Каталина

Джон тепло улыбнулся ей – искренне, без слов.

– Тебе уже писал Марк? – спросила Каталина, переводя взгляд на Анику.

Та растерянно обернулась:

– Как ты узнала?

– Видела твою реакцию, когда ты смотрела в телефон.

Аника улыбнулась смущенно, заворачиваясь еще больше в плед:

– Я… пока не знаю. Думаю он мил так со всеми.

Но взгляд, который она бросила на Джона, был слишком выразительным, чтобы остаться незамеченным.

– Марк Хадсон… это бариста в вашей пекарне? – уточнил Джон, приподняв бровь. – Не спрашивайте, откуда я знаю, – усмехнулся он, подняв руки, словно сдаваясь. – Мы с его отцом работаем в одном отделе. Пересекались пару раз. А потом я заметил его возле вашего дома. Вот и разузнал. Славный парень. Как вы познакомились?

Аника залилась румянцем.

– В кафе рядом с квартирой Каталины. Я часто остаюсь у неё – кажется, уже переехала. Марк всё время запоминал, какой кофе я беру, и откладывал для меня свежий круассан.

Она запнулась, но потом заговорила быстрее, с огоньком, будто не могла больше сдерживаться:

– Он смешной и вежливый, иногда чересчур. Любит обсуждать книги. А однажды, когда я долго не приходила, передал мне записку через знакомых: «Если не придёшь завтра утром, я украду твою любимую кружку, скажу, что она всегда была моей и перестану наливать в неё кофе».

Аника засмеялась:

– Это было глупо. Но мило.

Каталина обменялась взглядом с Джоном. Оба невольно улыбнулись – как взрослые, наблюдающие за первой влюблённостью. В этом было что-то наивное – и трогательное.

– Да уж, Марк, – протянул Джон. – Ну что ж… надеюсь, кружку он всё-таки не украдёт.

– Нет, – рассмеялась Аника. – Она у меня в рюкзаке. Он подарил мне такую же. Сказал: будем пить кофе из одинаковых кружек, и ты будешь вспоминать обо мне.

Сказала это она слишком буднично, будто старалась скрыть, как много для неё значил этот жест. Каталина мягко усмехнулась, а Джон лишь покачал головой – с тёплой усмешкой, будто поддразнивал младшую сестру.

Разговор ещё немного тянулся – лёгкий, неспешный, но вскоре стих. Кто-то зевнул, кто-то убрал кружки. Усталость брала своё. Они разошлись по комнатам, а в гостиной ещё долго трещал камин, удерживая остаток тепла старого дома.

Глава 4

Ночь прошла спокойно, непривычно для этого места, словно дом – позволил им просто отдохнуть. Без шорохов, без глухих звуков за стенами, без ощущения, что кто-то рядом, наблюдает. Тишина не давила, а укрывала.

Каталина проснулась до рассвета. Комната была полутемной, с тусклой полосой света, пробивающейся сквозь щель в ставнях. Она не сразу пошевелилась – просто лежала, слушая утреннюю тишину. Сегодня не было приступов, и впервые за долгое время она выспалась. Воздух был свежим, влажным. Было спокойно. Без признаков угрозы – по крайней мере, пока.

Кухня встретила её скрипом половиц и запахом крепкого чая. Джон уже сидел у окна, задумчиво разглядывая задний двор. Увидев Каталину, коротко кивнул. Аника появилась чуть позже, с тенью сна в глазах и слегка растрепанными волосами.

– Пора встретиться с Томасом, – сказал Джон, глядя в сторону пустоши. Голос был спокойный, ровный. Каталина слушала молча.

– Кроме него, стоит заглянуть к Генри из архива, – добавил он. – И к тем, кто помнит твою семью. Если у отца были подозрения, у других тоже могли быть.

– Думаешь, скажут прямо? – спросила Аника, опираясь на край стола.

– Будет видно,если скрывают – Главное, не выглядеть чужаками.

Они переглянулись. Решение было принято – раствориться в городе, стать его тенью.

Позже, в лавке, они перебирали одежду. Каталина выбрала простое чёрное платье: плотная ткань, узкий ворот, длинные рукава, тугой корсет. Ни блеска, ни лишних деталей. Но, стоя в нём, она будто сама становилась акцентом – строгим, непривычно притягательным.

Джон посмотрел на неё и чуть улыбнулся краем губ:

– Ты же хотела не выделяться. А теперь похожа на хозяйку этих земель. Такую, чьё имя боятся произносить.

