Спецоперация "Жених"

— Лежим, суки! Лежим, я сказал!

Я прочёсываю комнату стволом. Стол завален бутылками, закуской и какими-то бумагами — видимо, то, за чем они здесь собрались. В углу — мужик в дорогом костюме, явно главный, пытается нашарить что-то под столом. Я в два шага оказываюсь рядом и придавливаю его руку ботинком.

— Я бы на твоём месте этого не делал, — говорю я почти ласково. — Правда. Очень не советую.

Он замирает, поднимает на меня глаза — и я вижу в них страх пополам с ненавистью. Знакомый коктейль. Я наклоняюсь и вытаскиваю из-под стола пистолет — старый ПМ, но в рабочем состоянии. Вот же крыса.

— Сокол, у клиента ствол, — докладываю я.

— Понял. Вяжите. Всех.

В комнату вваливаются остальные. Зверев со своей группой уже зачистил второй этаж — слышно, как они гремят ботинками и кого-то матерят. Периметр под контролем. Сходка накрылась медным тазом, и клиенты это уже поняли — некоторые лежат молча, смирившись, а некоторые ещё трепыхаются, как рыба на льду.

Я оглядываю помещение. Человек десять, может, двенадцать. Морды кирпичом, руки в наколках, у некоторых за поясом ножи — но стволов больше нет. Значит, основное оружие где-то спрятано. Найдём.

— Гром, этих вяжи. Зверь, осмотри подвал. Квант — со мной, — командует Сокол и кивает в сторону дальней комнаты.

Мы идём туда, и я уже чую, что там что-то есть. Слишком тихо. Слишком темно. Я захожу первым, луч фонаря режет темноту — и в углу вижу то, что заставляет меня присвистнуть. Сейф. Большой, металлический, старый, но явно рабочий. А рядом с ним — несколько ящиков. Я приподнимаю крышку одного — и улыбаюсь. Бинго.

— Сокол, тут товар. Много товара.

Он заходит следом, осматривает, и я вижу, как его губы сжимаются в тонкую линию. Значит, отработали не зря. Значит, утром начальство будет нами довольно.

Через полчаса всё кончено. Клиенты упакованы, дом зачищен, товар описан и подготовлен к вывозу. Сокол разговаривает по рации с базой, докладывает. А я выхожу на крыльцо, снимаю каску, закуриваю и смотрю на звёздное небо над лесом. Тишина. Только где-то в доме ещё матерятся мужики, затаскивая последних задержанных в машину.

Ну что ж. Смена, конечно, получилась неспокойной, но зато какой! С почином нас, бля. И главное — я успеваю. До конца смены ещё двадцать минут. Двадцать минут — и я, наконец, с чистой совестью и слегка испачканными руками свалю с базы. А там — к матушке, а там — к морю.

Я выдыхаю дым в тёмное небо и улыбаюсь. Всё-таки жизнь — странная штука. Сейчас я стою здесь, с автоматом, в бронежилете, только что скрутил банду отморозков. А через два дня буду валяться на пляже в Сочи с бутылочкой холодного пива и наблюдать за девочками в бикини. И пусть только кто-то попробует испортить мне этот контраст. Лично башку откручу.

— Квант, закругляемся! — орёт из дома Сокол. — Хватит мечтать о девочках, помоги грузить!

— Иду, командир, иду! — я отбрасываю окурок, затаптываю его берцем и иду обратно в дом. Девочки подождут. Работа — прежде всего.

А через два дня — море. И вот тогда уж точно всё будет идеально.

Подъезжаю к родительскому дому, и ещё с улицы слышно — гуляют. Из двора доносится музыка, чей-то раскатистый смех, звон бокалов и обрывки тостов. Значит, вечеринка в честь маминого юбилея в самом разгаре, и, судя по звукам, градус там уже поднялся выше крыши. Я глушу мотор, выхожу из машины и пару секунд просто стою, вдыхая тёплый вечерний воздух. Пахнет шашлыком, летом и детством.

Открываю калитку — и первое, что вижу во дворе, это не гостей и не накрытый стол, а мелкую. Мою сестру. Сидит при полном параде на качелях с таким лицом, будто её сюда сослали пожизненно и без права на амнистию. Платье красивое, волосы уложены явно постаралась, но выражение лица такое, словно она тут отбывает наказание за особо тяжкое преступление. В ушах наушники, пальцы летают по экрану телефона — что-то гневно печатает, судя по тому, с какой скоростью и силой она лупит по клавишам.

