Спецоперация "Жених"

— Мам, ну ты чего? — говорю я, заходя на кухню и наклоняясь к ней для поцелуя в щёку. От неё пахнет мукой и теплом. — Я же вчера просил не суетиться.

— А кто будет суетиться, если не мама? — улыбается она, шлёпая меня полотенцем по плечу. — Садись, голодный-то.

Я подхожу к отцу, протягиваю руку. Пожатие крепкое, как всегда — даже через годы он не разучился жать по-мужски, на совесть.

— Сын, — кивает он, не отрываясь от газеты. — Как там у тебя? Вчера поздно вернулся.

— Работа, пап. — Пожимаю плечами. — Внеплановый вызов.

За столом уже сидит Ирка. Мелкая. Сидит в позе, которая ясно говорит: «я вчера перебрала». Волосы растрёпаны, под глазами лёгкие тени, и она смотрит на блины так, будто они — её личные враги, с которыми надо заключить перемирие. Пьёт воду маленькими глотками, и рука у неё слегка подрагивает.

Я сажусь напротив, хватаю первый блин, макаю его в сметану и отправляю в рот. Боже. Это не еда. Это искусство. Горячий, нежный, с кружевными краешками — мама знает секрет, который не раскрывает даже под страхом смерти.

— Чего, мелкая, плохо? — спрашиваю я нарочито бодрым голосом, намазывая варенье на второй блин. — Вчера погуляла?

Ирка поднимает на меня тяжёлый взгляд, полный боли и обещания убийства.

— Матвей, не издевайся, — шипит она тихо, чтобы мама не услышала. — У меня голова сейчас лопнет.

— Так ты ж виновата сама, — я подмигиваю ей и демонстративно жую с особым удовольствием.

Мелкая хмыкает, отворачивается, но я замечаю, как она вдруг становится невероятно милой. Глаза делаются большими, круглыми, как у котёнка из рекламы корма. Голос становится вкрадчивым, сладким до тошноты. И я сразу понимаю — сейчас будет что-то. Что-то, что она приберегала специально для этого момента.

— Братииик, — тянет она жалобно, складывая руки в умоляющем жесте.

Я откусываю блин и смотрю на неё с подозрением.

— М? — говорю с набитым ртом.

— Ты же меня любишь? — продолжает она, и её глаза становятся ещё больше.

Я хмыкаю, проглатываю и говорю с невозмутимым лицом:

— Я? Кто тебе такую глупость мог сказать? Нет. Не люблю.

Ирка обиженно надувает губы, но уже через секунду понимает, что я просто подкалываю её по привычке. Она знает, что я таю, когда она делает это лицо.

— Да вижу, что любишь, — говорит она уверенно. — Ты же не откажешь сестре в пустяковой просьбе?

— Откажу! — отрезаю я слишком быстро и демонстративно отворачиваюсь к блинам. — Категорически. Абсолютно. Бесповоротно.

— Ну не откажешь же? — она даже не слушает меня. Эта зараза всегда так делает — просто игнорирует мои протесты и продолжает гнуть свою линию. — Ты же едешь в Сочи, правда?

Я закатываю глаза.

— Допустим.

— Вот и славненько! — она хлопает в ладоши, и тут же морщится от боли в голове, но продолжает с энтузиазмом. — Подвези туда подружку мою. Она к родителям на лето едет. Как раз с тобой по пути. Неудобно же девушке одной, а ты — мужчина надёжный, тебе не трудно.

Я замираю на середине жевания. Просто подвезу? И всё? Честно говоря, я ожидал чего-то более масштабного.

— И всё? — переспрашиваю я, глядя на неё с подозрением. — Просто подвезти?

— Ну да, — Ирка пожимает плечами и делает невинное лицо, но я слишком хорошо знаю её, чтобы не заметить — этот взгляд означает «я ещё не всё рассказала». — А что, рассчитывал, что я попрошу тебя отмыть мою квартиру или выгулять хомяка? Нет, всё просто.

— А подружку-то как зовут? — спрашиваю я на всякий случай, понимая, что сегодня меня поймали, и отказываться уже поздно. Мама смотрит на меня с укоризной, папа делает вид, что читает газету, но я вижу — они на её стороне.

— Настя, — отвечает Ирка с такой улыбкой, будто только что провернула идеальное преступление. — Анастасия. Мы с ней на первом курсе познакомились, она архитектор, умная, красивая... Ты не пожалеешь, обещаю.

