Ночные тени: Королева ночи

Остался сидеть на коряге, ощущая, как мороз постепенно пробирается сквозь толстую ткань штанов. Кружка в руках уже остыла, но я всё ещё сжимал её, будто это якорь, удерживающий меня на месте. Миша задержался рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты... э-э... не передумал насчёт конюшни? — осторожно спросил он.

Я лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Внезапная волна усталости накрыла с головой — не физической, а той, что гложет изнутри.

Где-то за спиной раздался смех — наверное, рекруты уже отогрелись и начали шутить. А я...

Я сидел один.

Как тогда, когда узнал о предательстве Юна.

Тот же снег.

Тот же холод.

Только теперь не было даже злости — лишь пустота.

— Иди, — наконец выдавил я. — Проследи, чтобы все поели.

Миша хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул и зашагал прочь, оставив меня наедине с моими мыслями.

А они, как назойливые вороны, снова и снова возвращались к одному: "Почему?" Что могла посулить ему Аврора, чтобы он бросил всё — нашу дружбу, общее дело, клятвы, данные у костра? Какие золотые горы стоили того, чтобы вот так — без слова, без взгляда, без единого предупреждения — перечеркнуть множество лет плечом к плечу?

Я больше не слышал его. Словно невидимая нить, связывавшая нас с детства, оборвалась в тот самый момент, когда Аврора применила к жнецам свой кровавый приказ. Но я упрямо надеялся — может, где-то там, за границей этого проклятого королевства, он всё ещё чувствует мои мысли. И потому не упускал случая мысленно осыпать его самыми изощрёнными ругательствами, какие только знал.

А ещё — Яну.

Её уход стал ударом ниже пояса. Она-то никогда не питала к королеве нежных чувств, всегда называла её "этой истеричной выскочкой". Но когда пришло время выбирать — даже не оглянулась. Просто ушла, оставив на снегу чёткие следы своих сапог и даже не сказал мне.

Единственные, на кого я не злился — Марк и Николай. С них и спросу не было — они лишь выполняли мой же приказ, данный когда-то в пылу страсти: "Оберегайте Аврору, что бы ни случилось". Чёрт побери, как же я сейчас жалел о тех словах!

Снег хрустнул у меня за спиной.

— Капитан... — робкий голос рыжего "чертёнка" выдернул меня из мрачных дум. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в руках — две миски с дымящейся кашей. — Вы... э-э... тоже не завтракали.

Я хотел рявкнуть, отправить его ко всем чертям, но...

В его испуганных глазах мелькнуло что-то знакомое. То самое, что когда-то было у Юна, когда мы впервые встретились.

— Поставь на корягу, — пробормотал я, отворачиваясь, чтобы он не увидел дрожь в уголках губ. — И скажи Мише... чтобы через полчаса все были готовы.

Когда его шаги затихли, я взял миску. Каша оказалась пересоленной.

"Сволочи", — мысленно послал я всем тем, кто меня оставил.

Отшвырнув пустую миску в снег, я потянулся, ощущая, как хрустят позвонки после долгого сидения на холоде. Предстояло еще несколько часов гонять рекрутов верхом — возможно, сегодня кого-то стоит специально сбросить в сугроб. Для науки.

Снег скрипел под сапогами, когда я шел к конюшням. Где-то вдали уже слышались испуганные всхлипы и топот копыт — видимо, Миша начал без меня. Хороший парень, хоть и слишком мягкий для этой работы. Впрочем, может, это я просто очерствел после всего...

У ворот конюшни меня ждал мой вороной жеребец — умная скотина, уже заранее фыркавшая в предвкушении хаоса. Я похлопал его по шее, ощущая под пальцами горячую кожу.

— Ну что, дружище, — прошептал я, вцепляясь в гриву. — Покажем этим соплякам, что такое настоящая война?

Жеребец в ответ бодро тряхнул головой, брызгая слюной. Похоже, сегодня будет весело.

Не успел я поставить ногу в стремя, как жгучая волна боли пронзила плечо. Будто кто-то вогнал раскаленный клинок прямо в брачную руну — ту самую, что мирно сияла на моей коже.

Мир поплыл перед глазами.

Я судорожно ухватился за седло, но пальцы предательски скользили по влажной коже лошади. В ушах стоял гул, сквозь который едва пробивался голос Миши:

— Капитан?! Данияр! Чёрт возьми, что с тобой?!