Он говорил почти насмешливо, но в голосе прозвучала мягкость, которую он, кажется, не успел спрятать.

– Возможно, она и есть, – заметила Аника, делая вид, что занята платьями на вешалке.

Каталина едва улыбнулась, разглаживая складки на юбке. Только посмотрела в зеркало – и замерла, словно пытаясь разглядеть не себя, а кого-то другого. Плечи чуть дрогнули, будто от неловкости.

Аника уловила это и почему-то задержала взгляд. Потом отвернулась, будто увлечённая серым платьем в витрине. Но внутри кольнуло – тонко, неприятно. Чувство знакомое, но оттого ещё более тяжёлое. Она понимала, что лишняя в этом моменте между ними.

Джон стоял рядом с Каталиной ближе, чем обычно. Смотрел на неё чуть внимательнее. В его спокойствии была тень игры, лёгкий намёк на то, что сказано не всерьёз, и всё же с подтекстом.

Аника заставила себя улыбнуться – почти машинально, почти для себя. Привычка: спрятать всё лишнее глубже и не показывать. Только внутри оставалось ощущение, будто стоишь рядом не как друг, а как случайный свидетель.

После они зашли в маленькую закусочную – тихую, с немного прокуренными стенами и запахом жареного хлеба. Устроились у окна. Каталина взяла только чай и пирог, больше слушала, чем говорила. Джон что-то рассказывал. Аника пила кофе, горячий, горький. В этом утре было что-то простое и настоящее. Возможно, это и было главное – редкий момент, когда всё казалось почти нормальным.

За завтраком они договорились: день посвятить поискам. Джон направился к мэру, Каталина – на рынок, Аника – в библиотеку. Разделиться было разумно – так проще подслушать и собрать больше информации. Вечером – встретиться в доме и всё сложить воедино.

***

Здание ратуши стояло на возвышении, рядом с площадью. Серое, простое, с облупленными перилами и знакомым скрипом дверей. Джон вошёл без стука. Внутри почти ничего не изменилось: те же блеклые стены, тот же человек на входе – теперь поседевший, но всё так же молчаливый. Он кивнул Джону, не задавая лишних вопросов, и указал наверх.

Томас Миллер – мэр Гриндлтона – сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Его движения были ленивыми, но в этой ленивости чувствовалось что-то выверенное, как будто он подбирал каждую позу, каждое слово.

– Джон, – сказал он, приподняв взгляд. – Значит, всё-таки приехал.

– Времена такие, – сухо отозвался Джон, садясь напротив. – Я приехал узнать, как продвигается дело о пропаже людей.

Он не стал обходить углы:

– Может, появилось что-то по делу родителей Каталины? Есть зацепки? Отпечатки, подозреваемые?

Мэр чуть повёл бровью, и уголок губ дрогнул в неприятной усмешке.

– Ни следов взлома, ни шума ночью – всё чисто. Будто кто-то знал, куда и когда идти. У полиции нет ни одной зацепки. Официально всё выглядит как самоубийство. Возможно так и есть, кто знает, в последнее время мы с Джеймсом мало общались.

Сказано это было ровно, но слишком уж заученно. Словно он повторял чужую инструкцию. Джон не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть, а сам медленно обвёл взглядом кабинет. На столе – стопки бумаг, папки, привычный беспорядок. Но под парой сдвинутых листов он заметил знакомый чёрный корпус телефона. Телефон Лиама. Джон был уверен – он узнал царапину у разъёма. Он снова поднял взгляд на мэра:

– А Лиам? Его кто-то видел?

Томас пожал плечами так небрежно, что стало ясно – ответ уже готов, – Нет. Я всё ещё подозреваю, что молодые люди просто решили… развлечься. Поехали колесить по стране. Это же их возраст.

– И вы просто… ничего не делаете? – голос Джона стал ниже, жестче. – Что у полиции нового?

– Ничего нет, – Томас развёл руками. – После твоего приезда обозначили, что "ведут поиски". Но… – он чуть наклонился вперёд, и в голосе прозвучала скользкая насмешка. – Иногда может дело в семье, а не в городе. Может ты наговорил что-то парнишке, он обиделся и решил так тебя проучить, уехать далеко. Понимаешь?

Джон яростно посмотрел прямо на него, не моргнув. Мэр выдержал взгляд, но его пальцы машинально постучали по крышке папки, словно выдали нервозность.

– Джон, – тихо сказал он. – Ходят слухи, что люди уходят в лес и пропадают. Будто их загрызают волки.– Он позволил себе лёгкий смешок, но глаза остались холодными.

