Ночные тени: Королева ночи

От его леденящей душу улыбки меня кидает в озноб, и даже обжигающее тепло камина не спасает.

— Тебе необходимо согреться и привести себя в порядок после долгой дороги. Я уже распорядился, чтобы тебе принесли одежду и горячую воду.

— Вода уже здесь, — сухими губами сказала я, вновь выпрямившись в кресле.

— Тогда чего ты ждёшь? Нас ждут на ужине в честь возвращения Царя.

Его зелёные глаза затянулись тёмной поволокой, которая не сулила мне ничего хорошего. Царевич и не думал вставать со своего места и уходить из комнаты, чтобы дать мне возможность подготовиться к ужину. Он пристально наблюдал за мной, усевшись ещё удобнее на своём месте.

Я колебалась несколько мгновений, ожидая от него хоть толики благородства, но Стоум не отступил, обозначая свои права.

Подавив в себе отвращение, я встала с кресла, направляясь к кровати, по пути скидывая плащ.

— Разве тебе не нужно тоже подготовиться к ужину в своих покоях? — Бросив плащ на кровать, я приступила развязывать ремешки по бокам своих кожаных доспех.

— Мои покои здесь, Аврора. Рядом со своей невестой, — сухо ответил он, продолжая пристально за мной наблюдать.

— Мы ещё не женаты. Орден запрещает…

— Ты больше не прислужница Ордена, — осек меня Стоум, — Часть правил больше к тебе не относится. Но не бойся, я не трону тебя, пока ты не станешь моей законной женой.

Ну хоть на этом спасибо.

Стянув доспехи, я сняла ножны и отправила их к остальной своей одежде, приступив развязывать завязки на своих штанах.

— Перед обрядом к тебе придут знахарки и повитухи, — словно невзначай бросает Стоум.

— Хочешь удостовериться в моей чести? — возвращаю ему его колкость, — Тебе стоит обратиться к своему другу, который у меня её забрал. Кстати, как он? Понёс своё наказание?

Послышалась возня и лёгкие шаги царевича, которые заставили меня сжаться. Всё же, я ещё помнила, каким он бывает в гневе.

Стоум нежно убрал мою косу за спину и стал расплетать спутанные пряди.

— Понёс, — его жаркое дыхание обдало мою голую шею, — Но не бойся, Яр всё ещё жив и ты совсем скоро с ним встретишься. Но не надейся, вспомнить былое, Аврора. Предателей я не выношу так же сильно, как и лжецов.

Он резко схватил мои волосы и потянул вниз. Резкая боль обожгла мою голову, и я невольно вскрикнула.

— Мне нужны сыновья, Аврора. Мои сыновья, а не щенки.

Стоум небрежно передернул своим плечом и отпустил мои волосы, позволяя мне отдышаться.

Страх пробрался под мою кожу, леденя горячую кровь. Желчь подобралась к горлу, я с усилием сглотнула противный позыв и вздохнула полной грудью.

Стараясь не обращать внимание на царевича, я спустила свои штаны вместе с сапогами и вздернув упрямо подбородок, повернулась к нему.

Глаза Стоума горели холодным огнем, совсем не таким, какой дарил мне Данияр в минуты нашей близости. Его взгляд был колючим и мерзким. Таким, что по моей спине потекли холодные капли пота. Царевич внимательно осмотрел меня, задержавшись на руках, где белели старые шрамы его зверства и нахмурился, но не отступил.

— Я все поняла, царевич, — тихо сказала я, опуская ресницы, — Позволишь мне искупаться?

Он замешкался на несколько мгновений и шагнул в сторону, давая мне дорогу к умывальне.

******

Когда я была маленькой, мы с Асей очень часто тайком уходили из крепости в лес. Особенно летом, в самый разгар сбора диких ягод.

Помню, как мы пропадали часами, ища в прохладной опушке кусты малины. И наедались до отвала сочными ягодами, которые в крепости были запрещены для всех, кроме Матушек. Они считали, что сдержанность в своих желаниях должна быть во всём, даже в еде. И если кто-то из послушниц нарушал этот запрет, то незамедлительно получал соответствующее наказание.

Поэтому каждый поход в лес был для нас опасным приключением, которое доставляло нам неимоверное удовольствие. Особенно Асе, которая очень любила нарушать запреты и мастерски увиливала от наказаний.

