Спецоперация "Жених"

Он молчит. Не просто молчит — он молчит всем телом. Сжатые челюсти, каменный профиль, пальцы, вцепившиеся в руль так, будто он душит змею. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни одного намёка на то, что я вообще существую. Только желваки играют на скулах — туда-сюда, туда-сюда, — как поршни какого-то злого, раздражённого механизма.

Я вижу: он на меня зол. Дико зол. И имеет на это полное право.

Вчера я устроила истерику, нажралась в баре, чуть не вляпалась в историю с каким-то скользким типом, а потом он — он! — был вынужден меня спасать. Как маленькую. Как безмозглую девчонку, которая не понимает, что творит. А потом ещё и рычать на меня в коридоре, тратить нервы, тратить слова. Я бы на его месте тоже злилась. Я бы на его месте вообще, наверное, высадила себя на ближайшей остановке и забыла как страшный сон.

Поэтому я не лезу. Не пытаюсь заговорить, не пытаюсь шутить, не пытаюсь растопить этот айсберг своим фирменным обаянием. Просто отворачиваюсь к окну, достаю из рюкзака книгу и начинаю читать. Вернее — делаю вид, что читаю. Потому что буквы расплываются перед глазами, а мысли всё равно крутятся вокруг одного: «Ну и как ты теперь будешь просить его о помощи, Воронцова? Отличный старт. Просто блестящий. Пять баллов».

Страницы шуршат. Двигатель урчит. Километры ложатся под колёса, унося нас всё дальше от Москвы и всё ближе к Сочи. И к моему неизбежному разговору с родителями. К тому разговору, к которому я, кажется, буду морально готова только где-нибудь к пенсии.

В семь вечера мы въезжаем в коттеджный посёлок. Ворота, шлагбаум, охранник, который узнаёт меня и приветливо машет рукой, — а я не могу выдавить из себя даже подобие улыбки. В голове — белый шум, в груди — пожар. Всё. Приехали.

Машина катит по гладкому асфальту мимо идеальных газонов, кованых заборов и фасадов, сияющих вечерним золотом. Где-то там, в глубине этого заповедника роскоши, — мой родительский дом. Тот самый, в который я возвращаюсь не как дочь, а как фигурантка дела «Срочное замужество, или Как пристроить непутёвую Настю». И чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее меня колотит.

Меня начинает трясти. По-настоящему. Мелкая, противная дрожь зарождается где-то в солнечном сплетении и растекается по всему телу — до кончиков пальцев, до самых пяток. Ладони потеют так, что я вцепляюсь в книгу, лишь бы не было видно, как они дрожат. Сердце лупит где-то в горле, в висках, в ушах — гулко, часто, как сумасшедший метроном. Душно. Господи, как душно. Воздух в машине вдруг становится густым, вязким, как сироп, и я судорожно тянусь к кнопке стеклоподъёмника, чтобы впустить хоть глоток ветра.

Дыши, Воронцова. Дыши, дура. Это просто твои родители. Просто мама с папой. Они тебя любят. Они не съедят тебя. По крайней мере, сразу.

Но внутри всё сжимается в тугой, дрожащий комок. Потому что я знаю: там, за этими дверями, меня ждёт не просто семейный ужин. Меня ждёт разговор. Тот самый. Где мне придётся либо выложить правду — «нет у меня жениха, я всё придумала, и за вашего Артёма я не пойду», — либо продолжать врать и выкручиваться, запутываясь в паутине всё сильнее. И оба варианта сейчас кажутся одинаково провальными.

Я бросаю короткий взгляд на Матвея. Он всё так же смотрит на дорогу, всё так же молчит, всё так же играет желваками. Интересно, он чувствует, что меня трясёт? Видит мои побелевшие костяшки на книжной обложке? Слышит, как я дышу — коротко, поверхностно, будто загнанный зверёк?

