Спецоперация "Жених"

Я делаю глубокий вдох и украдкой бросаю взгляд на Матвея. Он ведёт машину — расслабленно, уверенно, одна рука на руле. Профиль чёткий, как из мрамора высечен. О чём он думает? Что он видит во мне? Плаксу? Истеричку? Глупую девчонку, которая не может разобраться со своей жизнью?

Ладно. Хватит. Я скажу ему. Но не сейчас. Вечером. Когда остановимся на ночлег. Когда я соберу остатки храбрости в кулак и перестану быть трусихой. Обещаю. Ирка, я обещаю. Завтра я либо буду с фиктивным женихом, либо — в глубокой депрессии с бутылкой вина. Третьего, как всегда, не дано.

Глава 8 Матвей Светлов

Часам к десяти вечера мои глаза начинают конкретно слипаться. Трасса уже не бодрит, встречные фары режут сетчатку, а дорожная разметка сливается в одну сплошную белую полосу. Всё, хватит. Ещё час — и я просто усну за рулём. А нам не нужны аварии, нам нужен отдых.

Я вбиваю в навигатор ближайшую гостиницу. Экран услужливо подсовывает какой-то придорожный отель с тремя звёздами, рейтингом четыре и два и фотографиями номеров, которые выглядят прилично. Сойдёт. Не на курорте, чай.

Паркую машину на стоянке перед отелем. Выхожу, разминаю затёкшую спину и слышу, как хрустят позвонки. Хватаю свою сумку с заднего сиденья, потом открываю багажник и достаю чемодан Насти. Малышка всю дорогу после того инцидента возле кафе молчала. Сидела, отвернувшись к окну, и делала вид, что спит. Я видел. Я всё, блядь, видел. И красные глаза, и прикушенную губу, и то, как она украдкой стирала влагу со щеки. Но не лез. Потому что не моё дело. Потому что я просто водитель. Потому что если я начну влезать — я уже не остановлюсь. А мне это надо? Мне — нет.

Мы вместе идём ко входу в отель. Она чуть позади — маленькая, понурая, молчаливая. Я слышу только её шаги и шорох колёсиков чемодана. Полная тишина. Ни одной шутки, ни одного вопроса. И от этого молчания мне, сука, почти больно.

Заходим в холл. Обычный такой — чистый, светлый, пахнет каким-то лимонным освежителем и растворимым кофе. Я останавливаюсь возле стойки администратора. На ресепшене сидит девушка — лет двадцать пять-двадцать восемь на вид. Огненно-рыжие волосы уложены в высокую причёску, красная помада на губах — яркая, агрессивная, бросающаяся в глаза. Слишком пошло. Слишком вызывающе. Она смотрит на меня и улыбается так, будто я — главный приз в лотерее, который она только что выиграла. Глаза загораются, голос становится сладким. Ну нет, милая. Я не в настроении.

— Добрый вечер, — говорю я, не отвечая на её улыбку. — Нам нужно два одноместных номера.

— Добрый вечер, — мурлычет она, чуть наклоняясь вперёд, демонстрируя декольте, — конечно. На сколько бронируем?

Я замечаю этот манёвр. Замечаю, как она поправляет волосы, как тянет гласные. Господи, как же это предсказуемо. Я даже не раздражаюсь — просто устал. Устал от дороги, от молчаливой малышки за спиной, от того, что весь день боролся с желанием развернуть эту чёртову тачку и трахнуть её прямо на обочине. А тут ещё эта рыжая со своими авансами.

— До утра, — сухо отвечаю я.

И тут вдруг в разговор вклинивается тихий, но отчётливый голос за моей спиной.

— Девушка, а у вас тут есть бар?

Я оборачиваюсь. Настя стоит в паре шагов позади меня. Глаза всё ещё красные, но взгляд — прямой, почти вызывающий. Челюсть чуть вздёрнута. Она не спрашивает — она заявляет.

