.

– Осторожно, Аника, – голос Джона стал ледяным.

– Я не обвиняю, – поспешно оправдалась она. – Я лишь пытаюсь понять, что с ней происходит. Ты, похоже, не хочешь этого видеть. Может, стоит оставить её в покое?

– Каталина сильнее, чем ты думаешь, – его голос был твёрд и непоколебим. – Если с ней что-то происходит – она справится.

– А если не справится? – ядовито бросила Аника. – Ты всё ещё будешь рядом, цепляясь за веру в ту девочку, которую когда-то чуть не убил? А может, узнав её лучше, решишь убить наверняка?

Мужчина медленно повернул голову, взгляд его стал опасным:

– Откуда ты это…?

– Знаю, – спокойно продолжила Аника. – Всё, что люди предпочитают скрывать. Ты правда считаешь, что Кэти – агнец божий?

Она продолжала безразлично листать страницы, и тишина опустилась на комнату тяжёлым, гнетущим покровом. Спустя мгновение она медленно подняла глаза, не поднимая головы. Взгляд её пронизывал Джона насквозь, вскрывая каждый скрытый порыв и тёмную мысль. В этой неподвижной, ледяной оцепенелости она казалась тенью самой себя, странно пугающей.

– Я подожду, – выдохнул Джон. – Пока она сама не решит рассказать. Без давления, не потому что должна, а потому что доверяет мне. И я буду рядом в этот момент.

Он отошёл к столу, вернувшись к документам.

– А от тебя жду другого. Если ты ей подруга – не ищи трещины. Храни то, что осталось целым. Даже если не понимаешь, особенно если не понимаешь.

Аника прищурилась.

– Я не хотела её очернить, – сказала она, сдерживая раздражение. – Лишь показать, кто есть кто. А ты… слишком спокоен, будто всё в порядке.

– Всё не в порядке, – резко ответил Джон. – Но пока Каталина сражается – она не проиграла.

– Иногда тьма выглядит как сила, и уже не понимаешь, за что борешься.

– Я понимаю, – твёрдо сказал он. – Очень хорошо понимаю.

Он снова склонился над записями, перебирая бумаги быстро и точно, притворяясь, что разговор его не задел. Но едва заметное движение бровей выдало обратное. Разговор был окончен.

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, проверяя, выдержит ли он то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

– Вот оно… – произнёс Джон вполголоса, медленно развернув пергамент и задержав взгляд на первых строках. На листе вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что следы культа тянутся сквозь века, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия скрывалась под маской церковной общины, а в основе учения лежала странная догма: искупление грехов народа ценой принесённых жизней.

– Раз в несколько веков, – голос Джона звучал ровно, почти безэмоционально, – на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Его тело, его разум… они становятся чужими ему. Культ утверждает, что подобное существо следует уничтожить, ибо иначе разрушается всё, что удерживает мир от тьмы.

Он сделал паузу, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам.

– Для поддержания мнимого равновесия проводят «Ритуал Искупления» – сожжение жертвы на костре. Одна смерть возвращает порядок. Но за этой видимой гармонией скрывается смертельная правда: жизнь одного становится валютой для жизни множества.

Он поднял глаза на Анику. В её лице мелькнуло мгновение резкого отвращения, тьма, скрытая в ней, протестовала против упоминания культа, но быстро уступила место привычной маске спокойствия.

– Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, – тихо заверил Джон.

– Что произойдёт, если жертва не будет принесена? – спросила Аника, голос её был равнодушным, но напряжение в нём сжимало пространство вокруг.

– Здесь есть запись за сороковые годы позапрошлого столетия, – произнёс Джон, опуская взгляд на пожелтевший пергамент. – Мужчину сочли одержимым демоном. Ритуал не завершили, ему удалось сбежать. Сила, которую пытались обуздать, только возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары…

Аника молчала. Пальцы медленно скользили по краю стола, уголки губ дрогнули, и на них появилась тень улыбки – холодная и едва заметная.

– Похоже, история повторяется, – прошептала она тихо, едва слышно хихикнув.

Джон продолжил листать свитки. Его взгляд наткнулся на изображение креста, обвитого двумя змеями.

– Крест со змеями – знак «Искупления» и вечного баланса, – произнёс он, пальцы скользнули по рисунку. – Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая живая. Мертвая – жертва, чья жизнь уходит в огонь; живая – те, кому дарована жизнь. Если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест теряет силу. Подобно кресту, город жив только тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой дописано: «Они покупают процветание кровью».