Наверное, слышит. Но не лезет. И я ему за это благодарна. Потому что ещё одно слово — и я просто рассыплюсь. Прямо здесь. На пассажирском сиденье его идеально чистой машины.

Машина тормозит у родительского дома — и моё сердце делает кульбит, а потом просто замирает. Не замедляется, не пропускает удар — а именно замирает, как будто кто-то нажал на паузу в грудной клетке. Я смотрю сквозь лобовое стекло и вижу их всех.

У калитки — целая делегация. Мама, в своём лучшем летнем платье, с улыбкой, которая натянута, как струна. Отец — руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, как у оценщика перед покупкой. Рядом с ним — молодой парень. Лет двадцати шести. Костюм с иголочки, идеальная укладка, наглая, противная ухмылка, от которой у меня мгновенно сводит скулы. Артём. Собственной персоной. А чуть поодаль — супружеская пара примерно родительского возраста. Его родители, надо полагать. Полный комплект. Все в сборе.

Я всё понимаю в ту же секунду. Они мне не поверили. Ни на грамм. Все мои слова про «у меня есть парень» они списали на детский лепет, на глупую ложь обиженной девчонки. И решили устроить смотрины, не сказав мне ни слова. По-тихому. Без предупреждения. Вот он, Артём — стоит, лыбится, разглядывает меня как новый автомобиль перед покупкой. Сейчас папа начнёт выставлять свой товар на показ. Дочка — свежая, не битая, не крашеная, пробег небольшой. Торг уместен.

Внутри у меня что-то щёлкает. Сухо, резко, как взведённый курок. Это не страх. Это не паника. Это холодная, отчаянная, абсолютно безрассудная решимость. Я принимаю решение, о котором потом — я знаю, я уверена — пожалею. Сто раз. Тысячу. Всю оставшуюся жизнь.

Но у меня нет выбора. Меня сломают, если я не совру. Согнут в бараний рог, упакуют в красивую обёртку и вручат этому лощёному хмырю с правом пожизненного пользования. Я видела, что бывает с теми, кого продают замуж. У меня перед глазами до сих пор стоит Марина — её испуганные глаза, её шрамы, её сорванный голос. Я не хочу так. Я не буду так.

И поэтому я сделаю то, что должна. То, единственное что может меня спасти.

Прости меня, Матвей.

Я выхожу из машины — ноги ватные, но спина прямая. Слышу, как он выходит следом, как открывается багажник, как он достаёт мой чемодан. Я иду к родителям — медленно, чеканя шаг, как приговорённая к эшафоту, которая решила идти с достоинством. Мама раскрывает объятья, и я падаю в них — на секунду, на один короткий вдох, пахнущий её духами и домом. Потом папа — его рукопожатие крепкое, но взгляд колючий, оценивающий. Я отстраняюсь — и снова натыкаюсь на эту ухмылку. Артём смотрит на меня как на десерт, который ему уже пообещали.

И ровно в этот момент за моей спиной вырастает Матвей. Я слышу его шаги — тяжёлые, уверенные. Слышу, как мой чемодан со стуком опускается на землю. Он протягивает руку отцу, открывает рот, чтобы представиться — и я не даю ему сказать ни слова.

— Мама, папа, — выпаливаю я, и голос звучит громче, чем я ожидала. Звонче. Отчаяннее. — Знакомьтесь. Это мой жених. Матвей.

Воздух вокруг нас сгущается и застывает, как стекло. Тишина — такая, что слышно, как где-то на соседнем участке лает собака и жужжит шмель над розами. Я не смотрю на Матвея. Я боюсь смотреть на Матвея. Я смотрю только на отца — на то, как его челюсть медленно, почти по миллиметру, отвисает вниз. На маму — как она прижимает руку к груди и хватает ртом воздух, будто забыла, как дышать. На Артёма — как его ухмылка сползает с лица, оставляя после себя кислую, растерянную мину. На его родителей — как они переглядываются, явно не понимая, что тут вообще происходит.