– Томас, мне нужны не слухи, а факты. Если ты что-то знаешь – говори. Пока ещё можно найти Лиама и остальных.

Миллер кивнул в сторону окна. На холме чернела церковь – чужая, как будто нарочно отстранившаяся от города.

– Отец Уильям. Через него проходят почти все. Если кто-то что-то слышал – то он может знать.

Молчание снова затянулось.

– Каталина тоже здесь? – спросил он почти лениво, но голос тянулся слишком медленно, с ненужной мягкостью, будто пробовал её имя на вкус.

Джон уловил это сразу. Взгляд его стал жёстким. Скулы напряглись, пальцы сжались на краю стола.

– Здесь, – коротко бросил он.

Томас чуть приподнял брови, словно играя, и кивнул. Будто отметил что-то про себя. Но глаза его задержались. На мгновение Джону показалось, что этот взгляд скользнул по комнате так же, как мог бы – по самой Каталине. И от этого внутри поднялось злое, тёмное чувство, которое он удержал лишь усилием воли.

Взгляд Томаса остановился на стене. Там, под стеклом, висела старая гравюра – достояние города, хранившееся здесь не одно десятилетие. На ней была запечатлена площадь: высокий костёр, человеческая фигура в огне. Под изображением – фамилия: Миллер. Подпись судьи. И палача.

Горожане называли это «очистительным костром». Символ правосудия, память о былых временах, когда город избавлялся от «зла». Но для Джона в этой сцене не было ничего торжественного. Только гнусная демонстрация того, что чужая жизнь здесь всегда могла стать дровами для чужой власти.

Томас поднялся, ясно показывая, что разговор окончен. Но прежде чем отвернуться, бросил вполголоса, будто случайно:

– И, Джон… будь осторожен с Каталиной. Никогда не знаешь, что скрывает человек с таким прошлым.

Джон не ответил. Только его взгляд стал еще темнее. Он медленно выдохнул сквозь нос. Разговор окончен. Но выходя, он заметил, как мэр торопливо прикрыл папку – ту самую, под которой лежал телефон Лиама.

И уже на лестнице Джон снова почувствовал взгляд. Тяжёлый, оценивающий. Томас Миллер смотрел ему вслед так, словно проверял: догадался ли он?

***

Каталина двигалась неторопливо, будто без цели, но глаза выхватывали нужное: обрывки разговоров, жесты, взгляды. Рынок был шумным, как всегда – гул голосов, запах сухих трав, специй. Люди говорили больше, когда думали, что их не слушают. Местные были насторожены. Кто-то замолкал, завидев её. Кто-то отворачивался. Её здесь не ждали.

Она заметила пёстрый шатёр почти случайно – в тени старого вяза, между лавками с сушёной рыбой и фарфоровой посудой. Люди обходили его стороной, словно там пряталось что-то недоброе. Каталина остановилась, медленно отдёрнула полог и вошла.

Внутри было темно. Пахло воском и горькими травами, будто в воздухе тлел чей-то забытый сон. За низким столом сидела женщина. Её лицо было в морщинах, но глаза – ясные, острые.

Каталина не успела заговорить. Женщина подняла глаза и сразу произнесла:

– Ты пришла, Каталина.

Она чуть наклонила голову.

– Знаешь меня?

– Знаю, – гадалка усмехнулась, в её смехе прозвучала ехидная нотка. – Пришла узнать про любовь, как и все девушки…

– Нет, это мне не интересно – спокойно ответила Каталина. – Я пришла за другим.

Гадалка резко подняла руку, прерывая её. Её взгляд потемнел, сосредоточился где-то в пустоте, будто она вслушивалась не в слова Каталины, а в иной, невидимый голос. Некоторое время она молчала, потом заговорила медленно, точно подбирая слова:

– Я вижу три дороги, – сказала она глухо. – И на каждой – мужчина, что держит часть твоего сердца.

Она вытянула руку в сторону, касалась очертаний, видимых только ей.

– Первый… – её голос стал ровнее, почти спокойным. – Высокий. Сильный. Его шаги тяжёлые, но рядом с ним тише внутри. Он – опора, защита, стена, за которой можно спрятаться. Он умеет беречь. Если ты отдашь ему свое сердце, он примет это как клятву и не предаст её. Но в нём живёт тьма, о которой он не говорит даже самому себе. Он не знает её имени и боится узнать. Его свет не способен согреть твою тьму, Каталина. Этот путь… слишком ровный. Он убаюкает тебя, но не спасёт.

