Спецоперация "Жених"

— Тем более, — говорит он, — ценю.

Но я ещё не закончила. Во мне просыпается то самое упрямство, которое мама называет «воронцовским характером», а Ирка — «режимом танка».

— Мне неудобно, — стою я на своём, скрестив руки на груди. — Я хочу заплатить.

Он бросает на меня короткий взгляд — оценивающий, изучающий. И я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на уважение. Словно он не ожидал, что маленькая, трясущаяся у подъезда девчонка умеет упираться.

— Окей, — внезапно соглашается он с лёгкой улыбкой. — Уговорила. Угостишь меня обедом сегодня по пути.

Я выдыхаю — так громко, что он снова усмехается.

— Замётано, — говорю я и чувствую, как на губах сама собой расползается улыбка.

Ну вот. Первый шаг сделан. Я заплачу за обед. А потом, может быть, наберусь смелости и заплачу за что-нибудь ещё — например, за его согласие стать моим фиктивным парнем. Хотя, судя по тому, как он отреагировал на предложение денег за бензин, платить придётся чем-то другим. Например, своей гордостью. Или остатками самообладания. Или, чего доброго, сердцем.

Глава 6 Матвей Светлов

Я, блядь, клянусь. Когда я увидел подружку моей сестрицы — у меня встал. Мгновенно. Как по команде «пли». Никакого предупреждения, никакого переходного периода — просто короткое замыкание где-то между мозгом и пахом, и всё. Приплыли. Здравствуй, эрекция, я тебя не ждал. Вернее, не ждал именно сейчас и именно от той, кого должен был просто молча подвезти до юга и забыть.

Ирка, ну что ж ты, сестрёнка, так со мной? Предупреждать надо! Я-то думал, едет какая-нибудь серая мышь в очках, которая всю дорогу будет грузить меня куполами и колоннадами. А по факту...

Она стояла на улице — маленькая, хрупкая, охренительная. Прямо у подъезда, со своим дурацким чемоданом, который, наверное, весил как она сама, и с двумя стаканчиками кофе в руках. В этом было что-то до абсурда трогательное — стоит, ждёт, купила кофе. Будто на свидание собралась, а не в поездку с незнакомым мужиком.

Я пробежался по ней взглядом — быстро, профессионально, как сканирую цель перед захватом. Спортивный костюм. Серый, мягкий. Ветровка расстёгнута. И под ней, мать его, короткий белый топ. Тонкая полоска обнажённой кожи между краем топа и резинкой штанов — ровно такая, чтобы у нормального мужика сорвало крышу. У неё охренительно тонкая талия — такая, которую хочется обхватить двумя руками и проверить, сойдутся ли пальцы. Я был почти уверен, что сойдутся.

Тёмные волосы мягкими прядями обрамляли лицо, едва касаясь плеч. Никаких сложных укладок — просто естественная, небрежная красота, от которой у меня пересохло в горле. Большие глаза цвета лесного ореха — я потом рассмотрел, когда подошёл ближе, — которые внимательно, изучающе меня разглядывали. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, монстр я или всё-таки человек. И от этого взгляда — открытого, чуть испуганного, но чертовски любопытного — у меня внутри что-то перемкнуло.

Губы. Блядь, её губы. Аккуратные, не слишком пухлые, розовые — естественного такого, мягкого оттенка. Я сразу же, в первую же секунду, представил, каковы они на вкус. И как они будут выглядеть, когда я их зацелую до припухлости. И как они будут звучать, когда она будет выдыхать моё имя.

Аккуратное, милое лицо с острым подбородком — такое, знаете, из тех лиц, которые хочется разглядывать. Не просто скользнуть взглядом и забыть, а изучать, запоминать каждую чёрточку. Она не была похожа на тех девчонок, с которыми я обычно имею дело — никаких накачанных губ, нарощенных ресниц и тонны штукатурки. Она была настоящая. Живая. И от этого ещё более опасная.

И вот с ней мне нужно будет двое суток находиться бок о бок.

Двое. Мать его. Суток.

Я сел за руль, она устроилась рядом — маленькая, вжавшаяся в сиденье, сжимающая свой рюкзак как спасательный круг. От неё пахло чем-то лёгким, цветочным, и этот запах заполнил весь салон, смешиваясь с кофе и кожей. Я вёл машину и думал только об одном.

У меня желание трахнуть её в своей тачке где-то по пути.