— Архитектор? — переспрашиваю я иронично, поднимая бровь. — Буду ехать пятьсот километров и слушать про купола и колоннады? Ну спасибо, сестрёнка.

— Ты будешь слушать то, что захочешь, — парирует она с хитрой улыбкой. — А ей просто нужна компания в дороге. И, между прочим, она хорошая. Мы с ней лучшие подруги. Так что ты со мной спорить не будешь.

Я вздыхаю, понимая, что отступать некуда. Да и если честно, в принципе, мне несложно. В конце концов, дорога долгая — с кем-то веселее. И если эта Настя — подруга моей сестры, значит, она хотя бы не маньячка. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Ладно, — сдаюсь я под их с мамой объединённым взглядом. — Вези свою архитекторшу. Но если она окажется занудой — я тебя заставлю весь следующий месяц готовить мне завтраки, поняла?

Ирка радостно подпрыгивает на стуле, и я уже в который раз понимаю, что меня просто развели. Как всегда. И как всегда — я доволен.

— Всё, договорились! — звенит она. — Я сейчас ей напишу! Завтра утром она будет ждать тебя у твоего дома. Будильник поставь, не проспи!

— Я не просыпаю, — отмахиваюсь я, но уже чувствую внутри странный, щекочущий интерес. Что за девушка у моей сестры? Интересно, она хоть вписывается в мои стандарты? Хотя какая разница — просто подвезу и всё.

Мама ставит передо мной тарелку с новой порцией блинов и ласково треплет меня по плечу.

— Вот и славно, — говорит она. — Помогать людям — это хорошо. Особенно красивым девушкам.

Я фыркаю и прячу улыбку в кружке с чаем. Ну что ж, поездка в Сочи начинает обрастать новыми подробностями. Надеюсь, эта Анастасия не подведёт. А главное — чтобы она не оказалась той самой капризной принцессой, которая всю дорогу будет ныть, что ей жарко, холодно, скучно или салон пахнет не тем цветом.

Я допиваю чай, встаю из-за стола и, целуя маму в макушку, слышу, как Ирка уже набирает сообщение кому-то там в телефоне. Мелкая. Ну ничего, даже если она что-то скрывает, это вряд ли что-то серьёзное. Подвезу девушку, высажу у её родителей, а сам поеду наслаждаться морем и солнцем.

Но пока я ещё не знаю, что сестра уже строит куда более хитроумные планы. И что эта поездка перевернёт всю мою жизнь.

И вот стою я, значит, посреди двора, смотрю на этот грандиозный замысел, и понимаю — плакал мой спокойный день, даже не успев начаться. Отец, Вячеслав Светлов, решил, что сегодня — идеальный момент, чтобы устроить тут локальный филиал ремонтно-строительного управления. Весь двор заставлен какими-то досками, мешками с цементом, а в воздухе висит бодрый мат и запах свежего бетона.

Вообще, это в его духе. По характеру он — кремень. Мужчина старой, советской ещё закалки: слово держит, руки из нужного места растут, и если уж что задумал — проще сразу согласиться и встать в строй, чем спорить. Раньше у него была крупная транспортная компания, довольно успешная, он её с нуля поднимал, но потом решил, что хватит — набегался. Отошёл от дел и с барского плеча передал бразды правления моему старшему брату. Брат уже три года как женат, и у него там полный порядок: и в семье всё ровно, и в бизнесе. Живут в своей квартире, в родительский дом заезжают редко, но по-родственному тепло.

Мама у меня — отдельная песня. Детский психолог. Не просто тётка с дипломом, которая умные слова говорит, а реально спец с горящими глазами. У неё даже в этом доме есть свой кабинет, куда она ведёт маленьких пациентов — этакий островок спокойствия, заставленный игрушками-антистрессами и книжками. И ведь реально лечит словом. Случается, приходят к ней зажатые, перепуганные пацаны и девчонки, которые боятся собственной тени, а через месяц уже хохочут во дворе. Я её бесконечно уважаю. У неё дар — слушать так, что ты сам начинаешь верить: всё будет хорошо. Родители у меня, в общем-то, простые. Без понтов, без этой вот показной крутости, и в этой простоте — какая-то броня, которую ничем не пробьёшь. Я их люблю и уважаю. Даже когда отец, как сейчас, превращает мой выходной в курс молодого бойца.

— Матвей! — доносится с другого конца двора командный рык отца, который даже грохот перфоратора не в силах заглушить. — Хватит воздух созерцать! Иди сюда, есть разговор!