Я сделала это.

Господи, я сделала это.

А теперь — самое страшное. Мне придётся обернуться и посмотреть в глаза человеку, которого я только что, не спросив, не предупредив, поставила в самый эпицентр моего семейного безумия. Человеку, который ещё утром рычал на меня и мечтал высадить на обочине.

Прости меня, Матвей. Я знаю, что это тупо. Глупо. Безнадёжно. Но, пожалуйста, — не убивай меня прямо здесь. Хотя бы при родителях. Сделай вид, что ты — мой жених. А потом, когда мы останемся одни, можешь орать, крушить мебель и вышвырнуть меня из своей машины. Я заслужила.

Только дай мне эти несколько минут. Пожалуйста.

Глава 10 Матвей Светлов

Стоп-кран. Сцена, блядь. Немая. Кого она сейчас назвала женихом? Меня?

В голове будто короткое замыкание: искры, треск, и все системы зависают. Стою как тот самый соляной столб, хотя по моей специализации я сам должен в соляные столбы превращать других. Причём без предупреждения и с одного удара. Но эта мелкая засранка только что вырубила меня без всякого рукопашного боя. Просто словами.

Кто я? Кто я, блядь, такой сейчас? Ещё минуту назад я был Матвеем Светловым — старшим лейтенантом, мужиком, который три года не был в отпуске и ехал к морю трахать всё, что движется. А теперь я, мать его, жених. Фиктивный. Без договора, без инструктажа, без личного состава и плана отступления. Экспромт в чистом виде.

Врубаю аварийный протокол. Мышцы лица сами складываются в улыбку — вежливую, светскую, натянутую так, что, кажется, ещё миллиметр — и кожа на скулах лопнет. Зубы сжаты до скрежета, но со стороны это выглядит как тёплая, слегка застенчивая улыбка счастливого жениха. Профессиональная деформация: я умею держать лицо, даже когда внутри всё орёт благим матом и требует открыть огонь на поражение.

Протягиваю руку её отцу. Ладонь у него сухая, крепкая, и он сжимает мою с такой силой, будто проверяет — настоящий ли я, или голограмма. Его глаза — холодные, цепкие, оценивающие — сканируют меня по полной программе. Сканер у него что надо: от стрижки до подошвы кроссовок, от ширины плеч до манеры держать спину. Я такой взгляд знаю. Так смотрят снайперы перед выстрелом и тёщи перед благословением. Этот мужик явно привык взвешивать людей, как стройматериал, и прикидывать, куда бы их пристроить в своём бизнес-плане. Хрен ты угадаешь, папаша. Я не стройматериал. Я, сука, тектонический разлом.

Рядом с ним — её матушка. Красивая женщина, ухоженная, явно следящая за собой — сразу видно, владелица тех самых салонов красоты, о которых Настя говорила с такой неловкостью. Но сейчас её глаза — два блюдца с золотым ободком — готовы выкатиться из орбит и упасть на брусчатку. Рот приоткрыт ровно настолько, чтобы вместить невысказанный вопрос. Она переводит взгляд с дочери на меня и обратно с такой скоростью, будто смотрит пинг-понг в финале чемпионата мира. В этом взгляде — шок, неверие и что-то ещё, почти неуловимое: то ли надежда, то ли ужас. То ли и то, и другое сразу.

А вот парень, что стоит чуть поодаль, — другое дело. Артём, надо полагать. Тот самый «сын партнёра». Конкурент. Соперник. Покойник. Он стирает со своего лощёного лица ухмылку, но недостаточно быстро — я успеваю заметить, как она сползает, оставляя после себя мокрый след растерянности и злости. Теперь на его физиономии — оскорблённое достоинство в чистом виде. Так смотрит павлин, у которого из-под носа увели единственную самку. В его глазах — лёд. Нет, не лёд. Арктика. Вечная мерзлота пополам с бессильной яростью. Но он молчит. Потому что воспитанный мальчик. Потому что при родителях. Потому что пока не понял, насколько я опасен, и это его главная ошибка.