Женщина моргнула. Зрачки расширились, а дыхание сбилось. Когда она заговорила снова, в голосе появилась напряжённая острота:

– Второй опаснее, чем кажется. Он не давит – он привыкает. Он входит в твою жизнь тихо, как будто всегда был её частью. Он запоминает твои жесты, привычки, взгляды. Ты для него – необходимость, а не желание. Он не требует. Он ждёт. И это ожидание медленно становится клеткой. Его забота не знает границ: внимание превращается в контроль, а близость – в зависимость. Он уверен, что время на его стороне. Он не причинит боли сразу. Он позволит тебе жить, пока ты живёшь для него. Он не отнимет сердце силой. Он просто не вернёт его обратно.

Гадалка резко втянула воздух. Рука дёрнулась, словно её обожгло. Лицо побледнело, а черты исказились.

– А третий… – прошептала она, и голос уже стал чужим, ломким. – Его нельзя увидеть. Его нельзя выбрать. Он не стоит на дороге. Он всегда идёт рядом.

Её пальцы сжались в пустоте.

– Он не из плоти и не из крови. Он – тень за твоей спиной, холод в висках, и шёпот, что звучит, когда ты одна. Он знает тебя глубже, чем ты сама. Он видел твои страхи до того, как ты научилась их скрывать. Он не может быть с тобой. Этот союз невозможен – не для мира, не для тебя. Но именно поэтому он жаждет тебя сильнее остальных.

Гадалка закашлялась:

– Он не просит сердца. Он хочет всё. Если ты пойдёшь к нему – погибнешь. Если отвернёшься – он всё равно останется. Он будет ждать. Всегда. Потому что ты – единственное, что ему никогда не дано удержать целиком.

Она резко отдёрнула руку, будто порвала невидимую нить, и прошептала с ужасом:

– Ты уже связана с ним, Каталина. Ты просто ещё не признала это.

С этими словами полог шатра вздрогнул, будто от внезапного порыва ветра. Пламя свечей колыхнулось и пригасло, тени вытянулись по стенам, исказившись, словно ожили. За пределами шатра небо стремительно заволокло тучами – и стало казаться, что само время замедлило шаг. Тишина повисла тяжёлой завесой, давящей, почти осязаемой. Каталина нахмурилась, но не произнесла ни слова.

Женщина вдруг торопливо наклонилась, достала из-под стола свёрток. Старая ткань, завязанная крест-накрест. Разворачивая, шепнула:

– Я знала твоего отца. Он хотел, чтобы это досталось тебе.

Каталина осторожно развернула свёрток. Внутри лежал дневник – потёртый, в кожаном переплете. На первой странице – змеи, обвивающие крест. Она узнала его.

– Здесь многое, – прошептала гадалка. – Не всё поймёшь сразу. Но кое-что – узнаешь. Или… вспомнишь.

В этот миг воздух в шатре изменился. Кто-то невидимый шагнул ближе. Женщина вздрогнула, глаза её закатились. Голос сорвался, стал низким, чужим:

– Ты пришла слишком рано, Каталина. Всё должно было начаться позже. Но теперь —охота началась.

Пауза. Давящая, почти невыносимая.

– Я приду, когда ты будешь одна. Не отвернись. Не закрывай глаза. Я – часть тебя. Я – всё, что ты боишься вспомнить.

Каталина стиснула книгу, едва удерживая дыхание.

Гадалка вскрикнула и рухнула вперёд. Несколько секунд – тишина. Потом она подняла голову, моргнула, глядя на Каталину потерянно, как после дурного сна.

– Ты… что-то хотела?

Каталина молча поднялась. Она вышла, ощущая, что несёт не просто книгу – а нечто гораздо более ценное, почти священное. Ветер ударил порывом, с неба нависли первые грозовые тучи. Раскаты грома и вспышки молний приближались к городу, словно сама погода отзывалась на появление демона.

Торговцы поспешно сворачивали палатки, рынок быстро пустел, и по улицам разносился глухой шум голосов и бега. Несколько мальчишек с большими мешками мчались прочь, один из них едва не налетел на Каталину. Она ступила на неровный камень и пошатнулась. Книга выскользнула, пальцы не сразу среагировали – но ей не дали упасть. Чья-то рука – быстрая, уверенная – обвила её за талию, прижимая к себе, удерживая без усилия, но крепко.

– Осторожно, – прошептал голос – глубокий, бархатистый, с лёгкой игривой насмешкой. – Было бы обидно, если бы такая красота разбилась прямо у моих ног.