— Иду, пап, — отзываюсь я, мысленно прощаясь с идеей поваляться с книгой.

Подхожу к нему. Отец, в старой клетчатой рубашке и с неизменной улыбкой в седых усах, стоит над грудой кирпичей так гордо, будто это, по меньшей мере, руины Колизея. Рядом на импровизированном верстаке дымится кружка с крепчайшим чаем.

— Смотри, какая красота будет, — начинает он, и его глаза загораются азартом. — Тут тебе и мангал новый, и коптильня, и навес такой, что все соседи обзавидуются!

Я оглядываю масштаб бедствия. Трубы, доски, мешки с песком...

— Пап, — говорю я, уже заранее чувствуя подвох, — ты это... сам-то справишься?

— Обижаешь, начальник! — хохочет он и хитро щурится. — Мы справимся. Вдвоём. Чего тебе, молодому, в последний день перед отпуском бездельничать?

Я обречённо вздыхаю, натягиваю рабочие перчатки, которые пахнут бензином и историей, и беру в руки мастерок.

— Ладно, командир. Показывай свой мангал мечты. Только чур, потом шашлык — за тобой.

— Не вопрос, сынок! — его улыбка становится ещё шире. — Будет тебе и шашлык, и коньячок, и всё, что душа пожелает! А ну, держи угол, поехали!

И мы начали. Солнце палило нещадно. Я месил бетон, таскал кирпичи и периодически ловил себя на мысли, что даже на штурме наркопритона уставал меньше. Но когда я видел, как отец, довольно щурясь, разглаживает швы и тихо напевает что-то из Высоцкого, вся усталость куда-то испарялась. Чёрт с ним, с отдыхом. Такой день — он дороже любого лежака. В конце концов, это же мой старик. И если он хочет построить идеальную коптильню, кто я такой, чтобы ему мешать?

Глава 5 Анастасия Воронцова

Встаю по будильнику в четыре. Четыре ноль-ноль. И, честно говоря, даже не уверена, утро это уже или всё ещё ночь. За окном — густая, вязкая синева, в которой Москва выглядит притихшей и какой-то ненастоящей, будто декорация к фильму, который ещё не начался. Тело, конечно, против такого насилия — оно помнит, что ещё вчера я сдавала последний экзамен и мысленно праздновала победу, — но мозг безжалостно орёт: «Подъём, Воронцова, судьба не ждёт!»

Вчера я закрыла сессию. Поставила жирную, выстраданную точку в этом академическом аду. И не успела я выдохнуть, как Ирка прислала сообщение: «Завтра в 5 утра будь у дома брата. И да, надень что-нибудь симпатичное, но не переборщи, он этого не любит». Я глянула на время и чуть не взвыла. Симпатичное? В пять утра? В пять утра даже моё отражение в зеркале выглядит так, будто я неделю разгружала вагоны с кирпичами, а потом меня забыли в сыром подвале.

Сползаю с кровати, постанывая. Включаю свет в ванной и первое, что вижу в зеркале — глаза-щёлочки и полный боекомплект «утренней свежести». Умываюсь ледяной водой, фыркаю, как морской котик, и натягиваю на своё бренное тело спортивный костюм. Мягкий, серый, уютный — предел моих мечтаний на ближайшие двенадцать часов пути. Извините, Матвей, но каблуки и платье будут ждать в чемодане, а пока мой главный аксессуар — это зевота и тёплая кофта.

Чемодан. Мой единственный, массивный, набитый до отказа. Надеюсь, в машине её брата найдётся для него место. Если этот Матвей окажется обладателем крошечного спорткара — я пропала. Придётся обниматься с багажом на заднем сиденье, как с плюшевым медведем.

Закидываю в рюкзак всё самое ценное: пауэрбанк, наушники, дорожную подушку (ту самую, в виде смешного фламинго, которую мне подарила Ирка) и — отдельным пунктом — книгу. Ту, что обещала себе прочитать последние полгода. Надеюсь, хоть в дороге осилю пару глав, если Матвей окажется неразговорчивым. Или наоборот — если окажется чересчур разговорчивым, я смогу сделать вид, что увлечённо читаю, и избежать неловких пауз.

Проверяю ещё раз. Телефон? На месте. Наушники? Торчат из кармана. Фламинго? Смотрит на меня с укором, мол, куда ты вообще ввязалась, Настя? Молчание, птица, молчание. Всё на месте, кроме моей уверенности. Её как раз нигде нет.