Жеребец рванулся в сторону, вырывая поводья. Мои колени предательски подкосились, и я рухнул лицом в снег. Ледяные кристаллы впивались в кожу, но эта боль была ничтожной по сравнению с адским пламенем в плече.

И тогда...

Я увидел.

Не глазами — какой-то внутренней зрением, через саму руну.

Аврору.

Она стояла перед Горюном, её пальцы судорожно сжимали окровавленный кинжал. Камень трещал, из трещины сочился неестественный свет. Наше взгляды встретились — и в её изумрудных глазах я прочитал нечто хуже страха.

Панику.

— Что ты наделала?! — мои губы скривились в беззвучном крике, когда руна внезапно вспыхнула ещё ярче.

Последнее, что я успел почувствовать — её боль, её ужас, проникающие в меня через магическую связь.

А потом...

Ничего.

Только бесконечную, всепоглощающую тьму.

******

Я очнулся с ощущением, будто меня переехало целым кавалерийским полком. Голова гудела, как потревоженный улей, а в плече пульсировала тупая боль — уже не та адская пытка, что свалила меня с ног, но достаточная, чтобы каждый вздох отдавался ноющим эхом во всем теле.

Командирская казарма встретила меня знакомым запахом потухшего камина, кожаной амуницией и мятной настойкой. Спасибо Мише, небось пытался меня отпаивать.

Я попытался приподняться, но тело предательски дрогнуло. Рука автоматически потянулась к плечу — к тому месту, где была выжжена брачная руна. Пальцы наткнулись на грубую повязку, пропитанную чем-то липким и пахучим.

"Значит, не галлюцинация", — мелькнуло в сознании.

Заскрипела дверь. На пороге замер Миша с дымящейся кружкой в руках. Его обычно добродушное лицо было серьезным, даже постаревшим.

— Ты три часа был без сознания, — без предисловий бросил он. — Руна... она светилась.

Он подошёл ближе, и я заметил в его глазах нечто новое — не просто беспокойство, а настоящий страх.

— Данияр... что происходит с королевой?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как похоронный звон. Я закрыл глаза, снова видя её — Аврору с окровавленным кинжалом, её расширенные от ужаса зрачки.

И самое страшное — я знал ответ на вопрос Миши.

Но сказать его означало признать: война, которую мы так ждали, уже началась. И мы все можем в ней проиграть.

— Почему ты вдруг решил, что с ней что-то случилось? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Губы всё ещё были сухими, язык прилипал к нёбу.

Миша молча пересек комнату, его сапоги оставляли грязные следы на свежевымытом полу. Усевшись на скрипучий стул, он поставил кружку на тумбу — мёд и полынь, наш "рецепт от всех бед".

— Да брось, — он фыркнул, но в его глазах не было обычной шутливости. — Каждый Перевёртыш знает, что такое брачная руна. — Его пальцы нервно барабанили по колену. — Вы связаны теперь крепче, чем кровные родственники. Сильнее, чем воин и его клинок.

Я резко приподнялся на локте, игнорируя пронзившую плечо боль:

— Ты что намекаешь?..

— Я не намекаю, я констатирую. — Миша вдруг потянулся к моему плечу, но не дотронулся. — Она светилась. Синим. Таким, каким горят глаза у Перевертышей в полнолуние. — Он сделал паузу, заставляя меня прочувствовать каждое слово. — И ты кричал. Её именем.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я вспомнил:

Кровь на её руках.

Трещину в камне.

Чей-то голос из бездны...

— Это... не просто связь, — прошептал я, наконец осознавая. — Это предупреждение.

Миша мрачно кивнул, впервые за всё время избегая моего взгляда:

— Руна болит, когда второй носитель в смертельной опасности. — Его голос сорвался. — Или... когда он сам становится опасностью.

Я смотрел на эти мимолётные огоньки, чувствуя, как в груди разливается та же горькая усмешка, что исказила мои губы.

— Недалеко от правды, — хрипло сказал я, потирая больное плечо, — учитывая, как сильно меня любит Чернобог. — Пальцы наткнулись на свежую повязку, пропитанную чем-то едким. — Не бери в голову, оклемаюсь — и сразу к Павлу.

Миша резко вздёрнул свою рыжую бровь, отчего его лицо стало похоже на раздражённого филина.

— Я его уже позвал, — бросил он вызывающе, скрестив руки на груди.