Нет, серьёзно. Вот прямо разложить сиденье, перетащить её к себе на колени, стянуть этот чёртов спортивный костюм и вбиваться в неё до тех пор, пока она не забудет, как дышать, а я — пока не выбью из головы этот запах, этот взгляд, эти губы.

Но я же не животное. Я мужик, который умеет себя контролировать. Кремень, блядь. Так что я сжал руль покрепче, врубил музыку и сделал вид, что всё в порядке.

Хотя ни хрена не в порядке. Ни хрена.

Двое суток. С ней. В одной машине. Господи, дай мне сил.

В час дня я зарулил на заправку. Солнце уже шпарило по-взрослому, асфальт плавился, а бензобак настойчиво требовал внимания. Малышка уснула где-то через час после того, как мы выехали из Москвы, и всё это время мирно спала в пассажирском кресле. Я даже музыку сделал потише — не то чтобы я такой благородный, просто будить её не хотелось. Уж больно умиротворённо она выглядела во сне: ресницы подрагивают, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, тихое. Прямо ангел. Я бы даже сказал — слишком ангел для тех мыслей, которые крутились у меня в голове.

Торможу у колонки, глушу мотор. Она даже не шелохнулась — спит крепко, как ребёнок. Я выхожу из машины, разминаю затёкшие плечи, вдыхаю горячий воздух, пропитанный бензиновыми парами и запахом разогретого асфальта.

— Полный бак, девяносто пятый, — бросаю заправщику и топаю в сторону кассы расплачиваться.

Краем глаза замечаю движение. Оборачиваюсь — Настя выбралась из машины. Видимо, проснулась, пока я тормозил. Стоит, копается в своём рюкзаке, что-то достаёт. Маленькая, встрепанная после сна, с лёгким следом от ремня безопасности на щеке. У меня внутри что-то предательски теплеет — отставляем, Светлов, это нервы, просто нервы. Она замечает мой взгляд, машет рукой куда-то в сторону и направляется к уборной, пока я иду к кассам.

На заправке очередь — жесть. Прямо аншлаг, будто бензин бесплатно раздают. Я встаю за какой-то парочкой, которая громко и увлечённо спорит о том, кто забыл заправиться вчера и почему теперь они опаздывают к тёще. Мужчина размахивает руками, женщина закатывает глаза — классика жанра. Я вздыхаю, достаю телефон и открываю ленту в инстаграме. Чисто механически, бездумно. Листаю одну фоточку за другой: котики, чьи-то завтраки, пляжные селфи малознакомых людей.

И тут натыкаюсь на пост моей бывшей.

Лена. Собственной персоной. Стоит в обнимку со своим мужем, лыбится в камеру на фоне самого дорогого отеля в Сочи. Того самого, где ночь стоит как крыло от боинга. Белое платье, идеальная укладка, бриллианты в ушах — вся такая сияющая, будто только что сошла с обложки журнала «Успешная стерва». Подпись: «Каждый день — как медовый месяц с любимым 💍».

Я хмыкаю. Странно, что она в Сочи, а не в Дубае. Лена всегда любила роскошь — дорогую, показную, на грани кича. Сочи — это для неё, пожалуй, скромненько. Видимо, муженёк решил сэкономить. Или, что вероятнее, с деньгами у них сейчас не так хорошо, как она пытается показать. Ну-ну. Живите счастливо, ребята.

Палец уже тянется пролистнуть дальше, как вдруг до моего плеча кто-то несмело касается. Лёгко так, едва ощутимо, но меня будто током прошибает. Я вздрагиваю — не от неожиданности, а от того, что тело среагировало раньше мозга. Узнало. Почувствовало.

Перевожу взгляд от экрана.

Стоит.

Настя.

Которая переоделась.

Блядь. Блядь. БЛЯДЬ.

Лучше б она не переодевалась. Серьёзно. Потому что то, что я вижу сейчас, наносит мне удар ниже пояса в самом буквальном смысле этого слова. На ней очень, очень короткие джинсовые шорты. Такие, что я начинаю сомневаться, есть ли там вообще ткань, или это просто пара ниток, которые каким-то чудом держатся на её бёдрах. И открывается вид на её ноги.

Ноги.

Господи боже ты мой, какие у неё ноги.

Стройные, загорелые, гладкие — такие ноги, которые хочется гладить, целовать, кусать. Такие ноги, которые созданы для того, чтобы их закидывали на плечи. И мой мозг, предатель, тут же услужливо подсовывает картинку: вот она, эта малышка, сидит на краю моего сиденья, а я вхожу в неё на всю длину, и её ноги — те самые, которые я сейчас разглядываю, — обхватывают мою талию, пока она выгибается и стонет моё имя.