Вызываю такси. Машина прилетает удивительно быстро — по пустой Москве в это время суток можно мчать как по взлётной полосе. Но перед этим я заказываю заезд в кофе-поинт. Кофе — это святое. Без кофеина я не то что разговор о фиктивном романе — я собственное имя забуду через пару часов.

Вчера я спросила Ирку, какой кофе любит её брат. Просто так, на всякий случай. Решила, что чашка горячего американо или капучино — это хороший такой, дипломатический жест. В конце концов, я собираюсь с порога ошарашить человека. Может, если у него в руках будет вкусный кофе, он воспримет мои слова чуть спокойнее? Хотя я, конечно, сомневаюсь. Господи, какой же это бред.

Я сижу на заднем сиденье такси, смотрю на проносящуюся мимо Москву, сжимаю в руках два бумажных стаканчика и чувствую, как внутри всё дрожит крупной, противной дрожью. Я КАПЕЦ ПЕРЕЖИВАЮ. Внутри меня сейчас не Настя, а один сплошной комок нервов, залитый латте и посыпанный сахарной пудрой паники.

Честно говоря, у меня нет ни малейшего понятия, как начать с ним этот разговор. «Привет, я Настя, подруга твоей сестры, будь моим фиктивным женихом на пару недель, а то папа хочет выдать меня замуж за другого»? Звучит как завязка плохого анекдота, честное слово. Я бы сама себя послала с таким предложением.

Я уверена на девяносто девять процентов, что он меня пошлёт. Просто развернётся, возьмёт свой кофе и уедет в свой солнечный Сочи, оставив меня на пыльной обочине с чемоданом, фламинго и полным отсутствием запасного плана.

Но самое страшное даже не это. Самое страшное — «что, если»? Что, если он не пошлёт меня сразу, а выслушает? Проедет со мной полпути, а потом, где-нибудь в районе Воронежа, когда я уже расслаблюсь и решу, что всё получилось, вдруг осознает весь масштаб безумия и высадит меня прямо там?

Сердце делает кульбит. Я делаю глоток кофе. Он горячий и чуть горьковатый, но хотя бы возвращает меня в реальность.

Но выхода у меня нет. Совсем. Либо этот безумный, идиотский, авантюрный план, либо — возвращение домой, где меня уже ждут с распростёртыми объятиями и кольцом нелюбимого Артёма. А это, как говорит Иришка, уже совсем не наш вариант.

Таксист сворачивает в нужный двор и тормозит. Я смотрю в окно на незнакомый подъезд, за которым сейчас решится моя судьба, и делаю глубокий вдох.

— Приехали, — говорит таксист.

— Я заметила, — шепчу я одними губами, собирая волю в кулак.

Ну что, Воронцова. Рискнём. Как говорится, пан или пропал. Или, в моём случае, невеста или пассажирка без обратного билета посреди трассы.

Я расплачиваюсь, хватаю чемодан, поправляю рюкзак и шагаю навстречу своей безумной авантюре. В конце концов, жизнь — это либо приключение, либо скука. И я, кажется, выбрала первое.

Стою у подъезда как памятник собственной нерешительности. Минут пять, наверное. А может, и все десять. Время в такой час течёт странно — то ли тянется как патока, то ли несётся галопом. Единственное, что я знаю точно, — это номер машины. «А777МР 77», — Ирка ещё вчера прислала, гордо добавив: «Не перепутаешь, она у него мощная». Я вглядываюсь в припаркованные авто во дворе, пытаясь угадать, какой из этих железных коней принадлежит моему будущему спасителю. Или моему будущему палачу — тут уж как повезёт.

На улице слегка прохладно. Погода — то, что доктор прописал. Не жарко, не холодно, воздух свежий, с той самой утренней прозрачностью, какая бывает только в начале лета в Москве, когда город ещё не проснулся и не успел покрыться смогом и суетой. В другой ситуации я бы даже наслаждалась моментом. Но сейчас все мои рецепторы заточены на одно: ожидание.

Дверь подъезда открывается.

И из неё выходит он.

О. Мой. Бог.

Я на секунду забываю, как дышать. Лёгкие схлопываются, сердце совершает кульбит и приземляется куда-то в район пяток, а мозг — мой умный, архитектурный, привыкший анализировать и раскладывать всё по полочкам мозг — выдаёт короткое, ёмкое и совершенно безыскусное: «Охеренный».