Рыжая бестия переводит взгляд на неё и улыбается уже по-другому — вежливо, но с лёгким прищуром. Кошки. Две кошки на одной территории. Только одна — яркая и кричащая, а вторая — маленькая и смертельно уставшая, но с характером.

— Да, бар есть, — отвечает администратор. — Работает до часу ночи. Вам повезло, он ещё открыт.

Я смотрю на Настю. Она не смотрит на меня. Смотрит куда-то в сторону коридора, где, видимо, находится бар. И тут до меня доходит.

— Настя, — говорю я, и голос выходит грубее, чем я планировал, — а я, извиняюсь, нахрена тебе бар?

Похуй. Прозвучало резко — значит, прозвучало. Я не нянька, чтобы с ней сюсюкаться. Если она думает, что может напиться в хлам посреди дороги, а я буду сидеть и смотреть на это, — пусть выкинет эту мысль из своей красивой головы.

Она наконец поворачивается ко мне. Медленно. И смотрит. Глаза в глаза. Без страха, без слёз, без той неуверенности, которая была в них сегодня днём. Что-то изменилось. Что-то в ней сломалось — и что-то другое встало на это место.

— Забыться хочу, — отвечает она ровно. Спокойно. Даже не глянув на меня лишний раз. Будто я — пустое место. Будто мои слова для неё не важнее сквозняка из открытой двери.

Я сжимаю челюсти. Внутри поднимается волна раздражения — и чего-то ещё. Чего-то, что я отказываюсь называть. Беспокойство? Нет. Злость? Возможно. А может, просто инстинкт — тот самый, который орёт: «Не пускай её одну в бар». Но я не имею права. Она мне никто. Просто пассажирка. Просто подруга сестры. Просто девчонка, которую я везу к родителям.

— Окей, — цежу я сквозь зубы. Получается жёстко. Пусть. — Но не забудь, что нам в путь с утра. Рано. И пьяную я тебя в машину не посажу.

Я беру ключи от номеров, которые рыжая услужливо положила на стойку, и не глядя на Настю, направляюсь к лифту. Но краем уха всё равно слышу её шаги. И тихое, едва уловимое: «Я помню».

Блядь. Я же говорил себе не влезать. Я же обещал. Так почему я сейчас думаю не о душе и подушке, а о том, чтобы спуститься в этот чёртов бар через час и проверить, не наделала ли она глупостей?

Потому что ты влип, Светлов. Вот почему.

Сходил в душ. Горячая вода немного смыла усталость, но не смыла мысли. Те самые. От которых я пытаюсь избавиться последние шестнадцать часов. Вытираюсь наспех, швыряю полотенце на спинку стула и заваливаюсь на кровать. Номер обычный — кровать, тумбочка, телевизор, который я даже не включил. Окно выходит на трассу, и где-то вдалеке слышен гул проезжающих фур. Я закрываю глаза.

Двадцать минут. Двадцать, сука, минут я пытаюсь уснуть. Ворочаюсь с боку на бок, перекладываю подушку, скидываю одеяло, натягиваю обратно — бесполезно. Сон не идёт. Абсолютно. Как будто кто-то выключил эту функцию в моём организме и забыл включить обратно.

И знаете, в чём проблема? В моей голове сейчас только одна мелкая зараза. С большими глазами цвета лесного ореха. И с красивыми — охренеть какими красивыми — ногами. Я лежу, смотрю в потолок и думаю только о ней. Спит она сейчас? Или сидит в этом чёртовом баре? Одна? Или уже кто-то подсел к ней — какой-нибудь командировочный хмырь с дешёвым одеколоном и грязными намёками?

Эта мысль заставляет меня скрипнуть зубами.

Раздражает. Дико раздражает. Я не должен о ней думать. Не должен беспокоиться. Она взрослая девочка, сама решила пойти в бар, сама разберётся. Но я, блядь, не могу уснуть. Потому что перед глазами стоит картинка: она сидит одна за стойкой, перед ней бокал, на глазах — та самая влага, которую я видел сегодня днём. И хер знает, что она вытворит в таком состоянии.