Каталина подняла глаза. Перед ней стоял юноша – высокий, с рыжими волосами, которые будто ловили свет и играли золотом. Его осанка была раскованной, без тени напряжения, а в улыбке мелькала та самая лёгкая, но притягательная дерзость – словно он знал нечто, недоступное другим. Его глаза – глубокие, янтарные, с искрой живого интереса – смотрели прямо на неё, вызывая одновременно вызов и притяжение запретного. Ладонь его всё ещё лежала на её талии, не спеша отпускать.

– Спасибо, – сказала Каталина сдержанно, выпрямляясь. Лёгкое напряжение проскользнуло в голосе, но тон остался ровным.

– Не стоит, – он улыбнулся шире, – хотя надеялся, что ты скажешь это чуть мягче.

Он слегка склонил голову, не отводя взгляда.

– Ты не из этих мест. Это сразу видно. У нас таких не бывает. Ни лиц, ни глаз. Я бы запомнил.

– Я просто прохожу мимо.

– Не похоже, – его улыбка стала мягче, но осталась загадочной. – Не каждый день из магического шатра появляется таинственная незнакомка. Может, ты из другой эпохи…

Каталина уже хотела было язвительно ответить, что, мол, они все здесь словно из другой эпохи, но остановилась. Встреча была слишком странной, слишком внезапной, словно кто-то давно её поджидал.

Он протянул ей розу – тёмную, почти чёрную, словно ночное небо, и воздух вокруг будто напрягся. Его присутствие одновременно привлекало и тревожило, как магнетическая сила.

– Я буду молиться о том, чтобы ты не оказалась миражом и не растворилась с наступлением дня. Надеюсь, мы ещё встретимся, – сказал он, слегка подмигнув, с едва уловимой игривостью в голосе.

– Тогда молитесь, – спокойно ответила Каталина, принимая розу.

Он тихо рассмеялся, коротко, словно оценив её остроумие.

– До встречи, загадочная незнакомка.

И растворился в толпе – быстро, почти бесшумно, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий ветер и аромат розы.

Глава 5

Поместье встретило их глухой, выжидающей тишиной. Внутри было прохладно; воздух пах пылью, старой древесиной и застоем. Дом хранил это дыхание годами, не выпуская наружу ни тепло, ни помыслы. Тени в углах лежали густо, и даже шаги звучали приглушённо, как если бы сами полы не желали выдавать присутствие живых.

– Я была в библиотеке, – начала Аника, снимая плащ и машинально поправляя выбившиеся пряди.

Голос её звучал тише прежнего. День вытянул из неё силы до последней капли: под глазами пролегли тени, кожа казалась тонкой, почти хрупкой. И всё же в глубине взгляда оставался упрямый огонёк – любопытство не позволило ему погаснуть.

– Я познакомилась с девушкой. Мари – дочь прачки, – продолжила она после короткой паузы, тщательно подбирая слова. – Она работает там. Показала, где искать хроники. Так обрадовалась, что я из Лондона.

Аника отвела взгляд.

– Она мечтает уехать, но город их не отпускает. Здесь все глубоко верующие. Поколения растут на одной земле, держатся за неё. Люди укоренились, и на тех, кто пытается уйти, смотрят… иначе…

– С жалостью – как на тех, кто не понимает, где их место, – продолжила Каталина.

– Да, именно так она и сказала.

Аника открыла блокнот. На стол легла фотография из старой газеты: выцветшая сцена – девушка, привязанная к столбу, застывшие языки пламени, тёмная толпа вокруг. Лица стерты временем, превращены в бесформенные пятна, и от этого изображение выглядело ещё страшнее – жестокость принадлежала не месту, а людям.

– Это одна из зарисовок, связанных с городом. Если такое спокойно печатали в газетах, значит, город позволял существовать культу, о котором говорила, Каталина.

Она подняла глаза.

– Под иллюстрацией сохранились подписи, среди них – фамилия Миллер. Совпадение? – спросила Аника.

– Это его предок – Барнаби Миллер, – нарушил тишину Джон.

Мужчина стоял у окна, отделённый от остальных темнотой, но голос прозвучал довольно сурово.

– Один из основателей «Искупления». Со временем оно перестало быть движением, а стало культом.

Он отвернулся, и на лице мелькнуло выражение, напоминающее горечь, оставшуюся после дурного вина.

– Предки Томаса Миллера были культистами, значит, он не может быть сторонним наблюдателем. Такая кровь не отрекается от себя без последствий.