Какой же он... Даже слов нормальных нет, честное слово. Высокий. Не просто высокий, а такой, что я со своими ста шестьюдесятью двумя чувствую себя Дюймовочкой на смотринах. Широкоплечий — не качок с перекачанными банками, а именно то, что надо: мощный, ладный, умопомрачительного телосложения, которое угадывается даже под одеждой. На нём чёрная футболка, которая обтягивает ровно то, что должна обтягивать, и чёрные шорты. Никаких брендовых тряпок, никаких попыток пустить пыль в глаза — но выглядит так, будто сейчас выйдет на подиум, и фотографы защёлкают затворами. На его фоне я, мелкая, в спортивном костюме, с растрёпанным пучком на голове — просто воплощение утренней катастрофы.

Короткие тёмно-каштановые волосы аккуратно уложены — не прилизанно, а именно так, как нужно: небрежно, но явно с умыслом. Лицо... Господи, его лицо. У меня перед глазами проносится каталог мужских моделей, и я понимаю, что все они нервно курят в сторонке. Чётко очерченные скулы — хоть сейчас лепи с них слепок. Упрямая линия подбородка, покрытого короткой, аккуратно подстриженной щетиной, которая придаёт ему мужественности, но не делает неряхой. Прямой нос, твёрдые губы, и над всем этим — взгляд.

Он замечает меня и смотрит прямо в глаза. И, клянусь, я готова утонуть. Глаза у него ореховые — глубокого, тёплого, многослойного оттенка, как хороший виски или как лесной мёд. И взгляд... цепляющий, пронзительный, такой, от которого у меня, кажется, начинают трястись коленки. Нет. Не кажется. Они действительно трясутся. И руки. И где-то внутри всё вибрирует, как натянутая струна.

Стоп. Воронцова, возьми себя в руки! Ты сюда не за тем приехала, чтобы пускать слюни. Ты сюда приехала с деловым предложением. Фиктивным. Абсолютно не романтическим. Всё, соберись. Соберись, я сказала!

Он подходит ближе — спокойной, уверенной походкой человека, который привык управлять ситуацией, — и голос у него оказывается под стать внешности: низкий, с лёгкой хрипотцой. Я задираю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и чувствую себя ребёнком, который пытается разглядеть взрослого дядю.

— Настя, верно?

— Д... да, — отвечаю я и тут же мысленно бью себя ладонью по лбу. Заикаюсь. Шикарно, Воронцова. Просто блестяще.

Он опускает взгляд на мои руки, и в его ореховых глазах загорается насмешливый огонёк.

— Куда тебе столько кофе? — спрашивает он с едва заметной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Я опускаю взгляд и понимаю, что действительно сжимаю в руках два стаканчика.

— А, это тебе, — говорю я и протягиваю ему один. Получается чуть более дёргано, чем хотелось бы, но хотя бы без заикания. Прогресс.

Он забирает стаканчик, наши пальцы на секунду соприкасаются — и меня будто током прошибает. Надеюсь, он не заметил. Хотя куда там — он, кажется, всё замечает.

— Хм, — он нюхает кофе и одобрительно кивает. — Американо. Спасибо.

Я таю. Не от кофе — от его голоса, от этого короткого «спасибо», от того, как он на меня смотрит. Воронцова, ты жалкая. Жалкая и безнадёжная.

— Ладно, — он кивает на мой чемодан, который сиротливо стоит рядом, — Пошли грузиться. Путь неблизкий.

Он подхватывает мой чемодан одной рукой так легко, будто тот набит не книгами, косметикой и половиной моего гардероба, а пухом и облаками. Я сглатываю. Мамочки. Если он так обращается с багажом, то что будет с моим планом?

А с моим сердцем?

Кажется, поездка в Сочи только что превратилась из авантюры в испытание. И я ещё не знаю, какое из двух окажется сложнее: уговорить его помочь мне или не влюбиться по дороге.

Он загрузил наши вещи в багажник с той же пугающей лёгкостью, с какой до этого подхватил мой чемодан. Пара секунд — и мой видавший виды саквояж оказывается погребён под его спортивной сумкой. Я стою рядом, переминаюсь с ноги на ногу и чувствую себя абсолютно лишней на этом параде мужской уверенности.

— Садись, — коротко бросает он, открывая передо мной пассажирскую дверь. Боже, он ещё и двери открывает.

Я забираюсь в салон. Внутри пахнет кожей, кофе и чем-то ещё — чем-то мужским, дорогим, от чего у меня чуть-чуть кружится голова. Салон безупречно чистый, ни пылинки, ни случайного чека из супермаркета. Я пристёгиваюсь и стараюсь занять как можно меньше места — и без того чувствую себя крошечной в этой машине, а уж когда он садится за руль, занимая собой, кажется, половину всего пространства, я и вовсе превращаюсь в невидимку.