Моя сестра — особа со взрывным характером. Вулкан, упакованный в красивую обёртку. Может мило улыбаться, а через секунду испепелить взглядом так, что мало не покажется. Но я её обожаю. Жутко. Хоть и не признаюсь ей в этом лишний раз — нечего расслабляться.

— Ириска! — подхожу к ней сзади и резко вытаскиваю наушник из уха.

Она вздрагивает, поднимает на меня взгляд — сначала недовольный, готовый испепелить наглеца, посмевшего прервать её цифровую битву. Но уже через долю секунды узнаёт, и её лицо расцветает широкой, почти до ушей, улыбкой. Та самая, сестринская, от которой у меня внутри всегда теплеет.

— Брательник! — она аж подпрыгивает на качелях. — Ну наконец-то! Как же я тебя ждала! Просто спаситель ты мой!

Я не успеваю ответить, а она уже вскакивает с качелей, хватает свою сумочку и разворачивается в сторону гаража с целеустремлённостью ракеты, нацелившейся на цель.

— Значит так, — тараторит она на ходу, активно жестикулируя, — пост сдал, ты его принимаешь и топаешь веселиться с предками! Там уже всё готово: дядя Боря опять поёт, мама сияет, папа рассказывает анекдоты столетней выдержки, гости в восторге. Ты вписываешься идеально, а я — укатила!

Она уже почти у гаража, но я делаю шаг и успеваю поймать её за руку. Мягко, но крепко.

— Стоять. — Я приподнимаю бровь и заглядываю ей в глаза тем самым взглядом, которым с детства умею её тормозить. — А ты куда это собралась, а? Мать тебя полдня наряжала, вообще-то. У неё юбилей. Пятьдесят пять, между прочим.

Ириска замирает на секунду, но тут же вскидывает подбородок — боевая стойка номер пять, я этот взгляд знаю с её трёх лет.

— А я, дорогой братик, укатила в город. К подруге. В караоке, — произносит она с королевской невозмутимостью, поправляя волосы. — Меня ждут. Люди. И микрофон. Я обещала. Ты же знаешь — я слово держу.

Она смотрит на меня своими огромными глазами и добавляет уже тише, заговорщицки:

— Братец, ну пожалуйста. Прикрой меня перед родаками. Ты же меня любишь, я знаю.

Вот же мелкая манипуляторша. Вся в мать. И ведь работает — я чувствую, как внутри меня медленно, но верно ломается система обороны.

— Ириска, — начинаю я строго, но она уже видит мою слабину и расплывается в победной улыбке.

— Всё, братик, ты лучший, я знала, что ты поймёшь! — она чмокает меня в щёку, вырывается из захвата и почти бегом устремляется к гаражу. — Я недолго! Честное слово! Ну, относительно недолго! Ты там это, маме привет, и папе, и тёте Зине! Всё, люблю, целую, пока!

И через секунду она уже скрывается за углом, только каблучки простучали по дорожке. Я стою посреди двора, качаю головой и невольно улыбаюсь. Ну Ириска. Ну даёт. Ладно, пусть катится в своё караоке. А у меня теперь ответственная миссия — изображать примерного сына, веселиться с гостями и слушать дяди Борины песни.

Я поправляю воротник, делаю глубокий вдох и направляюсь к столу, где уже замечаю маму — она сияет, как именинница и должна сиять, — и папу с бокалом в руке.

— О, а вот и сын! — раздаётся радостный голос мамы. — Ну наконец-то! А где Иришка?

— Иришка... — я делаю паузу и широко улыбаюсь, — обещала скоро вернуться. Очень скоро. Почти уже выезжает. Наверное.

Ладно, сестрёнка. Беги, пой, веселись. Я прикрою. В конце концов, кто ещё, если не старший брат.

Глава 3 Анастасия Воронцова

Караоке встречает меня пустотой и полумраком, как заброшенный театр, где спектакль отменили, а декорации так и остались стоять. Вторник, восемь вечера — время, когда нормальные люди ужинают, смотрят сериалы или готовятся ко сну. Но мы с Иркой, как известно, не нормальные. Мы — творческие натуры, которым плевать на общепринятые временные рамки.

Администратор — парень с идеальной укладкой и вежливой улыбкой, за которой чувствуется профессиональное «я повидал и не такое», — провожает меня к столику в углу. Место отличное: сцена просматривается идеально, но при этом ты не в центре всеобщего внимания. Для меня сейчас это важно — я ещё не отошла от разговора с родителями, и внутри всё ещё бродит липкое послевкусие обиды и злости.