В один из таких походов мы обнаружили в кустах мёртвую птицу. Лежала она уже давно, и её маленькое тельце облепили мошки и муравьи, которые вдоволь набивали свои брюшки. Зрелище было противным и не менее увлекательным, потому что тогда мы впервые столкнулись со смертью. Заворожённо наблюдая за тем, как мёртвое тельце растаскивают насекомые, мы даже и не думали похоронить бедную пташку, наоборот, специально тыкали в неё палками, чтобы посмотреть, что же будет дальше.

Так продолжалось несколько дней подряд. И в итоге, когда все внутренности птицы оказались снаружи, а от неё самой почти ничего не осталось, Ася разочарованно закидала её листьями.

— Как всё быстро случилось, — выдохнула она, надувая губы, — я думала, что будет интереснее.

Почему-то сейчас, сидя за праздничным столом, я вспомнила эти дни и почувствовала себя той самой бедной птицей, которую нещадно растаскивали муравьи и черви, ожидая увидеть более интересное зрелище, чем то, что заложено самой природой.

Мирод смотрел на меня осторожно и выверял каждое своё слово, тревожно поглядывая на своих дочерей, которые сидели напротив меня, словно боялся, что я могу с ними что-то сделать. Стоум был, наоборот, очень расслаблен и чувствовал себя хозяином положения, изредка хищно поглядывая на меня. А я от висящего в зале напряжения даже не притронулась к богатым явствам, которые приготовили на ужин. Мирод даже в еде решил показать себя во всей красе, не поскупился на угощения, которые даже на моём столе в Нави редко появлялись: запечённый осётр, чёрная икра и перепёлки в необычном белом соусе.

Каждый глоток вина, который я делала, казался мне отравленным. Каждый взгляд, брошенный на меня, словно прожигал насквозь. Я чувствовала себя выставленной напоказ, как диковинный зверь в зверинце, которого все пришли посмотреть и обсудить.

— Аврора, вы не голодны? — наконец нарушил молчание Мирод, его голос дрожал от напряжения.

— Благодарю, но сегодня у меня нет аппетита, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Стоум усмехнулся в свой бокал, а дочери Мирода обменялись тревожными взглядами. Я знала, что они обсуждают меня за моей спиной, строят догадки о моих намерениях и планах. Но я не могла позволить себе показать слабость, даже если внутри всё сжималось от тревоги и отвращения к происходящему.

— Вам не нравятся наши угощения? — язливо сказал Мирод, наблюдая за тем, как слуга подливал мне в кубок ещё одну порцию креплёного вина, — Слишком простые для королевской особы?

Я пропустила его замечание мимо ушей и выдавила из себя приторно-сладкую улыбку.

— Ну что вы, в Нави нет таких угощений. Тёмные земли питаются исключительно свежей дичью, — я манерно сделала глоток вина, — с кровью.

За спиной послышался сдавленный смешок Марка, который заставил меня совсем слегка улыбнуться.

Мирод нервно заёрзал на стуле, опуская взгляд в свою тарелку.

— Какие новости гуляют, Мирод? — перевёл тему разговора Стоум, — Вы уже послали весть о нашем возвращении?

— Послал. Ваш батюшка ждёт с нетерпением возвращения домой. Сразу после похорон Натальи и Ирины вы сможете отправиться в путь.

Вино застряло у меня в горле, и я с трудом подавила приступ кашля, привлекая к себе всеобщее внимание. Этого не могло быть. В Яви никогда не хоронили пустые колоды, а у Ирины и Натальи колоды точно были пусты — по моему распоряжению их сожгли, а прах развеяли по ветру, чтобы их души никогда не могли успокоиться.

И что я слышу? Похороны? В Яви?

— Вино слишком крепкое, — прошептала я, приводя себя в порядок.

Мирод учтиво кивнул и продолжал:

— Благодарю за то, что вы вернули в лоно родных земель прах Натальи, Аврора. Мы устроим ей должные проводы.

Мне показалось, что в тот момент я перестала дышать. Переведя удивлённый взгляд на Стоума, я заметила ту же растерянность, которую он в тот же миг спрятал. Манерно отправив кусок мяса в рот, он как ни в чём не бывало улыбнулся Мироду.

— Служительницы сами вам передали её останки?