Светлов, у тебя недотрах. Это клинический случай.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Настя стоит, переминается с ноги на ногу и смотрит на меня своими огромными глазами, явно не понимая, почему я застыл с телефоном в руке как соляной столб.

— Я... эм... переоделась, — говорит она, и её щёки чуть розовеют. — В машине душно было. А в этих шортах вроде попрохладнее.

Попрохладнее. Ага. Кому-то, может, и попрохладнее. А у меня тут, блядь, Сахара, пожар и глобальное потепление одновременно.

— Отлично выглядишь, — говорю я и сам поражаюсь, как ровно звучит мой голос. Ни единой дрожи, ни единого намёка на то, что я только что мысленно трахал её во всех позах.

— Правда? — она улыбается, и от этой улыбки у меня внутри всё сжимается в тугой узел.

— Правда, — киваю я и отворачиваюсь к кассе, которая, слава богу, наконец-то освободилась.

Расплачиваюсь за бензин, стараясь не думать о том, что через пять минут снова увижу эти ноги. И эти шорты. И эту улыбку. Двое суток, Светлов. Двое суток ада. Ты сам на это подписался.

И, кажется, тебе это нравится.

Отхожу от кассы и двигаю в сторону машины. Мысленно уже там — в прохладном салоне, подальше от этого пекла и подальше от её ног, которые, кажется, выжгли мне сетчатку. Делаю пару шагов и торможу. Малышка не идёт за мной. Стоит у витрины, что-то разглядывает, что-то покупает. Ладно, пусть. Мне же лучше — будет пара минут, чтобы прийти в себя.

Сажусь в машину и первым делом включаю кондей. На полную. Холодный воздух ударяет в лицо, и я откидываю голову на подголовник, закрывая глаза. Так, Светлов, соберись. Ты взрослый мужик. Ты серьёзный человек. Ты проходил спецподготовку, ты умеешь контролировать эмоции, ты можешь сутками лежать в засаде без движения.

Ага. В засаде — можешь. А с такими ногами — хрен ты чего можешь. Держи член в штанах, говорю тебе. Держи, пока она сама его оттуда не достала — а судя по тому, как развиваются события, это лишь вопрос времени. И моего терпения. Которого, кстати, осталось где-то на донышке.

Слышу, как открывается пассажирская дверь. В салон врывается волна горячего воздуха — и вместе с ней она. Лёгкий цветочный запах, шорох ткани, тихое «уф, жарко». Дверь закрывается. Села. Я открываю глаза, даже не поворачивая головы в её сторону — боюсь, если увижу эти шорты ещё раз, то мы просто не выедем с заправки. Молча пристёгиваю ремень, выруливаю на трассу и втапливаю педаль в пол.

Минут десять едем в полной, гробовой тишине. Только музыка тихо играет — я даже вслушиваться не пытаюсь. В голове белый шум, смешанный с отголосками тех самых картинок, которые я себе нарисовал возле кассы. Она молчит. Я молчит. Тишина висит густая, вязкая, как мёд.

И тут малышка решается заговорить.

— А где ты работаешь? — спрашивает она своим ангельским голоском.

Я аж чуть не усмехнулся. Ну конечно. Вопрос из разряда «давай заполним неловкую паузу светской беседой». Мило. Наивно. И чертовски трогательно.

— В органах, — отвечаю я, не отрывая взгляда от дороги. — Кем и что именно делаю — не спрашивай, не могу сказать.

Она замолкает на пару секунд, переваривая. Я жду стандартной реакции — обычно после таких слов люди либо пугаются, либо начинают выпытывать подробности, либо шутят про «ментов». Но она выдаёт совсем другое.

— Ого, значит, что-то по типу спецназа, — говорит она спокойно и уверенно, будто констатирует факт. Ни страха, ни глупых вопросов. Просто понимание.

Я поворачиваю к ней голову и выгибаю бровь. Не наигранно — реально удивлён.

— Это откуда такие познания? — спрашиваю я. Потому что, блядь, интересно. Девчонка двадцати одного года, архитектор, подруга моей легкомысленной сестры — и с ходу вычисляет, что я не просто «в органах», а конкретно в спецназе. Это не спроста.

— Мой дядя по маме — военный, — поясняет она, пожимая плечами так, будто это сущий пустяк. — Я с детства знаю, как такие вещи работают. Если человек говорит «не могу сказать», это обычно не про бумажки в кабинете.