Сажусь на мягкий диван, который пахнет кожей и чем-то сладковатым — то ли ароматизатором, то ли остатками чьего-то коктейля. Заказываю безалкогольный мохито. Потому что когда внутри всё кипит — лучше залить это дело мятой и лаймом, чем чем-то покрепче. Ирка приедет — там и решим, пить нам сегодня или просто шуметь в микрофон.

Официант приносит напиток. Высокий бокал, лёд звенит, мята зеленеет — красиво. Я делаю глоток, прикрываю глаза и на пару секунд позволяю себе просто дышать. Просто быть. Без мыслей о папином «женихе», без маминых вздохов, без этого дурацкого ощущения, что мою жизнь кто-то уже распланировал до самой пенсии.

И тут надо мной нависает тень.

Открываю глаза — надо мной стоит парень. Лет двадцать три-двадцать пять, рост где-то под метр девяносто, широкие плечи, тёмные волосы, небрежно взлохмаченные, и глаза такого цвета, что я на секунду теряюсь: то ли карие, то ли янтарные, то ли просто в этом освещении играют. Улыбается. Открыто, легко, с искренним интересом, который в мире случайных встреч бывает так редко.

— Добрый вечер, — голос низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много поёт или много говорит по ночам. — Я диджей. Что сегодня будет исполнять наша прекрасная гостья?

Я моргаю, возвращая себе способность говорить. Надо же. Красивый. И, кажется, знает об этом. Но не навязчиво, не по-павлиньи, а как-то по-доброму, что ли.

— Петь? — переспрашиваю я, и голос звучит глупее, чем хотелось бы. — Ну... давайте что-нибудь. Xolidayboy. «Грустная и красивая».

Это вырывается само собой. Бездумно, на автомате. Просто песня, которая последние два дня звучит у меня в голове. Слишком хорошо ложится на настроение. И пусть я пришла сюда веселиться — но иногда, чтобы развеселиться, сначала нужно выплакать свою мелодраму в микрофон.

Диджей на секунду задерживает взгляд на моём лице, будто читает между строк, и его улыбка становится чуть мягче.

— Хороший выбор. — Кивает, забирает мой телефон, чтобы вбить запрос в систему. — Сейчас всё будет. Микрофон оставлю здесь.

Он ставит передо мной микрофон — чёрный, матовый, тяжёлый, — и его пальцы на секунду задерживаются на стойке. Зачем-то поправляет её, хотя она и так стоит ровно. Маленький жест, но я его замечаю.

— Я Андрей, кстати, — бросает через плечо, уже разворачиваясь к пульту. — Если что — я тут главный по настроению.

Он уходит, оставляя за собой шлейф лёгкого парфюма — цитрус и дерево, мужской, но не резкий. А я смотрю на экран, где уже загорается название песни, и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Чуть-чуть, на миллиметр. Там, где ещё час назад была глухая стена, теперь появляется трещинка — тонкая, но живая.

Музыка начинается — тихо, с фортепианного вступления, — и я подношу микрофон к губам.

«Я стану твоим сном...»

Голос срывается с губ — и я сама удивляюсь, как ровно и чисто он звучит. Я никогда не считала себя певицей. В школе — хор, на первом курсе — пару песен в компании, но чтобы вот так, в пустом зале, под софитами, с одним микрофоном и тремя десятками пустых кресел — первый раз. И в этом есть что-то освобождающее.

«И грустной и красивой...»

Глаза закрываются сами. Я перестаю видеть пустые столики, забываю про диджея в углу, про то, что Ирка опаздывает. Остаюсь только я и музыка. Слова ложатся на голос, как будто я их не пою, а выдыхаю. Те самые чувства, которые душили меня после разговора с родителями, находят выход. Обида. Злость. Страх, что меня превратят в куклу в чужом спектакле.

«Ты не моя... ты не моя...»

И в какой-то момент я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Не потому что песня весёлая. А потому что я сама — вот она, здесь, живая, поющая, свободная. Никакой Артём, никакая заочка, никакой папин финансовый шантаж не сможет отнять у меня этот момент.

Песня заканчивается. Последние аккорды тают в тишине, и я открываю глаза.

В пустом зале раздаётся хлопок.