Мир вокруг будто качнулся. Я медленно повернул голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— А что мне оставалось делать? — Миша вскочил, опрокидывая стул. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты свалился как подкошенный! Руна светилась так, что сквозь рубаху было видно! Мы... — он сглотнул, — мы думали, ты умер.

— Ты... совсем ополоумел? — слова вырывались с трудом, будто каждый звук резал горло. — Ты знаешь, что будет, если…

Последние слова повисли в воздухе, обнажая ту правду, которую мы оба старались не замечать: Павел не просто знал о состоянии Авроры лучше руны. Он был единственным, кто мог понять, что именно она сейчас творит с тем проклятым камнем.

И именно поэтому его появление здесь ставило под удар нас всех.

Где-то за дверью раздались шаги — мерные, неспешные, слишком знакомые. Миша побледнел, поняв свою ошибку.

Я закрыл глаза, ощущая, как брачная руна на плече начинает мерзко пульсировать в унисон этим чётким, размеренным шагам. К ноющей боли в плече вот-вот присоединится знакомая давящая боль за глазами — неизменный спутник "воспитательных бесед" с этим зелёным выскочкой.

Шаги остановились у двери. На мгновение воцарилась тишина — он явно наслаждался моментом, этот чертов шут.

— Входи уже, Павел, — пробормотал я, не открывая глаз. — И хватит строить из себя зловещего злодея у порога. Ты же не в любительском спектакле.

— Я все жду, когда ты встретишь меня подобающим образом, Данияр, — его голос звучал сладко, как мёд на лезвии ножа. — Я вижу, у тебя очередные неприятности.

Я наконец открыл глаза. Он стоял в дверях, залитый утренним светом — весь такой с иголочки, с безупречной укладкой и той вечной полуулыбкой, от которой зубы сводило. Его пальцы перебирали рукоять церемониального кинжала — подарка Авроры, конечно же.

— О, да ты просто провидец, — я с трудом поднялся, игнорируя протестующее тело. — Ну что, мальчик-пророк? Расскажешь, что там наша обожаемая королева учудила на этот раз? Или опять будешь мудро помалкивать, прикрываясь "высшими интересами"?

— Ничего, что могло бы быть достойно твоего внимания, — процедил он, будто разговаривал с досадной помехой.

Миша сглотнул так громко, что аж захлебнулся собственным языком. Я же широко улыбнулся, демонстрируя все тридцать два зуба:

— Ну тогда расходимся, ребятки! — махнул рукой, будто разгоняя назойливых мух. — Со мной всё прекрасно, и это всего лишь лёгкая простуда. Возможно, от сквозняка. Или от дурного общества, — бросил взгляд на Павла.

В комнате повисло напряжённое молчание. Даже камин перестал потрескивать, будто затаил дыхание. Павел замер, его лицо стало гладким, как маска:

— Это ведь не гнев Чернобога, — вдруг заявил он. Не вопрос. Констатация. — И теперь притворяешься, что ничего не произошло.

Я медленно поднялся с кровати, игнорируя протестующий вой каждой мышцы:

— О, извини, ваше высочество, — я поклонился с преувеличенной почтительностью, — я и не знал, что теперь отчитываюсь перед тобой. Может, сразу на колени встать? Или ты предпочитаешь, чтобы тебе ноги целовали?

— Перестань вести себя, как мудак. Ты под моей ответственностью по ее же приказу, и да, теперь ты не только должен отчитываться, но если понадобиться и жопу мне целовать.

— Чудеса гибкости по моей части. Но я предпочитаю пышных баб, а не зеленых..

Павел двинулся вперед стремительно, как змея. Его пальцы впились в мое больное плечо с такой силой, что я едва сдержал стон.

— Хватит! — его голос, обычно холодный и размеренный, теперь звенел, как натянутая струна. — Ты будешь слушаться, потому что она так решила. Потому что пока ты тут корчил из себя героя, Аврора рискует своей жизнью!

Я медленно поднял взгляд, встречая его ледяные глаза:

— Вот как... — прошептал я. — Значит, все же знаешь.

Его пальцы дрогнули.

— Ворон от Николая прибыл сегодня утром. Как я сказал, ничего особенного, что достойно твоего внимания. Но этого достаточно, чтобы ты поднял свою задницу и проявил чуть больше уважения ко мне и к моим приказам.

Он развернулся к двери, его черный плащ взметнулся, как крылья разгневанной птицы.

— Жду тебя через час у южных ворот, — бросил он через плечо. — Если, конечно, тебе не плевать на то, что с ней происходит.

Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала старая сабля.

Миша осторожно кашлянул:

— Ну... это было...

— Правда, — резко перебил я. — Чёртов Павел сказал правду.

Я потянулся за упавшим оружием, ощущая, как руна на плече пульсирует в такт моему сердцебиению.

— Что будем делать? — спросил Миша.

Я оскалился:

— Что же еще, дружище. Будем целовать жопу.

Но в голове уже крутилась другая мысль — как бы при этом незаметно воткнуть нож между ребер нашему дорогому "спасителю".

Ведь если Аврора действительно в опасности...

То Павел знал об этом гораздо больше, чем говорил.

И это само по себе было смертельно опасно.

Два часа. Ровно столько мне потребовалось, чтобы собрать себя по кусочкам. Руна на плече всё ещё пылала тупой болью, но теперь хотя бы не сводила с ума. Я шаг за шагом приближался к южным воротам, чувствуя, как подошвы сапог прилипают к обледенелому камню. Тело ещё подводило — стоило сделать резкое движение, и мир начинал плыть перед глазами.

Южные ворота встретили меня ледяным дыханием. Ветер гулял между древних каменных столбов, заставляя плащи трепетать, как перепуганные птицы. Лошади беспокойно переступали копытами, их горячее дыхание превращалось в клубы пара.

Я прислонился к замшелой кладке, наблюдая за суетой. Павел, весь в чёрном — странно, куда делся его любимый изумрудный плащ? — методично обходил строй. Его движения были отточены, как у палача перед казнью.

— Проверить клинки, — его голос резал морозный воздух. — Вина — глоток каждые полчаса. Больше — и я сам отрублю пьянице руки. Мёртвые щиты нам не нужны.

Я нахмурился. Весь этот поспешный сбор целого отряда... Сегодня в планах были только утренние тренировки. Никаких вылазок. Никаких миссий.

Миша, заметив меня, поспешил к моей стороне, по дороге споткнувшись о собственные ноги.

— Ну наконец-то! — прошептал он, озираясь. — Ты только посмотри на это! — Он мотнул головой в сторону строя. — Половина из них даже не Перевёртыши. Это же простые стражники!

Я прищурился. Действительно, среди знакомых лиц мелькали чужие — бледные, с пустыми глазами. Они слишком чётко выполняли приказы, без обычного ворчания и шуток.

Миша рядом со мной ёрзал, переминаясь с ноги на ногу, да и я уже начинал чувствовать беспокойство:

— И долго мы будем ждать его королевского разрешения подойти?

Павел резко развернулся и бросил мне свёрток. Пергамент шлёпнулся в снег. Я наклонился — и тут же пожалел. Голова закружилась, в глазах помутнело.

— Читай, — бросил Павел, даже не удостоив меня взглядом. — Если ещё можешь.

Я разломал печать и встретил знакомый почерк Николая.

“Дал в темнице. Не человек. Не зверь. Аврора дает приказ его освободить. Выдвигайтесь сразу после получения. Юн вас встретит. И проверь эти проклятые ящики, что привезли в Орден. Аврора и Марк видели скверну возле них. Они в главной башне настоятельниц. Похоже, там заперты чуди. Будь осторожен. Н."

Я поднял голову. Павел уже в седле. Его глаза... Пекло, его глаза были полностью чёрными. Без белка. Без радужки. Как две лужицы чернил. Он призывал тени. Неужели прохвост все же отдал душу Чернобогу. В пекло, мне было все равно. Главное, чтобы меня не трогал.

Аврора опять вляпалась в историю. Ничего удивительного.

— Ну что, капитан? — в его голосе язвительные нотки. — Будем выполнять приказы, или тебе описание нужны?

Я медленно подошёл к своему жеребцу, чувствуя, как руна на плече начинает пульсировать в такт его словам.

— Заткнись, Павел, — спокойно говорю я, вкладывая в голос всю ненависть. — Ты ведёшь нас к Далу. Потом — к ящикам.

— Верно. Ты остаешься в поле моего зрения. Шаг в сторону и я прикажу стражникам сковать тебя и бросить в темницу.

Вот же поскуда. Теперь стало ясно, почему в отряде не было ни одного жнеца — моих верных ребят. Они хоть и не посмели открыто пойти против приказа, но и участвовать в этом фарсе отказались. Предатели? Нет. Умники.

Усевшись удобно в седле я подождал по Миша оседлает свою кобылу.