Двигатель оживает тихим, урчащим рыком. Мы выезжаем со двора, и утренняя Москва, ещё сонная, розовая от первых солнечных лучей, проплывает за окном как декорация к фильму. Красиво. И страшно. Потому что я здесь — не зритель. Я — главная героиня собственной авантюры, которая с каждой минутой кажется всё более и более абсурдной.

Господи, мне ужас как неловко. Я сижу, вжавшись в сиденье, сжимаю на коленях свой рюкзак как спасательный круг и не знаю, куда деть руки, глаза, мысли — в общем, всё, что составляет мою несчастную персону. Я еду с незнакомым человеком. С мужчиной, который зацепил меня одной лишь своей внешностью — так, что до сих пор где-то в груди дрожит эхо того самого первого взгляда. И этому самому мужчине я должна сделать предложение. Нет, не руки и сердца, но от моего реального предложения, боюсь, у него глаза на лоб полезут точь-в-точь как если бы я встала на одно колено.

Воронцова, ты рехнулась. У тебя диагноз. Это даже не лечится. Это надо сжигать на костре, как средневековую ведьму. «Привет, я Настя, будь моим фиктивным женихом, у меня родители слегка сошли с ума и решили выдать меня замуж по бизнес-плану». Ага. Отличный пикап. Лучший в моей жизни.

Едем молча. В салоне играет тихая музыка — что-то атмосферное, ненавязчивое, без резких басов. Я даже не слушаю, что там играет. Я полностью поглощена другим занятием — кошу взгляд на него. Постоянно. Стараюсь делать это незаметно, но получается, подозреваю, препаршиво. Просто невозможно не смотреть. На то, как он ведёт машину. Уверенно, спокойно, расслабленно — одна рука на руле, вторая лежит на подлокотнике, и даже в этом жесте столько мужской, небрежной грации, что у меня пересыхает в горле. Он ведёт машину так, как дышит — легко, естественно, не задумываясь. И я ловлю себя на мысли, что могла бы смотреть на это вечность.

Так, стоп. Хватит. Пора разорвать этот порочный круг молчания. Пора что-то сказать. Что угодно. Хотя бы про деньги — это нейтрально, безопасно и не требует признаний в сумасшествии.

— Матвей, — набираюсь я храбрости и голос звучит чуть выше, чем хотелось бы, — скажи... сколько тебе денег скинуть?

Он поворачивает голову в мою сторону — медленно, будто не веря своим ушам. Я вижу, как его брови ползут вверх, а в ореховых глазах загорается тот самый насмешливый огонёк, который я уже успела заметить возле подъезда. Но теперь к нему добавляется что-то ещё — кажется, искреннее изумление.

— Малышка, — произносит он, и от этого «малышка», сказанного его низким, бархатным голосом, у меня внутри всё подпрыгивает и делает сальто, — позволь спросить: за что?

Он чуть приподнимает бровь, и этот жест — полувопросительный, полуиздевательский — добивает меня окончательно.

— Ну... — я мямлю, чувствуя, как щёки начинают гореть, — за бензин там... за платную дорогу. Ну неудобно мне за твой счёт ехать, честное слово. А машину нужно заправлять. И вообще.

Я замолкаю, понимая, что несу какую-то пургу. Перед глазами проносится картина: я, маленькая, красная как помидор, пытаюсь сунуть деньги здоровенному мужику, который смотрит на меня как на забавного щенка. Прекрасно, Воронцова. Просто прекрасно.

Он смотрит на меня ещё секунду, а потом — вдруг — смеётся. Не обидно, не насмешливо, а легко и открыто, и от этого смеха в салоне становится как-то теплее, уютнее, будто напряжение, висевшее между нами с самого подъезда, потихоньку начинает таять.

— Малышка, — повторяет он, отсмеявшись, и качает головой, — я с девушек денег не беру. Это раз. А два — оставь себе. На платьишки, ну или на конфетки. Ты, я смотрю, сладкое любишь. Не зря же мне латте с карамелью купила.

— Вообще-то это американо был, — поправляю я его тихо. — Без сахара.

Он снова удивлённо вскидывает бровь, но теперь в его взгляде — что-то новое. Тёплое, что ли. Как будто он только что пересмотрел своё первое впечатление обо мне.