Всё. Хватит.

Я рывком сажусь на кровати, хватаю телефон с тумбочки и набираю Ирку. Номер сестры — первая кнопка быстрого набора. Гудки. Длинные. Нудные. Я уже собираюсь сбросить — понимаю, что время позднее, мелкая, скорее всего, дрыхнет без задних ног, — как вдруг в трубке раздаётся её голос.

— Матвей, твою налево, ты время видел?! — рычит она. Голос сонный, осипший, злой. На заднем плане шорох подушки, видимо, перевернулась на другой бок.

Я усмехаюсь. Мелкая в своём репертуаре. Всегда готова послать меня куда подальше, даже если только что вынырнула из самой глубокой фазы сна.

— Скажи-ка мне, милая, — говорю я спокойно, пропуская её тон мимо ушей, — а где твоя подруга?

Пауза.

— Я откуда знаю? — её голос становится чуть более осмысленным. — С тобой должна быть. Ты её везёшь, между прочим. Это твоя ответственность.

Я молчу. Она вздыхает.

— А что случилось-то? — спрашивает Ирка, и теперь в её голосе просыпаются тревожные нотки.

— Ничего. Спи, — говорю я и сбрасываю звонок раньше, чем она успевает задать следующий вопрос.

Так. Ладно. С сестрой не прокатило. Значит, придётся действовать по старинке. Пойду, проверю, нет ли её в баре, и отправлюсь спать. Или не спать. Как повезёт.

Я поднимаюсь с кровати — тело протестует, мышцы гудят после целого дня за рулём, но мне плевать. Накидываю спортивки — те самые, чёрные, в которых выходил утром из подъезда. Футболку через голову. Ноги сую в кроссы, даже не завязывая шнурков. Ключ от номера — в карман. Телефон — туда же.

Выхожу в коридор. Тишина. Мягкий свет бра на стенах. Где-то далеко слышен приглушённый смех — видимо, из того самого бара. Я направляюсь к лифту, нажимаю кнопку и жду, сложив руки на груди.

Спускаюсь на первый этаж. Двери лифта открываются — и я сразу слышу музыку. Что-то спокойное, джазовое, с мягким женским вокалом. Иду по коридору в сторону барной стойки и уже издалека вижу свет — приглушённый, тёплый, золотистый.

Ладно, малышка. Если ты там — я просто удостоверюсь, что ты в порядке, и уйду. Я не твой телохранитель, не нянька и не парень. Я просто мужик, которому нужно поспать перед завтрашней дорогой. И которому — сука, почему, зачем, откуда?! — не всё равно.

Вхожу в бар. Оглядываю зал. Полупусто — пара человек за дальним столиком, бармен протирает бокалы за стойкой. И она. Сидит одна. С бокалом в руке. Смотрит куда-то в пустоту перед собой. И я, блядь, снова залипаю на неё. Как в первый раз. Как утром у подъезда. Как днём на заправке. Как всегда.

Я уже делаю шаг в её сторону, чтобы просто подойти, убедиться, что она в порядке, и уйти спать, как вдруг вижу его. Какой-то хмырь. Лет тридцать, костюм, галстук расслаблен, верхняя пуговица расстёгнута. Типичный командировочный. Из тех, кто вечером выходит в бар отеля с одной-единственной целью — найти кого-нибудь на ночь. И этот кто-то, судя по его траектории, — моя малышка.

Я замираю. Прислоняюсь плечом к стене в тени, так, чтобы меня не было видно. Сам не знаю, зачем. Просто инстинкт. Просто хочу посмотреть, что будет дальше.

Хмырь подходит к ней. Вальяжно так, уверенно. Облокачивается на стойку, заводит разговор. Я не слышу слов — музыка негромкая, но расстояние приличное. Вижу только, как он наклоняется к ней ближе, чем позволено. Как его рука скользит по стойке в опасной близости от её локтя. Как он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня, будь я на её месте, немедленно зачесались бы кулаки.