— Именно так. Я был весьма удивлён, что вы были настолько скромны, что не сделали это сами, — хохотнул Мирод, вытирая рот накрахмаленной салфеткой, — Но ваша скромность сути не меняет.

— Не меняет, — повторила я, — Если возможно, мне бы хотелось лично поблагодарить Служительниц, которые передали вам колоду.

Глаза Мирода подозрительно сверкнули, и на его лбу пролегла глубокая морщина.

— Боюсь, что это невозможно. В целях безопасности вам нельзя покидать свои покои без должной надобности, а Служительницы, которые были так учтивы, ушли в другие крепости.

Вновь мило улыбнувшись, я опустила взгляд, больше не возвращаясь к этому разговору. Мирод не просто так сказал про похороны Натальи — он хотел, чтобы я знала и мучилась в поисках предателя, которого, конечно же, найти не смогу.

Осталось только понять, насколько сильно меня предали. Что именно знал Мирод? Какой приказ был отдан тому человеку, который умыкнул у меня из-под носа останки Натальи, и только ли Натальи? И знал ли об этом Стоум?

В голове крутились сотни вопросов, но ответов не было. Я чувствовала, как напряжение вновь начинает скапливаться внутри, подобно туману, заполняющему каждый уголок моего сознания.

Если на ответы на первые вопросы я всё же могла найти, то на последний — нет. Царевич был слишком искусен в хитрости и дипломатии, чтобы упустить из вида мою осторожность и наблюдательность. Даже под пытками он не признает своего участия.

Оставив на потом все свои размышления, я стала прислушиваться к душевной беседе между царевичем и дочерьми Мирода, для себя подмечая интересные моменты. Одна из дочерей, чьё имя я так и не смогла запомнить, была сосватана за заточного купца из Лыса, который с приездом Стоума должен был получить весьма удачное место при царском дворе. Прохвост Мирод и здесь успел найти для себя выгоду. Дочь была так очарована своим будущим мужем, который, кстати, был на несколько десятков лет старше неё, что весь остаток вечера щебетала о его обходительности и щедрости, божилась в скором времени нарожать ему кучу детишек.

Приторность его рассказа напрочь отбила у меня всякое желание есть, и я уже хотела уходить, как услышала то, что так жаждала знать.

— Так жаль вашего брата, — почти благоговейным шепотом пролепетала старшая дочь, совсем потеряв сдержанность в общении, — Он так и не смог в полной мере насладиться семейной жизнью и оставить наследников.

— Надеюсь, что его убийцы понесли самое жестокое наказание, — вторила ей другая сестра, искоса поглядывая на Мирода, который слегка кивнул, давая ей своё молчаливое согласие на продолжение разговора.

Стоум помрачнел, но не изменил своему расслабленному виду, словно разговоры о старшем брате совсем его не трогают.

— Но ещё больше мне жаль его невесту. Бедная, бедная Ася, стала вдовой, — чуть ли не плача продолжала старшая дочь, — И так и не смогла должным образом оплакать его и отпустить. Папенька так старался…

— Ну полно тебе, — резко оборвал дочь Мирод, — не стоит обсуждать такие темы.

— О мёртвых поговорим потом, — сухо ответил Стоум, бросая на меня многозначительный взгляд, полный обжигающего холода, — расскажите лучше, какая сейчас погода в Горюн-граде? Хочу приехать к вам в гости.

И дочь, поникшая от замечания отца, вновь зажглась, с жаром начав рассказывать о красотах своего города.

Но мне уже было всё равно.

Все мои мысли были обращены к Асе.

Она не вышла вновь замуж, и по правилам Ордена должна была вернуться в Крепость и стать Матушкой.

Моя потерянная подруга должна была вернуться.

Глава 5. СВОЯ ИСТОРИЯ

ДАНИЯР

Такой сильной головной боли я не испытывал с юношеских дней, когда впервые крепко напился. Каждое неосторожное движение отзывалось в затылке резкой болью. Я лишний раз старался не дышать, чтобы не мутило. Открыть глаза так и не решился, и долгое время лишь прислушивался к звукам, которые раздавались вокруг меня: разговоры, лязганье мечей, ржание лошадей.

Я был в чьей-то палатке, это было точно. Мы либо остановились на отдых, либо ещё даже не снимались со стоянки, чтобы отправиться домой.