Один. Потом второй. Я поворачиваю голову — диджей стоит у пульта, уже не просто улыбается, а смотрит с неподдельным восхищением. И хлопает. Медленно, с чувством, как человек, который понимает толк в настоящем исполнении.

— Браво, — говорит он, чуть наклоняя голову. — Серьёзно. Я тут работаю два года, слышал много разного. Но так — редко.

Я смущаюсь. Опускаю микрофон, поправляю волосы, чувствуя, как на щеках зацветает краска. Приятно, конечно. Чёрт возьми, очень приятно.

— Спасибо, — говорю тихо, почти в пол, потому что голос ещё не до конца вернулся после пения.

— Ты не просто поёшь, — продолжает Андрей, и теперь он уже подходит ближе, садится за соседний столик, чуть разворачиваясь ко мне. — Ты проживаешь песню. Это чувствуется.

Я усмехаюсь. Глоток мохито — прохладный, освежающий. Вопрос задан так легко и естественно, что не хочется увиливать.

— Скорее второе, — отвечаю, уже чуть смелее. — День был... насыщенный. Родители решили, что я должна выйти замуж за сына папиного партнёра. Прямо сегодня, по видеозвонку. Не спросив, хочу ли я вообще.

Андрей присвистывает — коротко, с уважением, как будто оценил масштаб трагедии.

— Ого. Ну ты даёшь. И что, уже невеста?

— Да ни за что, — говорю твёрже, чем ожидала от себя. — Я им прямо сказала. Что у меня есть парень. Серьёзный. Настоящий. Которого я люблю.

Пауза. Его бровь ползёт вверх.

— Есть? — переспрашивает он, и в голосе звучит лёгкое, едва заметное разочарование. Или мне просто кажется? Чёрт, Воронцова, не выдумывай.

— Нет, — выдыхаю я и сама смеюсь над абсурдностью ситуации. — Нету. Но им же не обязательно это знать, правда? Главное — чтобы они отстали, пока я сама разберусь в своей жизни. А там, глядишь, и настоящий появится.

Андрей качает головой, усмехается, но взгляд у него тёплый, понимающий.

— Хитро, — говорит он. — Я люблю, когда люди умеют выкручиваться. Это качество настоящих бойцов.

Я хочу что-то ответить, но в этот момент дверь караоке с грохотом распахивается, и в зал влетает ураган по имени Ирина. Красное платье, волосы развиваются, как знамя, глаза горят, как два вездехода.

— Настя-я-я! — орёт она, не обращая внимания ни на администратора, ни на диджея, ни на законы приличия. — Я здесь! Не начинай без меня! О, а ты уже спела?! Без меня?!

Она несётся к нашему столику, обнимает меня так, что я почти задыхаюсь, а потом замечает Андрея и замирает, переключая своё радиолокационное внимание на него.

— Ой, — говорит она, переводя взгляд с меня на него и обратно. — А это кто? Я что-то пропустила?

Я смеюсь — искренне, легко, впервые за сегодняшний день. Внутри отпускает. Ирка здесь, диджей заинтригован, песня спета, а жизнь, чёрт возьми, продолжается. И она прекрасна.

— Ир, знакомься, — говорю я, беря свой бокал. — Это Андрей. Диджей, который только что спас мне вечер. А это Ирка — моя подруга, которая, судя по всему, готова устроить здесь концерт с оркестром прямо сейчас.

Андрей переводит взгляд на Ирку и улыбается той же открытой улыбкой, от которой у меня внутри что-то дрогнуло минуту назад.

— Караоке без второго голоса не караоке, — говорит он. — Так что я готов работать на полную. Что будете заказывать, дамы?

Ирка поворачивается ко мне, и я читаю по её лицу: «Мы нашли золотую жилу!» Да, похоже, вечер только начинается. И, кажется, даже обещает быть настоящим.

Песни летят одна за другой, как конфетти на новогоднем карнавале. Мы с Иркой сменяем хит на хитом: где-то мы рвём голосовые связки под рок-баллады, где-то томно тянем гламурные поп-мелодии, а один раз даже исполняем «Мурку» на два голоса, отчего диджей Андрей чуть не выпадает из своего кресла от хохота. Голос уже начинает хрипеть, горло просит передышки, а я предлагаю Ирке сделать паузу и просто посидеть, потягивая мохито.

Ирка согласно кивает, плюхается на диван рядом, и на несколько минут воцаряется та самая тёплая, ленивая тишина, когда ты уже выплеснул всё лишнее и просто наслаждаешься моментом.