Рядом с ним — его предки, надо полагать. Мужчина в дорогом костюме и женщина с бриллиантами в ушах размером с небольшие люстры. Их лиц я толком прочитать не могу: слишком хорошо играют в покер, слишком долго вращаются в этом бизнес-змеином клубке, чтобы показывать эмоции. Но по тому, как поджаты губы матроны и как напряглась жилка на шее её мужа, я понимаю: вечер перестаёт быть томным. Их сына только что публично обошли на финишной прямой, и они это проглотили. Пока что.

Повисает пауза — та самая, когда тишина становится осязаемой, густой, как патока, и звенит в ушах громче любой сирены. Я чувствую спиной взгляд Насти — лихорадочный, умоляющий, полный отчаяния и страха. Она только что выбросила меня на минное поле, и теперь ждёт — взорвусь я или всё-таки прикрою. По-хорошему, я должен сейчас развернуться, сесть в машину и уехать в закат. Это не моя война. Это не мои проблемы. Я не подписывался на роль жениха по вызову.

Но, блядь, я помню её глаза вчера. Красные от слёз. И её голос — тихий, сломанный, когда она говорила про родителей, которые лезут в её жизнь и решают всё за неё. И того урода в баре, который тянул к ней свои поганые лапы. Она не просила меня спасать её тогда — и не просит сейчас. Она просто стоит за моей спиной, как брошенный на произвол судьбы щенок, и ждёт, добью я её или вытащу из-под колёс.

Ладно, мелкая. Похрен. Подыграем. Но, блядь, чуть позже я тебе это припомню. С процентами. С неустойкой. С конфискацией всего вишнёвого платья и того, что под ним.

Я делаю шаг вперёд и натягиваю на лицо самую обаятельную из своих улыбок. Ту самую, которой я когда-то очаровывал генеральских жён на приёмах.

— Добрый вечер, — говорю я, и мой голос звучит как раскат грома где-то за холмом. — Матвей Светлов. Рад наконец познакомиться лично. Настя столько о вас рассказывала.

И пусть только кто-то попробует сказать, что я плохо играю свою роль.

Её матушка наконец отмирает. Не просто оживает — включается, как механизм, который пропустил один такт, а теперь спешит наверстать упущенное. Она встряхивает головой, поправляет причёску — жест, отточенный годами, — и мечет в дочь такой взгляд, что я почти слышу свист рассекаемого воздуха. В этом взгляде — всё: «ты с ума сошла», «что ты творишь», «потом поговорим», «за что мне это наказание». Умеют же женщины передавать целые романы одним движением бровей.

— Что же мы стоим на пороге, — произносит она вслух ледяным, светским тоном, в котором тепла не больше, чем в голосе стюардессы, зачитывающей инструкцию по безопасности. — Прошу всех в дом. Стол накрыт, ужин стынет. Артём, Валерий Петрович, Маргарита Львовна — проходите, проходите.

И она разворачивается, увлекая за собой делегацию, — королева, ведущая свиту в тронный зал. Только трон сегодня, кажется, шатается.

Я наклоняюсь за чемоданом Насти. Ручка у него тёплая от солнца — или от её пальцев. Эта мелкая лгунья, эта авантюристка в вишнёвом платье, стоит ни жива ни мертва, переводит взгляд с материнской спины на меня и обратно, и я вижу, как она судорожно пытается просчитать следующий ход. Просчитывай, малышка. Теперь мы в одной лодке. И, кажется, в этой лодке уже пробоина.

Я подхватываю чемодан и направляюсь к дому — и тут же торможу на полушаге, как вкопанный. Её папаша — тот самый, с рукопожатием-тисками и сканером вместо глаз, — бросает мне в спину фразу, от которой воздух вокруг сгущается в бетон:

— А вы, молодой человек, без вещей? Налегке, значит?