Мысли путались, а воспоминания ускользали от меня.

— И долго он будет так валяться? — услышал я знакомый бас Ильи совсем рядом.

— Должен уже оклематься. Дай ему время, она крепко его приложила, — а это уже говорил Павел.

Она… Аврора. Эта лживая стерва, которая так преданно смотрела в мои глаза, вонзая мне в спину кинжал. Кровь вновь забурлила в жилах, взбаламутив мою больную голову.

— И что мне, пожалеть щенка? Как только очнётся, я приложу его ещё сильнее. Устроил непойми что, попрал честь всего корпуса, — продолжал бесноваться Илья, шаркая своими больными ногами по полу.

Павел тяжело выдохнул.

— Она дала чёткие указания. Вам нельзя его трогать.

Словно он мог меня тронуть.

— Она глупая девчонка, которая вышла из-под контроля! Вернётся, и я ей тоже устрою настоящую взбучку! И не посмотрю, что её задница королевская.

Я разомкнул пересохшие губы и с большим трудом выдавил из себя:

— Иди в пекло, старый пердун, — сухой голос раздирал воспалённое горло, и я зажмурился от боли, переворачиваясь на бок. Открыв глаза, я болезненно проморгался, чтобы убрать чёрную пелену с глаз. Потребовалось больше времени, чтобы понять, где я нахожусь, но всё же. Как только чёткое зрение ко мне вернулось, я оглядел палатку Павла и вперился недовольным взглядом в товарищей. Павел сидел за столом, вновь зарывшись в кучу бумаг. Илья, покрасневший от злости, стоял рядом и косился на меня своим оставшимся глазом.

— Силёнок у тебя не хватит, чтобы выпороть, как зелёных рекрутов.

— Это мы ещё посмотрим, щенок.

Я усмехнулся, делая неловкую попытку сесть. Покачнувшись, я вновь неуклюже плюхнулся обратно на перины.

— Долго я валялся?

— Несколько дней, — сухо ответил Павел, не поднимая взгляда от бумаг. — Мы возле Грозового, где оставляем часть своих сил.

— И меня тоже?

— Я смотрю, ты не растерял ещё все свои мозги, — довольно хмыкнул Илья, одаривая меня одним из самых противных своих взглядов — тем, что с большим удовольствием раздаёт чуди и своим врагам на поле битвы.

— И ты тоже остаёшься здесь до поры до времени.

— Как интересно. Это ссылка или меня решили окончательно списать со всех счетов её Величества? — выплюнул я весь скопившийся во мне яд, но желанного облегчения так и не случилось. Я злился. Я очень злился. На неё, на себя, да на всех сразу.

— Нет, таких распоряжений она не отдавала, — всё так же безразлично рапортовал Павел. Этот мелкий сопляк начинал меня бесить сильнее всего. Всегда знал больше, был на шаг впереди.

— А какие распоряжения она отдавала? Может кто-нибудь уже мне скажет, какого пекла происходит! — мой голос почти сорвался на крик, и я скривился от вновь подступающей боли в голове.

Павел устало поднял взгляд на Илью. Тот кивнул, словно тоже что-то знал. Пекло, здесь все знали гораздо больше, чем я.

— Аврора оставила только два распоряжения, — деловито начал Павел. — Часть войск оставить в Грозовом, в том числе и тебя, до тех пор, пока она не скажет обратного. И второе распоряжение… — он осекся, и я видел на его лице, как он силится подобрать слова, но я и так всё понял.

— И второе распоряжение — быть хвостом при твоей персоне?

Он кивнул.

Девчонка всё продумала. Хитро. Хотя чему тут удивляться, если у неё были хорошие учителя, в том числе и я.

Я оставил попытки вновь подняться на ноги и растянулся на всю ширину отведённой мне кушетки. Отметина на плече горела, значит, с ней всё было хорошо. Значит, я не смог доделать то, что хотел. А что я хотел, когда потянул к ней свои тени? Убить? Напугать? Пекло, я уже и сам не знал.

Не знал, как мне поступать дальше. Едкое чувство предательства терзало мне сердце, будоражило меня. Я отдал всё, что у меня было, а она просто выбросила меня, как самую последнюю, вшивую дворовую шавку, даже не решившись сказать мне прямо. Как же я заблуждался в ней, думая, что в ней нет ничего гнилого, что она не смогла вобрать в себя худшее от Ордена. Но нет, она оказалась истинной служительницей. Подлой, лживой и хитрой.