Но тишина — она коварная. Стоит только замолкнуть музыке, и мысли начинают выползать из тёмных углов сознания, как тараканы после выключенного света. Родители. Папин голос с той стальной ноткой, которую я никогда раньше не слышала. Мамины вздохи в трубку. «Жених». «Помолвка». «Заочка». Все эти слова складываются в одну тяжёлую гирю, и настроение, которое только что парило на крыльях караоке, резко ныряет в штопор.

Я замолкаю. Резко. Прямо посреди фразы о том, какой Андрей классный и как нам повезло, что мы наткнулись на этого диджея. Ирка, с её боевым чутьём на мои настроения, мгновенно перехватывает сигнал тревоги. Она отставляет бокал, пододвигается ко мне вплотную — на расстояние, на котором от меня уже не убежать.

— Насть, — голос тихий, но твёрдый, как у человека, который умеет слушать и вытаскивать правду даже из самой непробиваемой брони. — Я вижу. Что-то случилось.

Я пытаюсь улыбнуться — отмахнуться, отшутиться, но улыбка выходит кривой, и удержать её на лице я не могу даже пяти секунд. Всё. Сдулась. Защита дала трещину, и эмоции полезли наружу.

— Давай, Воронцова, выкладывай, — говорит она, накрывая мою ладонь своей. Тёплой. Надёжной. Ирка — она как тот самый спасательный круг, на который можно положиться, даже если ты уже почти захлебнулась в панике.

Я делаю глубокий вдох. Выдох. И потом просто открываю шлюзы.

— Ир, я так попала. Это капец. Мне срочно нужно найти жениха.

Она вытаращивает глаза так, что видно белки по всей окружности. Я прекрасно вижу, что её мозг уже улетел в какие-то дебри и нарисовал себе совсем не ту картину. Потому что в голове у Ирки всегда эротический триллер с элементами комедии положений. Сразу вижу, как у неё в воображении мелькают фамильные драгоценности, свадебный кортеж и я в белом платье с трёхметровым шлейфом.

— Без паники, Светлова! — торможу я её, чуть сжимая руку. — Фиктивного, Ир. Иначе из Сочи я вернусь либо помолвленной барышней с чёрным кольцом на пальце и трупом души внутри, либо той, от которой родители просто откажутся.

Я пересказываю ей всё — как на видеозвонке папа спокойным голосом расписал мою жизнь, как будто утверждал план застройки очередного микрорайона. Как мама молчала и кивала. Как я, сдуру, выпалила про несуществующего парня, с которым уже целый год. И как теперь стою перед выбором: либо признаться в обмане и прослыть лгуньей, либо искать кого-то на роль «жениха», чтобы просто выиграть время.

Ирка слушает молча. И я вижу, как её глаза сначала округляются до размера блюдец, потом начинают бешено вращаться — так у неё работает процесс «генерация безумной идеи». Я знаю этот взгляд. С ним надо быть настороже. Потому что когда Ирка так смотрит, мир вокруг обычно переворачивается вверх тормашками.

— Воронцова, — говорит она медленно, смакуя каждое слово, как дегустатор дорогого вина. — У меня есть план.

И после этих слов мне становится страшно. Настоящий, глубинный, животный страх. Потому что планы Ирки Светловой — это всегда коктейль из авантюризма, легкомыслия и обязательной доли безумия. И обычно всё заканчивается либо гениально, либо катастрофически. Третьего не дано.

— Я уже боюсь, — шепчу я, прячась за бокалом.

— А ты не бойся, — отмахивается она, уже входя в роль стратега. Лицо её светится предвкушением. — Слушай сюда. Мой брат послезавтра едет в отпуск. В Сочи. Вот с ним ты и поедешь.

Я поперхнулась мохито. Лёд звякнул жалобно, как моя нервная система.

— Чего? С твоим братом? — переспрашиваю я сипло. — Ир, я твоего брата даже не знаю! Я его видела раз в жизни на твоём дне рождения, когда он привёз тебе тот огромный плюшевого мишку, и мы все думали, что он — курьер!

— Ну и что! — отмахивается Ирка, будто это не аргумент. — Зато он симпатичный, неженатый и, главное, у него тоже проблемы с личной жизнью, так что он согласится. Я его попрошу. Он не откажет. Я ему — сестра, между прочим!

— Ир, — пытаюсь я вставить слово, но куда там.