Вопрос — как контрольный выстрел. Нет, не вопрос. Проверка. Тычок пальцем в незажившую рану. Он говорит это вроде бы небрежно, почти благодушно, но я-то слышу подтекст. «Ты кто такой вообще? Без вещей? Без багажа? Без прошлого? Пустое место, а не жених. Явился, гол как сокол, на всё готовенькое?»

Медленно — очень, очень медленно — я ставлю чемодан на землю. Выпрямляюсь. И перевожу взгляд на Настю.

Вот теперь я вижу панику. Настоящую. Не ту, что была в баре, не ту, что дрожала в её голосе в машине. А ту, что плещется на самом дне зрачков — холодную, липкую, животную. Она смотрит на меня и беззвучно, одними губами, то ли молит, то ли проклинает. Я читаю по её лицу, как по открытой книге, и в этой книге сейчас одна-единственная строчка: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не бросай меня».

Блядь.

Ну почему у неё такие глаза? Почему она не может быть просто попутчицей, просто подругой сестры, просто девчонкой, которую я довёз до Сочи и забыл? Почему она должна стоять тут, под перекрёстным огнём, и смотреть на меня как на последнюю надежду?

Я разворачиваюсь к её отцу и растягиваю губы в улыбке. Нет, даже не в улыбке — в оскале, замаскированном под светскую любезность. Так улыбается волк, когда ему предлагают помериться силами с болонкой.

— Простите великодушно, — говорю я, и голос у меня — шёлк, бархат, патока. Слишком вежливый, чтобы быть искренним. — Не хотел вас смущать. Просто думал уговорить вашу дочь остановиться в отеле.

Пауза. Короткая, ровно на один удар сердца.

— Всё-таки мы не в карты с ней играем.

Я отворачиваюсь, не дожидаясь реакции, открываю дверь своей тачки и достаю с заднего сиденья спортивную сумку. Мою единственную. С ноутбуком, сменной футболкой и бритвенными принадлежностями. Закидываю её на плечо, захлопываю дверь и возвращаюсь к компании. Подхватываю Настин чемодан второй рукой — легко, будто он ничего не весит, — и встречаюсь глазами с её отцом.

Хамишь, Светлов. Откровенно, нагло, на грани фола. Но похуй. Эти люди вчера пытались продать свою дочь, как ценный актив на бирже. Сегодня они получили меня — неизвестную переменную в их выверенном бизнес-уравнении. Пусть привыкают. Я в их планах не учтён. Я вообще не поддаюсь учёту.

И да, я вижу, как у папаши дёргается веко. Заметил. Оценил. Сделал пометку в личном деле.

Ну что ж, господа. Спектакль продолжается. Занавес открыт. И кажется, сегодня тут будет много импровизации.

Мы переступаем порог, и дом встречает нас прохладой кондиционеров, запахом дорогого дерева и еды. Я скольжу взглядом по интерьеру — всё дорого, богато, со вкусом, — но не задерживаюсь ни на секунду. Не за тем пришёл. Мой взгляд цепляется за Настю.

Она стоит чуть поодаль, у входа, и никак не может справиться с застёжкой на босоножках. Пальцы у неё дрожат. Не от каблуков, не от неудобной позы — от того самого мандража, который бьёт по мелкой моторике, когда адреналин в крови зашкаливает. Она смотрит вниз, на свои руки, на эти чёртовы ремешки, которые никак не поддаются, и боится поднять глаза. Боится встретиться со мной взглядом. Боится увидеть там приговор.

Ладно.