А она? Она смотрит на него. И улыбается. Но эта улыбка — вымученная. Я слишком хорошо читаю лица, меня учили этому годами. Эта улыбка — вежливая маска, за которой прячется что-то совсем другое. Усталость? Отчаяние? Я не знаю. Но мне это не нравится. Очень не нравится.

Вот дерьмо. Я же говорил себе — не лезь, Светлов, это не твоё дело, она взрослая девочка, сама разберётся. Стоял, как последний идиот, вжавшись плечом в холодную стену, и убеждал себя, что просто наблюдаю. Просто контролирую ситуацию.

Они о чём-то говорят. Я не слышу ни слова — музыка перекрывает, да и расстояние приличное, — но мне и не надо. Я читаю по губам, по жестам, по тому, как она вдруг подаётся вперёд и начинает что-то вдохновенно втирать этому командировочному хмырю. Глаза горят, руки жестикулируют — видимо, выкладывает ему свою гениальную идею. Какую? Да без разницы. Главное — что ему. А не мне.

Хмырь хохочет. Запрокидывает голову, скалится, хлопает ладонью по стойке. Ему весело. Ему, блядь, весело. А у меня внутри медленно, но верно закипает что-то тёмное, вязкое, давно забытое. Ревность? Нет, не ревность. Скорее чувство, которое испытывает сапёр, глядя, как ребёнок играет с гранатой.

Она хмурится. Я вижу, как её брови сходятся к переносице, как гаснет этот вспыхнувший было огонёк, как она качает головой. Видать, объясняет, что не шутила. Что её идея — не повод для смеха. Что она вообще-то серьёзно.

А он... он ухмыляется. Грязно так, сально, по-хозяйски. И тянет свою лапищу к её ногам.

Ну всё. Моя выдержка летит к чертям.

Тренированное тело срывается с места раньше, чем мозг успевает отдать команду. Три секунды — и я уже за его спиной. Хватаю эту мразь за шкирку — как котёнка, честное слово, — и одним рывком стаскиваю со стула. Он даже вякнуть не успевает, только глаза вылупил, как варёный рак. Ботинки скребут по полу, пока я волоку его к выходу из бара, не говоря ни слова. Музыка всё играет, бармен делает вид, что протирает тот же самый бокал, а Настя смотрит на меня с таким лицом, будто увидела призрака.

Вышвыриваю хмыря в коридор. Тот, наконец, обретает дар речи:

— Ты кто такой?! Ты чё творишь, мужик?!

— Я тот, кто тебе сейчас популярно объяснит, что к чужим девушкам лапы тянуть не надо, — говорю я тихо, почти ласково. Таким голосом я обычно обещаю покойникам светлое будущее. — Ещё раз увижу рядом с ней — и ты отсюда выедешь в багажнике. Понял?

Он понял. Сглотнул, закивал и исчез в сторону лифтов с такой скоростью, будто за ним гналась вся преисподняя.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь в бар. Малышка сидит на том же месте, только теперь смотрит на меня во все глаза. И в этих глазах — коктейль из удивления, благодарности и чего-то ещё, чему я пока не могу подобрать название.

Я подхожу к ней — и не иду, а чеканю шаг, как на плацу. Бармену швыряю пару купюр, даже не глядя — пусть подавится, главное, чтобы не лез. Хватаю её за руку. Молча. Крепко. Так, что не вырвется, даже если захочет.

И веду нахрен из этого бара.

Она не сопротивляется. Семенит рядом, едва поспевая за моим размашистым шагом, но молчит. И я молчу. Потому что если открою рот прямо сейчас — наору. Или сделаю то, о чём потом пожалею. Или и то, и другое одновременно. В голове до сих пор стоит та картинка: чужая лапа на её колене, её испуганные глаза, его грязная ухмылка. Блядь, я еле сдержался, чтобы не вбить его в стену. Просто выкинуть в коридор — это был акт невероятного, просто космического милосердия.