— Новости от неё есть?

— Есть, — сухо ответил Илья. — Ты хочешь знать?

Я молчал.

О том, что она благополучно добралась до ворот, я и так уже знал. А всё остальное — нет уж, увольте. Мне достаточно того, что я чувствовал себя паршиво, а терзаться ещё и сердечными муками мне совершенно не хотелось.

Но вопреки всем своим доводам и злости, я почему-то кивнул, затаив дыхание, ожидая ответа Ильи. И этот старый пройдоха, от которого наверняка не ускользнули мои терзания, горько хмыкнул.

— Ты сам виноват во всех своих бедах, сынок. Я много раз тебе говорил остыть, напоминал, что единственная женщина, которая будет с тобой всегда — это война, но ты не слушал. Оставь всё это и вернись в лоно корпуса, Чернобог вновь окажет тебе милость.

— Оставь, старик, свои причитания при себе. Мне некуда возвращаться больше, — сухо ответил я, даже не стараясь скрыть своего разочарования. Лгать больше не было никакого смысла: рано или поздно гнев Чернобога настигнет меня за совершённое деяние. Судьба-злодейка, к которой я, не осознавая, бежал, как верный пёс, навстречу.

Изрезанное морщинами лицо Ильи вытянулось и посерело. Единственный здоровый глаз округлился в немом удивлении, и где-то там, на задворках его темной души, мне казалось, что я вижу очаг ярости. Расшнуровав ворот, я дернул рубаху с плеча, открывая взору брачные руны.

— Что ты наделал, щенок?! — взревел мой старый командир, сжимая кулаки.

— А что это, по-вашему?

От моей усмешки старый жнец покраснел и рывком бросился на меня. Несмотря на свою старость и увеченную ногу, Илья двигался на удивление быстро и мощно. Недаром его называли цепным псом Чернобога. Даже не призвав теней, Илья молниеносно вцепился в мою шею, придавив меня к кушетке коленом в грудь.

— Да как ты посмел! Дал приютил тебя, вшивого оборванца, дал цель в жизни, обучал как сына, а ты предал и его, и своего Бога!

Мозолистые руки сильнее стискивали моё горло, но я и не думал сопротивляться. Даже когда отсутствие воздуха начало обжигать грудь, даже когда глаза начало щипать от натуги.

Помутневшим взглядом я видел, как ошарашенный Павел пытался отбросить потерявшего всякий контроль Илью, но безуспешно. Так и нужно. Нечего мне ждать кары небесной, проще умереть от рук учителя и не позволить пророчеству Стриги сбыться.

— Знаешь, старик, — прохрипел я, выпуская из груди последний воздух, — я не жалею.

Его хватка ослабла, и он уставился на меня, тяжело дыша.

Я истошно закашлялся, в попытке вдохнуть хоть малую толику воздуха. Грудь болела, а горло пылало от силы Ильи.

— Я сделал это как раз перед её побегом, — подначивал я Илью.

— Замолчи, Данияр. Он же тебя убьёт, — чуть ли не крича, сказал Павел, всё ещё мешкаясь позади Ильи.

Я ухмыльнулся.

— Только представь, старик, какая смешная шутка! — прохрипел я. — Слезь с меня, калека!

— Калека?! — взревел он, сжимая горло ещё сильнее. — Это ты называешь меня калекой после того, что натворил?!

Я почувствовал, как воздух покидает лёгкие, а перед глазами начинают плясать чёрные точки. Но даже в этом положении я не мог не усмехнуться.

— Думаешь, меня волнует твоё мнение? — выдавил я из себя. — Я сделал то, что должен был.

Илья на мгновение ослабил хватку, и этого хватило, чтобы я извернулся и сбросил его с себя. Вскочив на ноги, я отступил, готовясь к новой атаке.

— Ты связал себя с ней! — рявкнул он, поднимаясь с пола, — Вопреки всем законам корпуса, вопреки клятве! Ты подписал себе смертный приговор! Чернобог не потерпит такого союза!

— Чернобог может идти в Навь! — взревел я в ответ. — Теперь я сам себе хозяин!