Я киваю. Умная девочка. Наблюдательная. Это мне нравится. И пугает одновременно. Потому что с умными — сложнее. С умными не получается просто трахнуть и забыть. С умными приходится разговаривать. Узнавать их. Привязываться. А мне этого не надо.

Но я всё равно спрашиваю.

— Ммм, а твои родители чем занимаются? — вопрос вырывается сам собой. Просто чтобы поддержать разговор. Просто чтобы услышать её голос ещё немного.

И тут она сникает.

Прямо на глазах. Вот только что сидела — глаза горят, спина прямая, улыбка лёгкая на губах. А после моего вопроса — как выключили свет. Огонёк из глаз пропадает. Улыбка медленно, нехотя сползает с лица. А плечи поднимаются вверх, голова вжимается в них, будто она хочет стать меньше. Спрятаться.

Я вижу это краем глаза и тут же понимаю: попал в больное. Не специально, но попал. Чувствую себя идиотом.

— Мои... — начинает она, и голос у неё теперь совсем другой. Тихий, осторожный, будто она ступает по минному полю. — У папы строительный бизнес. А у мамы — сеть салонов красоты.

Она говорит это так, будто зачитывает статью из энциклопедии. Сухо. Без эмоций.

Я молча жду. Не давлю. Просто держу паузу, давая ей возможность либо продолжить, либо закрыть тему. Захоти — промолчала бы, и я бы не настаивал. Но она продолжает. Точнее — я решаю аккуратно надавить.

— У тебя с ними отношения не очень? — спрашиваю я и стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально. Не лезу в душу. Просто интересуюсь.

Она вздыхает. Коротко, тяжело. И смотрит куда-то в окно, на пролетающие мимо поля.

— Не то чтобы, — говорит она. — Я их люблю. Правда люблю. Но они... слишком лезут в мою жизнь. Принимают за меня решения, не спрашивают, чего я хочу. Считают, что лучше знают, как мне жить.

Она замолкает, и я чувствую, как в салоне повисает что-то тяжёлое, горькое. Это не каприз избалованной девчонки — это реальная боль. Я много раз видел такие глаза. У людей, которых загнали в угол собственные близкие.

Я не отвечаю сразу. Просто киваю. И сам не замечаю, как сильнее сжимаю руль. Потому что какая-то часть меня — та, которую я старательно глушил последние пару лет, — вдруг просыпается и орёт: «Защити её, идиот».

Но я молчу. Потому что я не спасатель. Я просто мужик, который везёт подругу сестры к родителям. И я не должен лезть в её жизнь. Не должен хотеть её защитить. Не должен, блядь, представлять, как эти ноги обхватывают мои плечи.

Не должен. Но хочу.

И это проблема.

Глава 7 Анастасия Воронцова

Ещё через час дороги Матвей выруливает к какому-то придорожному кафе. Ничего особенного — деревянная веранда, пара столиков под зонтиками, вывеска с облупившейся краской. Из открытой двери тянет запахом жареного мяса и свежей выпечки. У меня в животе предательски заурчало.

Я выхожу из машины, разминаю затёкшие ноги, подставляю лицо солнцу — и тут раздаётся телефонный звонок. Мелодия видео-звонка. Знакомая до дрожи. Я смотрю на экран — и внутри всё обрывается.

Родители.

Мамочки. Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. Я не готова. Я после последнего разговора вообще не знаю, готова ли когда-нибудь снова с ними говорить. Внутри до сих пор сидит та обида — липкая, горькая, — которая поселилась во мне после папиных слов про «я тебя содержу» и «перекрою финансовый поток». И на эту обиду сверху наслоилась ещё и ложь. Моя собственная. Про несуществующего парня, про «мы вместе уже год», про «я хотела сделать сюрприз». Каждое слово той беседы теперь жжётся, как пощёчина.

Телефон вибрирует в руке. Экран настойчиво светится. Я смотрю на него и не дышу. А потом, стиснув зубы, провожу пальцем по экрану. Принимаю.

На экране появляется лицо мамы. Она улыбается, но я знаю эту улыбку — вежливая, мягкая, с тщательно замаскированной обидой. Мама так улыбается, когда хочет показать, что она хорошая, что она не давит, что она просто интересуется. Но я-то знаю, что за этой улыбкой стоит.

— Здравствуй, милая! — её голос звучит ласково, но я слышу эту нотку. Ту самую. Обиженную. Она всё ещё помнит, как я сбросила звонок в прошлый раз.