Аника вздрогнула. Слабость разлилась по мышцам, пальцы побелели, тело дрожало, мысли путались, дыхание рвалось на куски. Она сжимала руки в кулаки, пытаясь удержать себя, но ощущение чуждости и беззащитности охватило её целиком.

«Что… что это было?» – шептало сознание, холодя изнутри. «Это не я… не совсем я».

Постепенно сознание возвращалось кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я», — убеждала она себя, собирая себя обратно. Слабость отступала, а разум снова обретал контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это? Почему я не могу вспомнить полностью?» – шептала внутренняя тревога.

Собравшись, Аника подошла к Джону, и шаги её звучали в архиве едва слышно, как сквозняк.

– Я пойду, – пробормотала она, голос дрожал на краю шёпота, боясь нарушить тяжёлую тьму, что висела в воздухе.

Джон не сразу поднял взгляд.

– Всё хорошо?

– Да… просто устала.

Он молча кивнул, но в глазах его застыл лёгкий отблеск тревоги. Аника повернулась, и её силуэт растворился в полумраке коридора, тихий, как тень, скользящая по холодному каменному полу. Она остановилась на ступенях, глядя в пустоту, где тьма, казалось, сгущалась сама по себе.

И внезапно пришла ясная, ужасающая мысль:

– Может, это и была настоящая я.

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут. Для Аники – вечность. Небо было бесцветным, лишённым оттенков, мёртвым. Тишина не звенела – она давила, спрессовывалась в груди, как перед катастрофой, о которой тело знает раньше разума.

Когда она вошла, дом встретил её пустотой. Полумрак лежал на лестнице, дерево под ногами скрипело глухо и недовольно, как живое. Сняв пальто, она прошла глубже – и остановилась.

Что‑то изменилось.

Не воздух. Само пространство.

Напряжение стало густым, липким и обволакивающим. Дом сжался вокруг неё, втянул внутрь, замкнул выходы. Комнаты больше не были просто комнатами – они наблюдали. Стены дышали, потолок давил, а углы хранили ожидание. Это было чувство, уже знакомое телу: за мгновение до боли, которая разрывает сознание изнутри. Что‑то выжидало, и что‑то внутри неё уже знало – она не одна.

– Ты Боишься?

Голос был низким, чужим. Он шёл снизу – из-под пола, из основания дома, из грешной земли. Внутри всё сжалось резким, животным страхом.

Аника резко обернулась. Пусто. Сердце забилось так громко, что заглушало мысли.

– Кто здесь?

– Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своими страхами. Своей завистью… Ревностью… Притворством… Ты звала – и я пришёл.

Голос стал ближе. Опасно близко, он зазвучал почти у уха.

– Ты ведь всегда знала, что однажды это случится. Кого ты боишься? Её… или себя?

Слова впивались в виски, царапали череп изнутри, оставляя жгучий след.

– Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие мысли ты кормишь, пока улыбаешься?

Аника пошатнулась. Всё в ней кричало: БЕГИ!. Но ноги не слушались. Они вросли в паркет гостиной, став частью пола.

– Ты ненавидишь её, потому что она стала той, кем ты не смогла. Ты изображаешь свет, но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что гниёшь. Медленно и неторопливо. Я лишь пришёл посмотреть, как ты распадёшься до конца.

В углах зашевелились тени. Не формы – намёки на них. Без лиц, без тел. Что‑то недочеловеческое, лишённое очертаний.

– Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на очередную надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов на многое, простить ей всё, принять её. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз – и его взгляд изменится. От нежности не останется ничего, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать что – никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Воздух исчез. Сердце застряло в горле, билось там, как пойманный зверёк. Пальцы сжались в кулаки, а ногти впились в ладони до боли.

– Знаешь, когда Каталина услышала меня впервые, ей было четырнадцать. Она не закричала, не убегала, а просто спросила: «Ты – смерть?» И была готова принять ответ. А ты бы выла. Как щенок. Потому что ты – не сталь. Ты – воск.

Боль вспыхнула под глазницей – резкая, ледяная, как вбитый гвоздь. Мир дрогнул. Пол ушёл из‑под ног.

– Ты кормила зависть. Лелеяла её. Надеялась, что никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты пожираешь себя заживо.