Командир сделал шаг ко мне, но внезапно остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Его лицо исказилось от ярости и боли. Он тяжело дышал, и на мгновение мне показалось, что кара моего бога настигнет меня здесь и сейчас.

— Ты знаешь, что теперь будет? — процедил он сквозь зубы. — Ты знаешь, какую цену придётся заплатить?

— Знаю, — я расправил плечи. — И я готов её заплатить.

Илья медленно обошёл вокруг меня, изучая руны. Его лицо постепенно меняло выражение — от ярости к пониманию, от понимания к… принятию?

— Ты погубишь себя, — тихо сказал он наконец. — Но я вижу, что ты твёрд в своём решении.

— Я твёрд, — подтвердил я. — И я не отступлю.

— Тогда готовься к последствиям, — Илья развернулся к выходу. — Чернобог не прощает ослушания.

Его тяжелые шаги становились все тише и тише. Когда они совсем стихли, я смог перевести дыхание.

Павел так и стоял, бледный, молчаливый, совершенно непонимающий.

— Она тебе не сказала?

Он кивнул.

— Совсем скоро, у тебя прибавится проблем. — горестно хмыкнул я.

АВРОРА

Смирение. Вот чему я вновь училась, находясь в родных стенах Ордена: смирению и кроткому повеновению.

Меня держали взаперти и внимательно следили за тем, что я делаю и говорю. Держали в неведении того, что со мной будет дальше. Каждый день просыпаясь, я ждала, что дубовые двери моей кельи с шумом распахнуться и сестры Ордена поволокут меня на допрос или того хуже - на пытки, но почти никто не нарушал мои спокойные дни взаперти. Тревожное ожидание для меня было хуже любой пытки.

Я часами смотрела в маленькое зарешеченное окно, наблюдая за тем, как меняется небо над монастырём. Иногда мне казалось, что я могу различить в облаках очертания лиц — лиц тех, кого я оставила за пределами этих стен. Особенно часто мне виделось лицо Данияра — с его пронзительным взглядом и едва заметной усмешкой.

По ночам я ворочалась на жёсткой постели, пытаясь осмыслить всё произошедшее, но мне становилось все хуже и хуже.

Сестра-надзирательница приносила мне еду дважды в день, но никогда не заговаривала со мной. Её молчание было красноречивее любых упрёков. Я знала, что весь Орден судачит о моём падении, о моём предательстве.

Но даже в этой клетке я не могла заставить себя сожалеть о своём решении. Я любила Данияра всем сердцем, и эта любовь была сильнее страха, сильнее боли, сильнее всех преград, которые воздвигали между нами.

Я поступала правильно, завершая эту историю именно так. Это придавало мне сил, не сломаться от пронзительной тишины своей кельи.

Когда солнце садилось, я садилась у окна и шептала слова для Мораны — не за себя, а за него, за то, чтобы все получилось. Чтобы я смогла. И каждый раз, произнося эти молитвы, я чувствовала, как разрывается моё сердце. Но я продолжала молиться, потому что это было единственное, что я могла сделать в этих стенах — смиренно ждать своей участи и надеяться, что однажды всё изменится.

Так шли мои дни в Ордене, пока одним хмурым, снежным днем ко мне не ворвались Служительницы вместе с Миродом.

Он вальяжно вошел в келью, отступив от Служительниц всего на шаг. Боялся, но все равно пытался сделать вид, что он хозяин ситуации.

— Глава Ордена вынесла свое решение на счет тебя.-его противный голос звучал торжественно и заученно. От этого становилось тошно. Я неохотно подняла на него взгляд, отвлекаясь от своей вышивки. Юн, в образе черного кота, навострил уши, но не стал покидать своего теплого места на перине.

— И что же решила глава?

Мирод ухмыльнулся, заложив руки за спину. Окинув меня взглядом с ног до головы, он довольно кивнул головой.

— Тебя ждет допрос.

Словно я об этом еще не знала.

— И что же они хотят узнать? — спросила я, продолжая держать в руках незаконченную вышивку.

— Всё, — коротко ответил Мирод. — Или ты думаешь, что твой побег останется всего лишь мелким проступком? Не стоит думать, что Орден закроет глаза на все, что ты сделала, только потому что царевич Стоум не отказался от тебя. Ты отступница и должна понести наказание соразмерное своим поступкам!