Джон медленно сжал пальцы, скользнув взглядом по Каталине.

– Бесчеловечно сжигать всех, кто не вписывается…

Он прошёлся по комнате резкими шагами. В каждом движении чувствовалась попытка стряхнуть с себя это знание. Это уже не были слухи. Всё было зафиксировано – бумагой и официальной памятью.

– Я говорил с несколькими людьми, – продолжил он. – Все повторяли одно и то же: «Он ни при чём», «Это слухи», «Кто-то должен держать город под контролем».

Он без радости усмехнулся.

– Местные боятся даже допустить мысль о его вине. Но почти каждый упоминал лес. – Он обернулся. – Говорят, там обитает нечто нечеловеческое. Туда не ходя, но и пропавших не ищут. Ни полиция, ни сами жители.

Он сжал ладонь в кулак.

– Удобная легенда. Если людей забрало «нечто», значит, искать бессмысленно. Ответственность исчезает сама собой.

Пауза между словами оказалась тяжелее самих слов.

– Послезавтра мне нужно уехать в Лондон. Всего на день, за ордером на арест Томаса Миллера.

Аника резко вдохнула.

– Твой отец был прав, – сказал Джон, тяжело переводя взгляд на Каталину. – Томас многое скрывает… Когда вернусь, привезу специалистов с полномочиями.

Он замолчал, сжал кулаки, и голос сорвался на едва заметную дрожь. – Я допустил ошибку… Раскрыл Миллеру, что ты здесь. Вдруг он решит проникнуть в поместье? Мне… мне не нравится оставлять вас одних. У меня плохое предчувствие.

Каталина задумалась лишь на мгновение.

– Делай, что должен. Это всего на день, так ведь? – произнесла она, без малейшей дрожи. – К ночи ты вернёшься. Не тревожься за нас.

Холод её интонации был непроницаем, почти строг, и в этой строгости читалась уверенность. Её спокойствие обволакивало Джона, удерживая тревогу за пределами сознания и даруя чувство, что всё под контролем.

Он кивнул, но волнение не покидало его глаз. В них мерцала тихая, мягкая забота – едва уловимая, как лёгкий ветерок в жаркий полдень, который приносит прохладу, но не снимает тяжести зноя.

Каталина направилась в столовую, расставляя приборы и подготавливая ужин. Каждое её движение было точным, сосредоточенным, но за этим скрывалась лёгкая усталость – день оставил свой след в напряжении мышц и взгляде.

Джон выждал несколько минут, обменявшись парой слов с Аникой, но вскоре последовал за Каталиной.

Когда она расставляла тарелки, он мягко перехватил её запястье, достал складной нож и осторожно вложил его в её ладонь. Металл был холодным, от него шёл лёгкий блеск.

Его пальцы легкой, но ощутимой тяжестью накрыли её руку сверху, задержались на костяшках – проверяя, ощущая, запоминая.

Каталина заметила гравировку на лезвии: аккуратные буквы «К. Л.»,

– Чьи это инициалы? – спросила она тихо, с лёгкой заинтересованностью.

Джон отвёл взгляд, смущение мелькнуло в глазах, но он быстро собрался, принимая привычную отрешённую стойку.

– Я нашёл этот нож ещё в детстве, – заверил он. – Не знал, кому он принадлежал, но с тех пор он всегда со мной – можно сказать, мой оберег.

Он посмотрел на гравировку, и тень улыбки коснулась губ.

– Довольно мило, – проговорил он тихо, почти себе. – Когда смотрю на эти буквы, представляю тебя… Каталина Ланкастер.

Девушка сжала нож и произнесла:

– Если это талисман, разве не лучше, чтобы он остался у его обладателя?

Джон на мгновение остановил взгляд на её лице. В тишине, полной скрытой недосказанности и тихой тревоги, он скривил губы в лёгкой усмешке и произнёс с решимостью:

– Нет. Пусть лучше обладательница этих инициалов останется с ним, а не нож.

Каталина слегка опустила глаза, сжимая нож, и чувствуя странное движение в груди. Джон же, будто щёлкнув выключателем, сразу надел маску равнодушия, потушив на мгновение ту искру настоящего, которую позволил себе показать.

***

Ужин был простым: мясо, хлеб, тушёные овощи. Вино – сухое, терпкое. Они ели молча, каждый погружён в свои мысли.

– Нашёл ещё кое-что, – сказал Джон, когда тарелки опустели.

Он замялся, слова давались тяжело: