Спецоперация "Жених"

— Воронцова, — рычит он, и мой позывной из его уст звучит как ругательство. — Я приехал сюда в отпуск. От-пуск. Ты это понимаешь? Три года без нормального отдыха. Три года! Я мечтал о море, о пляже, о тишине. А не о том, чтобы изображать чьего-то жениха перед толпой незнакомых людей, которые смотрят на меня как на врага народа. Мне это нахера? Объясни. Одну вескую причину назови.

Он замолкает, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то ещё. Что-то, что он прячет за злостью. Может быть, усталость. Может быть, обида. А может — просто вопрос, на который он сам не знает ответа: «Почему я до сих пор здесь? Почему я не ушёл? Почему я вообще втянулся в это дерьмо?»

И тогда я делаю последний шаг. Самый отчаянный. Самый безрассудный.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, — выдыхаю я, и голос срывается на шёпот. — Всё, что скажешь. Только помоги мне. Пожалуйста.

Я смотрю на него снизу вверх — маленькая, дрожащая, с мокрыми от подступающих слёз ресницами, — и вкладываю в эти слова всё, что у меня есть. Всю свою надежду. Весь свой страх. Всю свою жизнь, которую у меня пытаются отнять. Это не флирт. Это не манипуляция. Это — белый флаг, выброшенный в последней отчаянной попытке.

И я вижу, как что-то в его взгляде меняется. Едва заметно. На миллиметр. Но меняется. Как трещина на льду — тонкая, почти невидимая, но уже необратимая.

Господи. Пожалуйста. Пусть он согласится. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пусть он не бросает меня здесь — одну, в этом доме, который сейчас кажется мне не домом, а золотой клеткой с табличкой «На выданье». Пусть он останется. Хотя бы на чуть-чуть. Хотя бы притворится, что я ему не безразлична.

Потому что если он сейчас уйдёт — я не вывезу. Сломаюсь. Сдамся. И тогда — здравствуй, Артём. Здравствуй, чужая жизнь. Здравствуй, вечность в роли чьей-то красивой куклы.

Нет уж. Лучше я отдам ему всё, что у меня есть, но не это. Не свою свободу. Не свою душу. Не себя.

— Хорошо, Воронцова, — выдыхает он сквозь зубы, и каждое слово падает тяжело, как камень в воду. — А теперь выйди отсюда. Мне надо успокоиться.

Он не кричит. Нет. Он произносит это тихо, с той самой ледяной сдержанностью, которая пугает в сто раз сильнее любого крика. Его пальцы, упиравшиеся в стену рядом с моей головой, сжимаются в кулак — я вижу, как белеют костяшки, — и он медленно, будто через силу, отстраняется от меня. Отходит на шаг. Даёт проход.

И я выдыхаю.

Этот выдох — самый длинный, самый глубокий, самый отчаянный в моей жизни. Я даже не осознавала, что всё это время почти не дышала. Стояла и ждала приговора, вжав голову в плечи, как нашкодивший ребёнок перед грозным родителем.

Он согласился. Не послал. Не убил. Не вышвырнул меня из дома. Согласился. Почти.

Я открываю дверь ванной и выскальзываю в коридор — тихо, как мышь, которая только что чудом избежала встречи с котом. Дверь за моей спиной закрывается с мягким щелчком, и этот звук почему-то отдаётся в груди гулким эхом. Всё. Я снаружи. Он — внутри. И я знаю, что сейчас ему нужно побыть одному. Остыть. Переварить тот безумный груз, который я только что взвалила на его плечи — широкие, сильные, но вовсе не обязанные тащить мои проблемы.

Прислоняюсь спиной к стене напротив двери. Ноги держат с трудом — они всё ещё ватные, всё ещё дрожат после нашей «беседы». Мраморная плитка холодит плечи даже сквозь ткань платья. Хорошо. Холод возвращает в реальность. Я делаю ещё один вдох — теперь уже медленный, осознанный, — и достаю телефон из кармана.

Пальцы всё ещё трясутся. Попасть по иконке Telegram удаётся с третьей попытки. Открываю чат с Иркой. Она онлайн — как всегда, будто чувствует, что подруга в беде. Печатаю быстро, сбивчиво, не заботясь о запятых и заглавных буквах. Сейчас не до красоты слога. Сейчас — SOS.

Я: «Ира, срочно! Напиши Матвею всё обо мне. Всё-всё. Родители, Артём, помолвка, бизнес-план — всю историю. И про наш план тоже. И про то, как мы «познакомились». План провалился! Потом расскажу. Сейчас нет времени.»

Отправляю. Экран мигает галочками: доставлено, прочитано. Ирка печатает ответ. Я вижу эти три прыгающие точки и задерживаю дыхание. Она не подведёт. Она никогда не подводит. Господи, пожалуйста, пусть она успеет ему написать раньше, чем он выйдет из этой чёртовой ванной и начнёт задавать вопросы, к которым я не готова.

Потому что врать ему я больше не хочу. Не могу. Не после того, как он посмотрел на меня там, в баре. Не после того, как опустился передо мной на колено. Не после того, как втащил меня в эту ванную и потребовал ответов. Я должна была рассказать всё ещё в машине. Должна была предупредить. Должна была, дура такая, открыть рот раньше, чем довела до этого цирка.

Но я трусиха. Жалкая, беспомощная трусиха. И теперь вся надежда — на Ирку, которая сейчас, где-то в Москве, сидит и набирает сообщение своему брату. Объясняет ему то, что я сама объяснить не смогла.

Я закрываю глаза и снова прислоняюсь затылком к холодной стене. С той стороны двери — тишина. Он там. Остывает. Или, может быть, просчитывает, как быстрее свалить из этого дурдома. Я не знаю.

Дверь ванной открывается. Я отлипаю от стены и вся подбираюсь, как струна, готовая лопнуть от любого прикосновения. Матвей выходит — и я сразу вижу: что-то изменилось. Он больше не похож на вулкан за секунду до извержения. Огонь в его глазах погас. Вернее — не погас, а ушёл глубоко внутрь, спрятался под слоем ледяного самообладания. Теперь он собран. Спокоен. Опасен по-другому — не взрывом, а точным, выверенным ударом. Таким, который не оставляет следов, но ломает наверняка.

Он протягивает мне руку. Молча. Без слов. Просто раскрывает ладонь и ждёт. Я смотрю на эту ладонь — широкую, с длинными пальцами, с тонкой ниточкой шрама на костяшке, — и чувствую, как внутри что-то обрывается и снова встаёт на место, но уже по-другому. Он не ушёл. Он здесь. Он всё ещё играет свою роль. Моего. Фиктивного. Жениха.

Я вкладываю свою ладонь в его. Маленькую, узкую, всё ещё ледяную — в его большую, тёплую, надёжную. Его пальцы смыкаются вокруг моих — крепко, но не больно, — и от этого жеста по телу разливается странное, почти забытое чувство. Безопасность? Защищённость? Или что-то большее, чему я пока боюсь давать название?

Мы вместе идём по коридору обратно в гостиную. Его шаги — тяжёлые, уверенные, мои — почти невесомые рядом с ним. Со стороны мы, наверное, смотримся как та самая пара: он — скала, я — плющ, который за эту скалу цепляется. Только никто не знает, что наш плющ — фальшивый. И скала — на прокат.

Мы заходим в гостиную — и застываем на пороге.

За столом прибавилось гостей. Ещё одна супружеская пара. Женщина — дорого одетая, с идеальной укладкой и фамильными бриллиантами в ушах, — сидит рядом с мамой и что-то оживлённо ей рассказывает. Рядом с ней — мужчина в возрасте, с военной выправкой, которую не скрыть даже расслабленной позой. Я перевожу взгляд на женщину — и тут же чувствую, как рука Матвея, сжимающая мою ладонь, превращается в стальной капкан.

Он напрягается. Не просто напрягается — каменеет. Его хватка усиливается так резко, что мои костяшки хрустят, а по запястью простреливает острая, мгновенная боль. Я сжимаю зубы — с такой силой, что, кажется, эмаль сейчас треснет, — и сквозь эту боль, сквозь этот оскал, который должен выглядеть как улыбка, я дотрагиваюсь второй рукой до его плеча.

— Матвей, — шепчу я одними губами, почти не разжимая челюстей. — Ты мне руку сломаешь.

Он моргает. Смотрит на меня сверху вниз — и я вижу, как его взгляд проясняется, возвращается в реальность из того чёрного штопора, в который он только что ушёл. Его пальцы ослабляют хватку. Медленно. Будто через силу. Но всё ещё держат меня — теперь уже нежно, почти виновато.

Я перевожу взгляд туда, куда только что смотрел он, — и утыкаюсь глазами в незнакомку. Она тоже смотрит на него. Вернее — таращится. Во все глаза. На её лице — шок, смешанный с узнаванием. Она знает его. Знает.

И тут она встаёт. Резко, едва не опрокинув бокал с вином, который стоит перед ней. Её лицо озаряется радостной, почти детской улыбкой, и она восклицает — громко, на всю гостиную, так, что разговоры за столом мгновенно стихают:

— Матвей?! Светлов, ты ли это?!

Она несётся к нам — летит на каблуках через всю комнату, не видя никого вокруг, не замечая ни моих родителей, ни Артёма, ни его кислой мины, — и буквально бросается ему на шею. Обнимает. Прижимается. Её руки обвивают его плечи, её голова утыкается ему в грудь, и она смеётся — счастливо, тепло, по-свойски.

А у меня внутри — взрыв.

Всё, что я чувствую в этот момент, не поддаётся описанию. Это не ревность. Нет, ревность — слишком мягкое слово. Это что-то тёмное, горячее, первобытное. Мне хочется вырвать ей руки. Прямо сейчас. Без объяснений. Без предисловий. Просто подойти, отодрать её от него и сказать: «Не трогай. Этот парень — мой». Ну да, фиктивный. Ну да, понарошку. Ну да, на пару недель. Но — мой. Мой жених. Мой спаситель. Мой Матвей, которого я сама втянула в это безумие и которого теперь никому не отдам. Даже той, кто, судя по всему, знала его задолго до меня и имеет на него куда больше прав.

Я стою, вцепившись в его руку, и улыбаюсь. Натянуто. Фальшиво. До скрежета в зубах. А внутри у меня — пожар. И я пока не знаю, чем его тушить.

Глава 12 Матвей Светлов

Я в ахуе.

Нет, не так. Я в таком глубоком, вселенском ахуе, что его можно брать, упаковывать в ящики и продавать на экспорт как стратегический запас. Сейчас на мне висит моя бывшая. Лена. Та самая, которая в инстаграме постила фоточки из самого дорогого отеля Сочи с мужем и бриллиантами. Та самая, с которой мы когда-то планировали будущее, покупали кольца и строили планы на жизнь — пока она не решила, что я недостаточно амбициозен, недостаточно богат, недостаточно «перспективен». Та самая, что разбила мне сердце вдребезги и вышла замуж за другого, пока я зализывал раны на работе, зарываясь в операции с головой.

И вот она здесь. В доме родителей Насти. Висит на мне, обнимает за шею и смеётся, как ни в чём не бывало.

Я замер. Натурально, блядь, застыл, как памятник самому себе. Руки висят вдоль тела, как две плети. Мозг судорожно перебирает варианты: обнять в ответ? Отстранить? Сделать вид, что я её не узнал? Послать нахуй прямо при всех? Ни один вариант не кажется правильным. Ни один не кажется достаточным для того, чтобы вместить в себя всё то дерьмо, что осталось между нами после нашего разрыва.

Меня спускает на землю Настя.

Она слегка дёргает меня за ладонь — ту самую, которую я до сих пор сжимаю, не осознавая, — и этого лёгкого, почти незаметного движения хватает, чтобы выдернуть меня из ступора. Я моргаю. Делаю вдох. Возвращаюсь в реальность, где есть маленькая архитекторша в вишнёвом платье, её родители, Артём со своей кислой миной и моя бывшая, которая только что превратила и без того безумный вечер в филиал сумасшедшего дома.

Я аккуратно — даже слишком аккуратно — беру Лену за плечи и отстраняю от себя. Мягко, но настойчиво. Её руки нехотя соскальзывают с моих плеч, и в её глазах мелькает что-то похожее на обиду. Привыкла, что я всегда отвечал взаимностью. Привыкла, что я таял от её прикосновений. Но это было раньше. В другой жизни. До того, как она променяла меня на кошелёк потолще.

— Кхм, — прочищаю горло, и голос звучит ровно. Почти. — Здравствуй, Лен.

Она улыбается — той самой улыбкой, которой когда-то сводила меня с ума. Только теперь эта улыбка не вызывает ничего. Вообще. Пустота. Вакуум. Даже злость — и та куда-то испарилась, оставив после себя только холодное, равнодушное «ну привет».

И тут, конечно, подаёт голос этот молокосос. Артём. Несостоявшийся жених Воронцовой, который весь вечер сидел с таким лицом, будто ему под нос сунули дохлую рыбу. Спрашивает — и в его голосе сквозит та самая гаденькая нотка, с которой обычно задают вопросы, надеясь получить компромат:

— А вы что, знакомы?

Я открываю рот, чтобы ответить что-то короткое и нейтральное, но Лена меня опережает:

— Ну да, лет десять знакомы уже, наверное. — Она говорит это легко, почти небрежно, и я мысленно ставлю ей плюсик: спасибо, что не ляпнула «я его бывшая». Хотя по глазам вижу — хотела. Очень хотела. Но то ли воспитание не позволило, то ли инстинкт самосохранения сработал. — А ты как тут? Какими судьбами?

Она переводит взгляд вниз — на наши с Настей сцепленные руки. И я вижу, как её губы сжимаются в тонкую, почти незаметную линию. Знакомый жест. Очень знакомый. Так она всегда делала, когда что-то шло не по её плану. Когда кто-то покушался на то, что она считала своим. Даже если это «своё» она сама выбросила на помойку три года назад.

И тут во мне просыпается что-то мстительное. Подленькое. Совершенно мне несвойственное, но дьявольски приятное. Я поворачиваюсь к Насте — моей фиктивной невесте, моей спасительнице, моей маленькой авантюристке, — и смотрю на неё так, как никогда раньше не смотрел. С теплом. С нежностью. С гордостью. Беру её ладонь в свою, переплетаю пальцы и чуть приподнимаю — так, чтобы Лена видела. Чтобы все видели.

— Познакомься, Лен, — говорю я, и голос звучит так, будто я объявляю имя лауреата Нобелевской премии. — Моя невеста. Настёна.

Настя рядом со мной чуть вздрагивает. Я чувствую, как её пальцы сжимаются в моей ладони — то ли от неожиданности, то ли от того самого «Настёна», которое я только что выдал экспромтом. Но она быстро берёт себя в руки — умная девочка, — и на её лице расцветает та самая улыбка, с которой она знакомила меня со своими родителями. Милая. Скромная. Почти настоящая.

А вот Лена больше не улыбается. Она смотрит на Настю, потом на меня, потом снова на наши руки — и в её взгляде сейчас такое, что хоть в холодильник ставь. Заморозка. Арктический холод. Вечная мерзлота пополам с осознанием, что её бывший только что публично представил другую девушку как невесту. И эта девушка — не просто какая-то там прохожая. Эта девушка стоит в доме, полном гостей, и держит меня за руку так, будто имеет на это полное право.

А ведь имеет. Фиктивное. Но имеет.

Ну что ж, вечер перестаёт быть томным окончательно. Дамы и господа, добро пожаловать на бенефис Матвея Светлова. В программе: бывшая, фиктивная невеста, злой папаша и целый выводок гостей, которые даже не подозревают, что являются зрителями самого странного спектакля в своей жизни.

Мы наконец усаживаемся за стол. Я отодвигаю для Насти стул — она садится, прямая как струна, с той самой вымученной улыбкой, которая уже стала её фирменным аксессуаром этого вечера. Сам устраиваюсь рядом, достаточно близко, чтобы наши плечи почти соприкасались, и кладу свою ладонь поверх её — на скатерть, на всеобщее обозрение. Жест собственника. Маячок для всех присутствующих: эта девушка — моя. Даже если сам я узнал об этом полчаса назад.

Стол ломится. Фарфор, хрусталь, серебро, закуски в три ряда — всё как полагается в доме, где привыкли принимать гостей с размахом. Ароматы плывут такие, что у нормального мужика слюнки должны течь рекой. Но я почти не чувствую вкуса. Потому что краем глаза слежу за Настей.

Она не ест. Совсем. Просто возит вилкой кусок рыбы по тарелке — туда-сюда, туда-сюда, — как ребёнок, которого заставляют доедать ненавистную кашу. Её пальцы, сжимающие прибор, чуть подрагивают, а взгляд прикован к тарелке, будто там, среди овощного гарнира, спрятан ответ на все вопросы вселенной. Она боится поднять глаза. Боится встретиться взглядом с матерью, с отцом, с Артёмом, который сидит напротив и сверлит нас взглядом, полным ледяного презрения. А может — со мной. После того, что случилось в ванной, после того, как я втащил её туда и потребовал ответов, она, кажется, до сих пор не уверена, что я на её стороне.

Я легонько сжимаю её ладонь под столом — просто чтобы напомнить: я здесь. Я рядом. Я играю.

И тут начинается допрос.

Её отец, Сергей Игоревич, откладывает приборы, промокает губы салфеткой и поднимает на меня взгляд. Тяжёлый. Испытующий. С прищуром, от которого у подчинённых на стройках, наверное, бетон схватывается быстрее. Голос — как у генерала перед расстрелом:

— И как давно вы вместе?

За столом повисает тишина. Мать замирает с бокалом в руке. Лена — я вижу боковым зрением — подаётся чуть вперёд, как гончая, взявшая след. Артём перестаёт жевать и ухмыляется — ждёт, что я сейчас облажаюсь. Все ждут. Все.

Но я не облажаюсь. Спасибо Ирке — мелкая, конечно, та ещё засранка, но информацию скинуть успела. Пока я остывал в ванной, она завалила мой телефон сообщениями: краткая биография Насти, история нашего «знакомства», детали, которые я должен знать, чтобы не спалиться. Я пробежал глазами — и теперь вооружён.

— Год вместе, — говорю я спокойно, даже лениво, и делаю глоток вина. — Хороший год. Лучший в моей жизни, если честно.

Я делаю паузу, перевожу взгляд на Настю — она наконец поднимает глаза от тарелки и смотрит на меня с тихим, почти незаметным ужасом, — и добавляю, глядя ей прямо в глаза:

— Вот после этой поездки планирую забрать Настёну к себе. Будет жить со мной. Хватит уже по съёмным квартирам мыкаться.

В гостиной становится так тихо, что я слышу, как тикают чьи-то наручные часы на другом конце стола. Мать Насти ахает — тихо, едва слышно, прикрывая рот салфеткой. Лена, кажется, перестаёт дышать. А Артём... Артём багровеет. Медленно, как чайник, который вот-вот закипит и начнёт плеваться кипятком.

Но Сергей Игоревич не сдаётся. Он ухмыляется — снисходительно так, по-хозяйски, — и задаёт следующий вопрос. Тот самый, которого я ждал:

— А жить на что собираетесь? Квартира, питание, одежда — это всё деньги. И немалые. Вы, насколько я понимаю, человек небогатый.

Он обводит взглядом мой скромный прикид — футболка, шорты, ни одной брендовой шмотки, — и в его глазах читается: «Ну давай, женишок, расскажи нам сказку про золотую рыбку».

Я ставлю бокал на стол. Медленно. С расстановкой. Так медленно, что звон стекла о столешницу звучит как удар гонга перед началом решающего раунда. Поднимаю взгляд на него — прямой, открытый, без тени страха, — и говорю так, чтобы слышали все:

— Я работаю, Сергей Игоревич. Ваша дочь переедет на моё полное обеспечение.

Пауза. Короткая, ровно на один удар сердца. И добавляю — тем самым тоном, которым обычно сообщают новости, не терпящие возражений:

— Ей больше не понадобятся ваши деньги. Вообще. Ни копейки. Я обеспечиваю свою женщину сам.

Я вижу, как у него дёргается веко. Вижу, как переглядываются мать Насти и мать Артёма. Вижу, как Лена сжимает салфетку в кулаке — так, что костяшки белеют. И вижу, как Настя рядом со мной вдруг выдыхает — тихо, почти беззвучно, — и её пальцы, до этого безжизненно лежавшие в моей ладони, вдруг сжимаются в ответ.

И это пожатие стоит больше, чем все слова, которые были сказаны за этим столом.

Сергей Игоревич не отвечает сразу. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде — всё: и недоверие, и раздражение, и что-то ещё, что я не могу расшифровать до конца. Может быть, уважение? Или, наоборот, азарт охотника, который только что понял, что дичь попалась с зубами?

— И чем же вы занимаетесь, молодой человек? — спрашивает он наконец. Голос — по-прежнему сталь, но теперь в нём появляется оттенок любопытства. Профессионального. Как у человека, который привык оценивать людей по их деловым качествам.