Я делаю шаг к ней. Потом ещё один. Опускаюсь перед ней на одно колено — прямо там, в этом вылизанном холле, на мраморной плитке, которая, наверное, стоит как моя месячная зарплата, — и беру её ногу в свои руки. Слышу, как мать ахает где-то на периферии, слышу, как застывают шаги гостей, но мне плевать. Мои пальцы находят чёртовы застёжки и расстёгивают их — легко, уверенно, будто я делаю это каждый день. Снимаю с неё босоножки — одну, вторую — и ставлю их у порога. Поднимаю голову и встречаюсь с ней взглядом.

Ну давай, малышка. Посмотри на меня. Посмотри, кого ты втянула в своё безумие.

Она смотрит. И в её глазах — океан. Там плещется всё сразу: благодарность, ужас, мольба, вина, надежда и что-то ещё, чему я пока не могу подобрать названия. Она хочет что-то сказать — я вижу, как дёргается её нижняя губа, — но слова застревают где-то в горле.

Я поднимаюсь с колена — медленно, не спуская с неё глаз, — беру её ладонь в свою и переплетаю пальцы. Её рука ледяная. Совсем замёрзла, бедная. Натягиваю на лицо самую сладкую, самую приторную из всех моих улыбок — ту, от которой у моих сослуживцев немедленно начиналась изжога, — и говорю так, чтобы слышали все:

— Любимая, а не покажешь мне, где у вас тут уборная? Дорога была долгая. Хочется освежиться.

Она вскидывает на меня взгляд. Резко, как от пощёчины. В её глазах — вспышка паники, которая почти сразу сменяется чем-то другим. Я продолжаю улыбаться, но теперь в этой улыбке есть всё, что я хочу ей сказать: «Веди. Сейчас. Без вопросов. Ты должна мне объяснение, и ты мне его дашь».

Она читает меня. Умная девочка. Берёт эмоции под контроль — я буквально вижу, как она, стиснув зубы, приказывает себе не расклеиваться, — и отвечает тем же сладким, елейным голоском:

— Конечно, милый. Пойдём.

Она разворачивается и ведёт меня через гостиную. Я иду за ней, не отпуская её руки, чувствуя, как под моей ладонью бьётся её пульс — быстро, как у пойманной птицы. Мы проходим мимо гостей, мимо её матери с каменным лицом, мимо отца с желваками на скулах. Я ловлю на себе их взгляды — острые, как лезвия, — и отвечаю вежливым кивком. Спектакль продолжается, дамы и господа. Не переключайтесь.

Она сворачивает в коридор, подводит меня к двери, открывает и делает шаг в сторону, пропуская вперёд. Типа «проходи, милый, мой руки, я подожду здесь».

Ага. Разбежалась.

Я нагло — именно нагло, без капли джентльменства — хватаю её за ладонь и одним рывком втаскиваю в ванную следом за собой. Она влетает, чуть не теряя равновесие, а я уже закрываю дверь и прижимаю её к стене — не телом, нет, просто рукой, перекрывая путь к отступлению. Щелчок замка — и мы отрезаны от внешнего мира. Только она. Только я. И тишина, в которой слишком громко колотится её сердце.

Она стоит растерянная. Прижалась спиной к двери, в глазах — испуг пополам с вызовом. Грудь вздымается часто, волосы растрепались, а на щеках — тот самый лихорадочный румянец, который появляется, когда бежать некуда. Я смотрю на неё сверху вниз, скрещиваю руки на груди и позволяю улыбке сползти с моего лица, как отработанной маске.

Всё. Спектакль окончен. Теперь — разговор.

— А теперь, — говорю я тихо, и мой голос звучит так, как он звучит перед штурмом, — рассказывай. Мне нужны ответы.

Она открывает рот, и я готовлюсь к потоку оправданий, слёз и мольбы. Но тут в кармане моих спортивок вибрирует телефон. Один раз. Коротко. Сообщение. Я на секунду отвлекаюсь — профессиональная привычка реагировать на сигналы, — достаю телефон и бросаю взгляд на экран.