— Ты с ним просто познакомишься в дороге, — продолжает она, активно жестикулируя, как заправский режиссёр, снимающий сцену. — Поговоришь, сыграешь на опережение. Представишься, скажешь, что вот мы, мол, уже год как вместе. Он красивый, уверенный, с ним ты будешь выглядеть как настоящая пара. Родители обалдеют.

— Ирка, ты с ума сошла! — я уже почти кричу. — Я не могу просто так взять и подойти к незнакомому мужику и сказать «привет, будь моим фиктивным женихом, у меня родители психанули, поехали на море»! Это же бред!

Ирка поднимает руки в жесте «шах и мат» и смотрит на меня с такой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается.

— А у тебя есть другие варианты? — спрашивает она с ледяным спокойствием. — Можешь наврать родителям, что парень умер. Или что он улетел на Марс. Или найти себе кого-то на сайте знакомств за три дня. Но я лично больше верю в свою братскую мафию.

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают где-то в горле. Потому что она права. Других вариантов у меня нет. Или этот безумный, безнадёжный, сумасшедший план — или я прилетаю в Сочи и выхожу из самолёта уже с чужой фамилией в паспорте и с отвращением к самой себе.

— Мамочки, — выдыхаю я, падая головой на стол. — Я согласна, Ир. Только, ради бога, пусть твой брат не окажется маньяком. Или занудой. Или, что ещё хуже, женатым.

— Он не женат, — успокаивает меня Ирка. — Ну, по крайней мере, в прошлую пятницу был свободен. А зануда — он вообще кремень. И симпатичный. Ты даже не представляешь. Кстати, его зовут Матвей. Запомни — Матвей Светлов. Твой будущий спаситель от семейного рабства.

Ирка поднимает бокал, и я, уже не веря в происходящее, слабо чокаюсь с ней. Господи, что я творю. Что я вообще делаю со своей жизнью? Я даже не знаю, как он выглядит. А через два дня я должна буду изображать его девушку перед моими родителями.

Андрей, заметив нашу серьёзную беседу, подходит с микрофоном и весело объявляет:

— Дамы, следующий номер! «Грустная и красивая» — ремикс! Будете петь или плакать?

Я поднимаю голову, смотрю на него, потом на Ирку с её безумной улыбкой, и внутри вдруг просыпается что-то странное. Азарт? Отчаяние? Сумасшествие? Не знаю. Но я чувствую, как по венам разливается адреналин, такой же холодный и пьянящий, как этот чёртов мохито.

— Плакать будем завтра, — говорю я, хватая микрофон. — А сегодня — петь!

Потому что какой смысл переживать о том, что случится послезавтра? Сегодня — я здесь. Сегодня — я свободна. А завтра... ну, завтра я вручу свою судьбу в руки незнакомого мужчины по имени Матвей. И это звучит как начало либо лучшей авантюры в моей жизни, либо самой провальной катастрофы.

Но знаете что? Я почему-то даже рада.

Глава 4 Матвей Светлов

Просыпаюсь от запаха. Нет, даже не так — просыпаюсь от аромата, который мог бы воскресить мёртвого. Ваниль, молоко, масло и что-то неуловимо родное, домашнее, от чего внутри разливается тепло даже раньше, чем я успеваю открыть глаза. Мамины блины. Легендарные. Те самые, которые в детстве я мог есть килограммами, пока живот не начинал издавать звуки, похожие на предсмертный хрип.

Открываю глаза. Потолок в родительской спальне — старый, с трещинкой у люстры, которую папа всё собирается замазать, но руки никак не доходят. Я лежу пару секунд, привыкая к утреннему свету, и чувствую, как просыпается тело. Плечо слегка ноет — вчерашняя зачистка даёт о себе знать. Ничего, к морю заживёт. Там, говорят, даже раны быстрее затягиваются.

Скидываю одеяло, встаю, потягиваюсь так, что хрустят позвонки. Холодный пол приятно бодрит ступни. Накидываю футболку, которая валялась на спинке стула, и спускаюсь вниз.

Кухня встречает меня золотым утренним светом и паром от сковороды. Мама стоит у плиты — в домашнем халате, с лёгкой улыбкой, которая появляется у неё каждый раз, когда в доме собирается вся семья. Она переворачивает блин с такой грацией, будто дирижирует оркестром. Рядом, за столом, папа с чашкой кофе в руках — уже в рубашке, при параде, даже на пенсии он умудряется выглядеть как на совещании. Газета в руках, очки на носу — классика жанра.