Поднимаемся в молчании. Лифт, коридор, мягкий свет бра на стенах. Я всё ещё держу её за руку — тонкое запястье в моей ладони кажется хрупким, почти птичьим. У её двери торможу. Резко, как вкопанный. Разворачиваю её к себе — она по инерции чуть не врезается в мою грудь. Смотрит снизу вверх, глаза огромные, губы чуть приоткрыты.

Я наклоняюсь к самому её лицу — близко, слишком близко, так, что чувствую запах её волос и алкоголя на дыхании, — и говорю тихо. Почти шёпотом. Но каждое слово — как гвоздь, забитый по самую шляпку.

— Я не знаю, что у тебя случилось. Мне, если честно, плевать. Но я, блядь, не нянька. И не телохранитель. И не твой парень. — Пауза. Смотрю ей прямо в глаза, и пусть видит: я не шучу. — Ты сейчас заходишь в номер и до утра не высовываешь из него свою задницу. Ни в бар, ни в коридор, ни, упаси господь, к кому-то в гости. Узнаю, что вышла — до Сочи пойдёшь пешком. Ясно?

Она сглатывает. Кивает. И в этом кивке — ни капли прежнего упрямства. Только усталость и странное, почти детское облегчение. Будто она только и ждала, чтобы кто-то наконец пришёл и сказал, как надо. Взял за руку. Вытащил из дерьма. Запер в номере ради её же безопасности.

Я отпускаю её запястье — с неохотой, которую сам от себя не ожидал. Она поворачивается, открывает дверь, заходит внутрь. На секунду задерживается на пороге, оглядывается через плечо. Будто хочет что-то сказать. Но я уже отворачиваюсь и чеканю шаг к своему номеру. Всё. На сегодня спектакль окончен. Спать. Завтра в дорогу.

И если она снова что-то выкинет — я её реально за шкирку и в багажник. Или нет. Чёрт. Ничего я ей не сделаю. Потому что она смотрит на меня так, что весь мой спецназовский оскал крошится в труху.

Светлов, ты попал. Глубже, чем в любую задницу, из которой выбирался за последние пять лет.

Глава 9 Анастасия Воронцова

Утро встречает меня свинцовой головой и глазами, которые отказываются открываться. Я лежу, уткнувшись лицом в подушку, и прокручиваю в памяти вчерашний вечер. Вернее, он сам прокручивается — навязчиво, как заевшая пластинка.

Матвей. Его голос в коридоре — низкий, злой, с металлическим лязгом. «Я, блядь, не нянька». Он рычал на меня, как на провинившегося щенка. И знаете, что самое паршивое? Я это заслужила. От осознания этого факта внутри всё сжимается в противный, липкий комок стыда.

А потом — тот мужик. Его сальная ухмылка. Его лапа на моей коленке — тяжёлая, чужая, требовательная. Я передёргиваю плечами под одеялом, и меня буквально тошнит от этого воспоминания. Какая же я дура. Полезла в бар, думала — выпью, забудусь, станет легче. А в итоге — чуть не вляпалась в историю, из которой меня, как грёбаный рыцарь в сияющих доспехах, вытащил брат моей лучшей подруги. Который меня теперь, кажется, откровенно презирает.

Полночи проплакала в подушку. Беззвучно, чтобы никто не услышал. Слёзы текли и текли, как прорванная плотина — обида на родителей, злость на себя, благодарность к Матвею и дикая, всепоглощающая усталость смешались в один солёный коктейль. А когда слёзы кончились — начался тот самый поверхностный сон, когда ты вроде спишь, но слышишь каждый шорох, каждое дуновение ветра за окном, каждый удар собственного сердца. Проваливаешься — выныриваешь. Проваливаешься — выныриваешь. Хуже пытки не придумаешь.