— Привет, мама, — отвечаю я ровно. Ни холодно, ни тепло. Просто ровно. Так, как говорят с человеком, с которым не хотят ссориться, но и откровенничать не готовы.

— Настюш, а ты когда будешь дома? — спрашивает она, и в её голосе прорезается что-то детское, просящее. Будто она ждёт, что я сейчас обрадуюсь и скажу: «Мам, я уже лечу к вам на крыльях любви!» Ага. Сейчас. Разбежалась.

— Завтра, мама, — говорю я и отвожу взгляд куда-то в сторону, лишь бы не видеть её лица. — Во сколько — не знаю. Скажу позже. Я еду на машине.

Пауза. Мама переваривает информацию. Я буквально слышу, как у неё в голове щёлкают шестерёнки.

— Одна едешь? — спрашивает она. Типа аккуратно. Типа невзначай. Как будто просто интересуется. Ага, как же. Я прекрасно знаю этот тон. Разведка боем. Мама хочет понять, соврала я про парня или нет.

Я закрываю глаза на секунду. Господи, дай мне сил.

— Нет, мама, не одна, — вздыхаю я и чувствую, как внутри что-то закипает. Опять. Снова. Тот же допрос, те же осторожные, обтекаемые формулировки, за которыми стоит одно: «Мы тебе не верим, но мы такие хорошие, что не будем давить».

Мама молчит пару секунд, а потом её лицо становится ещё мягче. Почти сочувствующим.

— Доченька, — говорит она, и её голос звучит почти как колыбельная. Так она говорила в детстве, когда я разбивала коленки и она дула на царапины. — Ты пойми, мы не твои враги. Мы хотим, чтобы ты была счастлива. Если ты соврала, что у тебя есть парень, — ничего страшного. Мы всё поймём.

Вот так. Мягко. С пониманием. С любовью. И этим делает в сто раз больнее. Потому что она не орёт, не обвиняет, не угрожает. Она просто — не верит. Списывает мои слова на детскую ложь. На каприз. На глупую выдумку обиженной девочки, которая не понимает, что родители желают ей добра.

И от этого у меня внутри всё сжимается в тугой, горячий комок. Я больше не могу. Не хочу.

— Всё, мама, — чеканю я жёстко, отрезая каждое слово, — я буду не одна.

И сбрасываю звонок.

Резко. Грубо. Не давая ей ответить. Экран гаснет, и вместе с ним гаснет что-то внутри меня. Я сжимаю телефон в руке так, что костяшки белеют, и стою, глядя в пустоту перед собой. В ушах шумит. Сердце колотится где-то в горле. И глаза — предатели! — начинают щипать.

Я резко разворачиваюсь, чтобы идти в кафе, и тут же врезаюсь в мужскую грудь.

В твёрдую. Тёплую. Пахнущую кофе и чем-то мужским — дорогим парфюмом и дорогой. Я замираю на секунду, а потом медленно поднимаю глаза.

Матвей.

Он стоит прямо надо мной — огромный, серьёзный, сосредоточенный. Смотрит на меня сверху вниз и внимательно, очень внимательно изучает моё лицо. Его ореховые глаза сканируют каждую чёрточку, каждую дрогнувшую ресницу, каждую предательскую каплю, которая уже скапливается в уголках глаз.

А там слёзы.

Он всё видит. Я не успеваю их спрятать. Не успеваю отвернуться, сделать вид, что всё в порядке, нацепить обратно свою маску «у меня всё под контролем». Ничего у меня не под контролем. И он это понимает.

— Что-то случилось? — спрашивает он. Голос низкий, но уже не такой насмешливый, как раньше. Без подколов, без ухмылки. Настоящий.

И вот он. Идеальный момент. Тот самый. Скажи ему, Воронцова. Скажи прямо сейчас. «Матвей, мне нужна твоя помощь. Родители хотят выдать меня замуж. Я соврала, что у меня есть парень. Притворись им на пару недель. Пожалуйста». Слова вертятся на языке, рвутся наружу, но горло перехватывает спазмом. Я открываю рот — и ничего. Тишина. Господи, какая же я трусиха.

Стою и не могу сказать ни слова.

— Насть? — он повторяет моё имя, но теперь с нажимом. Его брови чуть сдвигаются, во взгляде появляется что-то требовательное, почти жёсткое. Он не отстанет. Он из тех, кто не отстаёт. Он из тех, кто привык получать ответы.