Ирка. Сообщение: «Брат, прости, что не сказала сразу. Настя в беде. Родители хотят выдать её замуж за сына партнёра. Она соврала, что у неё есть парень, чтобы выиграть время. Я предложила твою кандидатуру. Не злись на неё, она просто отчаялась. Помоги ей, пожалуйста. Это очень важно.»

Я перечитываю сообщение дважды. Потом поднимаю глаза на Настю. Она стоит, вжавшись спиной в дверь, и смотрит на меня с ужасом. А в моей груди медленно — очень медленно — остывает та ярость, которая кипела там всю дорогу.

Ну что ж, мелкая. Ты не просто лгунья. Ты ещё и отчаянная авантюристка.

И знаешь что?

Мне это, чёрт возьми, даже начинает нравиться.

Глава 11 Анастасия Воронцова

Страшно. Капец как страшно.

Я стою, вжатая в дверь ванной, и не могу отвести взгляд от его лица. Матвей сейчас не выглядит добрым. Он вообще не выглядит тем мужчиной, который минуту назад стоял передо мной на колене и расстёгивал мои босоножки с нежностью, достойной «Оскара». Тот Матвей исчез. Испарился. Выветрился, как утренний туман. Вместо него передо мной — хищник. Опасный. Взбешённый. С ореховыми глазами, в которых плещется такой адский огонь, что у меня подкашиваются колени и внутри всё обрывается в свободном падении.

Господи, что я натворила. Во что я его втянула. Во что я втянула нас обоих.

Его ладонь всё ещё упирается в стену рядом с моей головой — он даже не прикасается ко мне, но я чувствую жар его тела, чувствую запах его парфюма, смешанный с дорожной пылью и чем-то ещё, чем-то мужским, терпким, от чего у меня перехватывает дыхание. Он нависает надо мной, как скала, и в этой скале нет ни трещинки, ни намёка на пощаду. Только каменные желваки, только раздувающиеся ноздри, только тишина — тяжёлая, звенящая, как натянутая струна.

Но пути обратно нет. Я сама сожгла мосты. Сама назвала его женихом перед родителями, перед Артёмом, перед всеми. И теперь либо он поможет мне — либо меня сломают. Сомнут. Выдадут замуж, как вещь, как строчку в бизнес-плане. Я видела этих людей там, у калитки. Я видела их лица. Они мне не поверили — ни на грамм, — но они подождут, пока Матвей уедет, и тогда возьмутся за меня всерьёз. С удвоенной силой. С утроенным напором. С Артёмом в главной роли.

От этой мысли внутри всё холодеет. Ледяной иглой прошивает позвоночник, и я на секунду перестаю дышать.

Я смотрю ему прямо в глаза — в эти ореховые, пылающие, — и решаюсь. Терять мне нечего. Кроме себя самой.

— Матвей, прошу... — слова вылетают быстро, сбивчиво, я глотаю воздух и не успеваю расставить паузы, — пожалуйста, помоги мне. Ну я как увидела этих... — я сглатываю ком в горле, острый, как осколок стекла, — их всех, с родителями... я поняла — всё. Сломают. Сломают меня, и я сделаю так, как они скажут, и выйду за него. За Артёма. Понимаешь? Я не хочу за него. Не могу. Лучше в петлю, чем за него. Ты не знаешь, что бывает с теми, кого продают замуж. Я знаю. У меня подруга... была...

Я осекаюсь. Не надо про Марину. Не сейчас. Он не поймёт. Или поймёт? Я не знаю. Я вообще уже ничего не знаю. Мысли мечутся в голове, как перепуганные птицы, и я не могу поймать ни одну.

Он слушает. Молча. Сжав челюсти так, что желваки на скулах превращаются в каменные узлы. Его ноздри раздуваются — он дышит тяжело, глубоко, будто пытается загнать внутрь ту ярость, которая рвётся наружу, скребёт когтями по рёбрам, требует выхода.