Встаю с кровати с чётким ощущением, что по мне проехался грузовик. С трудом доползаю до ванной, врубаю горячую воду и стою под душем, пока кожа не начинает гореть. Пар, капли, шум воды — моя персональная камера сенсорной депривации. Здесь нет родителей, нет Артёма, нет барных ублюдков. Только я и моё отражение в запотевшем зеркале.

Вытираюсь наспех, заматываю волосы в полотенце и замираю перед зеркалом. Смотрю на себя пристально, безжалостно. Ну и видок, Воронцова. Глаза красные, опухшие — как будто ты не плакала, а резала лук в промышленных масштабах. Так, соберись. Жалость к себе — это luxury, который ты сейчас не можешь себе позволить. Впереди — целый день в машине с человеком, который видел тебя на дне. Хватит с него зрелищ.

Открываю чемодан — и на свет божий появляется оно. Моё любимое летнее платье. Длинное, струящееся, с кокетливым разрезом сбоку и принтом вишенок — ярких, сочных, нахально-весёлых. Я провожу пальцами по ткани и впервые за утро чувствую что-то похожее на улыбку. Это платье — моя броня. Моё напоминание о том, что я — девушка, а не боксёрская груша для чужих решений. Достаю его из чемодана, надеваю — и ткань ложится идеально, словно обнимает.

Сажусь перед маленьким гостиничным зеркалом и начинаю колдовать над лицом. Лёгкий тон — чтобы скрыть следы ночной катастрофы. Капелька консилера под глаза — туда, где особенно заметны последствия слёз. Тушь — чтобы взгляд стал ясным, а не побитым. Румяна — чтобы хоть как-то намекнуть на то, что я живая. Ничего вызывающего, ничего яркого. Просто свежесть. Просто иллюзия того, что я спала, а не рыдала в подушку.

Застёгиваю чемодан, подкатываю его к двери, ещё раз оглядываю номер. В зеркале мелькает моё отражение — и на секунду я себе почти нравлюсь. Вишнёвое платье, распущенные волосы, подбородок чуть вздёрнут. Ну, с добрым утром, новая я.

Выхожу в коридор и натыкаюсь взглядом на дверь напротив. Его номер. Интересно, он уже проснулся? Или тоже полночи ворочался с мыслями о том, в какую передрягу ввязался? Ладно, сейчас не время гадать. Сейчас время спускаться вниз и смотреть ему в глаза — без страха, без слёз, без вчерашней истерики. Потому что если я собираюсь просить его притвориться моим парнем, я должна выглядеть как девушка, которую хочется спасать. А не как проблема, от которой хочется сбежать на первой же заправке.

Спускаюсь вниз, и каблучки цокают по ступенькам в такт моему пульсу — нервно, сбивчиво, громко. Сердце колотится где-то в горле, но я держу спину прямой, а подбородок — задранным. Хватит. Хватит быть тряпкой. Хватит плыть по течению, как та самая вишенка в компоте, которую ложкой вылавливают и кладут куда удобно.

Выхожу в холл — и тут же натыкаюсь взглядом на него.

Матвей стоит у стойки администрации. Широкоплечий, собранный, в свежей футболке, с влажными после душа волосами. Заполняет какие-то бумаги — и даже со спины выглядит так, будто командует парадом. У меня внутри всё делает кульбит. Вот он. Человек, которого я собиралась просить о самой идиотской авантюре в моей жизни.

И тут меня накрывает.

Почему? Почему я вообще решила, что он согласится? С какой стати? С какого перепугу взрослый, серьёзный мужик, который вчера рычал на меня как на провинившегося рекрута, должен бросить всё и играть роль моего фиктивного жениха? Потому что Ирка попросила? Потому что я сострою глазки? Потому что у меня красивое платье в вишенках?

Господи, какая же я дура. Какая же наивная, глупая, маленькая дура.