Я смотрю на него и чувствую, как по щеке всё-таки скатывается одна, самая предательская слеза. Тёплая. Солёная. Жалкая.

— Нет, — всхлипываю я и тут же ненавижу себя за этот всхлип. — Всё нормально.

Я отвожу взгляд, утыкаясь куда-то в район его ключицы — потому что выше смотреть не могу, слишком больно. Но он не двигается. Не отходит. Просто стоит и продолжает закрывать меня от солнца, от ветра, от всего мира своей широкой грудью. И молчит. Не лезет, не допрашивает. Просто стоит рядом. Ждёт.

И от этого молчаливого ожидания у меня внутри вдруг что-то сдвигается. Чуть-чуть. На миллиметр. Там, где ещё минуту назад была глухая стена.

Мы пообедали. Я почти не помню, что ела — кажется, какой-то салат, кажется, даже вкусный, но всё это прошло фоном, как белый шум. Матвей расплатился, я даже не успела возразить — он просто взял счёт, бросил карту на столик и отрезал короткое «ты заплатила в прошлый раз». Ну да. Кофе. За два стаканчика. Очень равноценный обмен, ага.

Мы снова выдвигаемся в путь. Я забираюсь в машину, пристёгиваюсь, и как только колёса начинают шуршать по асфальту, достаю телефон. Матвей молча ведёт, музыка тихо играет, а я утыкаюсь в экран и открываю чат с Иркой. Пальцы дрожат. Или это всё ещё отголоски того разговора? Или от его присутствия? Я уже не разбираю.

Я: «Ирка, у меня был идеальный момент. Прямо идеальный. Он спросил, что случилось. Смотрел на меня так, будто реально готов выслушать. А я... я не смогла. Я трусиха. Жалкая, беспомощная трусиха. Просто стояла и хлопала глазами, как рыба, выброшенная на берег. Ещё и разревелась при нём. Ирка, мне так стыдно, ты даже не представляешь.»

Я отправляю сообщение и тут же отворачиваюсь к окну, прижимаясь горячим лбом к прохладному стеклу. За окном проплывают бесконечные поля, перелески, какие-то далёкие домики — мир живёт своей жизнью, а у меня внутри рушится всё. В глазах снова собираются слёзы. Да сколько можно, а? Я уже устала плакать. Устала бояться. Устала быть той, кто не может сказать два слова взрослому мужчине, который, между прочим, просто везёт меня до Сочи и не обязан решать мои проблемы.

Телефон пиликает. Ирка отвечает почти мгновенно — видимо, сидит в интернете, пока я тут страдаю.

Ира: «Настёнка, ты чего? Ну не зверь же брат мой. Он нормальный. Серьёзный, да, местами козёл, но не кусается же. Ты ему скажи прямо, он поймёт. Он, может, и поржёт сначала, но поможет. Я его знаю. Он любит спасать попавших в беду. Это у него профессиональное.»

Я читаю и горько усмехаюсь. Профессиональное. Ага. Спецназовец, блин. Спасает мир, пока я спасаю свою никчёмную гордость. Хотя какая там гордость — одна большая, раздутая до небес трусость.

Я: «Ир, так напиться сейчас хочется и забыть про всё... Про родителей, про их дурацкого Артёма, про мою ложь, про то, что я не могу признаться твоему брату в том, что мне нужна его помощь. Просто взять и выключить голову хоть на вечер. Ты даже не представляешь, как я устала. У меня внутри сейчас такая пустота, что хоть волком вой.»

Я отправляю сообщение и закрываю глаза. Стекло под щекой нагрелось, стало почти горячим. Матвей молчит. Только двигатель урчит ровно, убаюкивающе. И от этого молчания — такого спокойного, такого уверенного — почему-то становится чуточку легче. Словно рядом с ним мои проблемы не такие огромные, какими казались ещё час назад.

Телефон снова пиликает.

Ира: «Слушай, я не знаю, что там у вас происходит, но ты держись. И скажи ему. Чем быстрее скажешь, тем быстрее станет легче. А если не скажешь, я сама ему позвоню и всё расскажу. Так что выбирай: либо ты, либо я. Целую, жду новостей.»

Я смотрю на это сообщение и чувствую, как внутри что-то шевелится. Ирка. Моя Ирка. Вечно лезет не в своё дело — и вечно попадает в самое яблочко. Она права. Я должна сказать. Сегодня. Сейчас. Или хотя бы до того, как мы доедем до Сочи. Потому что иначе всё это — кофе, дорога, его молчаливое спокойствие рядом — всё это будет зря.