Всё. Точка. Я не буду его просить. Не буду унижаться, врать, изображать спектакль перед родителями. Я скажу им правду. Честно, в глаза, без увиливаний: «Мама, папа, нет у меня жениха. Я соврала. Потому что вы загнали меня в угол. Но и за вашего Артёма я не пойду. Ни за что. Никогда».

Я их люблю. Правда, люблю. До скрежета в зубах, до комка в горле. Но их любовь в последнее время стала похожа на удавку — красивую, шёлковую, с вышивкой «мы же как лучше», — но удавку. Контролируют каждый шаг, каждое решение, даже моё будущее уже распланировали, будто я не дочь, а филиал компании. Так больше нельзя. Я больше так не могу.

Всё. Хватит.

Когда вернусь в Москву — начну новую жизнь. Серьёзно. Без папиных денег, без маминых звонков с вопросами «ты поела?», без этой золотой клетки с видом на чужую мечту. Попрошу комнату в общаге — да, пусть маленькую, пусть с облезлыми обоями и вечно занятой кухней, но свою. По вечерам буду работать. Я же хорошо знаю английский — могу брать переводы. Тексты, статьи, документы — что угодно, лишь бы платили. Или устроюсь куда-нибудь. Официанткой, бариста, хоть дворником — мне не стыдно. Стыдно — быть куклой, за которую всё решили.

Перед глазами вдруг вспыхивает лицо Марины. Моей подруги. Вернее — бывшей подруги, потому что после того, что с ней случилось, она оборвала все связи и теперь живёт где-то в другом городе, под другой фамилией, с оглядкой через плечо. Её отец выдал её замуж в восемнадцать. За «хорошего парня из приличной семьи». Ага. Хороший парень оказался чудовищем. Бил. Изменял. Унижал — изощрённо, с наслаждением, каждый день превращая её жизнь в ад. Марина сбежала от него через два года — вырвалась, прогрызла себе путь на свободу зубами и ногтями. Но теперь она боится всего. Громких голосов, резких движений, мужчин в целом. Она вздрагивает, когда кто-то идёт за ней по улице.

Я не хочу быть такой. Не хочу бояться. Не хочу, чтобы моя жизнь превратилась в хроники выживания.

И ещё кое-что.

Я не хочу быть проданной.

Потому что именно так это и выглядит: меня, как ценный актив, передают из рук отца в руки сына его партнёра. Слияние капиталов, укрепление позиций, расширение бизнеса — и где-то между строк мелким шрифтом: «согласие невесты не требуется». Нет уж. Я не товар. Не валюта. Не строчка в бизнес-плане. Я — человек. Живой. Со своими мечтами, планами и правом на свою собственную, чёрт возьми, жизнь.

Я делаю глубокий вдох. Расправляю плечи. Смотрю на Матвея, который уже закончил с бумагами и теперь поворачивается в мою сторону. В его глазах — всё то же: смесь раздражения и чего-то тёплого, что он упорно пытается скрыть.

Он не мой спаситель. Он — просто водитель, который везёт меня к родителям. И этого достаточно. С остальным я справлюсь сама.

— Доброе утро, — говорю я, и голос звучит ровно. Спокойно. Почти уверенно.

Ну здравствуй, новая я. Давай знакомиться.

Завтрак пролетает быстро и безвкусно — я глотаю еду, не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить паузу. Матвей сидит напротив, сосредоточенно режет омлет и смотрит куда угодно, только не на меня. В его сторону — хоть из пушки стреляй. Ладно. Я поняла. Лёд тронулся, господа присяжные, но явно не в мою сторону.

Мы садимся в машину. Двигатель оживает привычным урчанием, и мы выезжаем с парковки отеля, оставляя за спиной вчерашний бар, вчерашние слёзы и вчерашнего урода с липкими руками. Утро за окном сияет, солнце заливает трассу, но в салоне — Арктика. Нет, серьёзно. Между нами сейчас такая ледяная тишина, что кондиционер можно выключать за ненадобностью.