Ночные тени: Королева ночи

— Ты смог пробраться к Далу?

Юн кивнул, его жёлтые глаза сверкнули в полумраке.

— С ним всё хорошо?

Снова кивок.

— Объяснил ему, что мы собираемся сделать?

Кот замешкался, уши дрогнули, но всё же кивнул.

— И он согласился?

Тишина.

Минуты молчания растягивались, сливаясь в бесконечную пытку, каждая секунда которой вбивала в меня новую иглу тревоги.

Юн не двигался, его взгляд стал тяжёлым, неуверенным.

— Юн... — мой голос дрогнул, став почти шёпотом.

Он медленно покачал головой.

— Нет?

Тогда что?

Он не согласился?

Или...

Или что-то пошло не так?

Сердце заколотилось, кровь ударила в виски.

— Юн... — я сжала его шерсть в пальцах, слишком сильно, но он не вырвался.

— Что случилось?

Кот зажмурился, его тело напряглось, хвост дёрнулся.

Юн резко вскочил, вырвался из моих рук и в один прыжок очутился на подоконнике. Его шерсть вздыбилась, а хвост нервно подрагивал.

И вдруг —

— Дал послал меня в пекло.

Голос кота прорвался сипло, после долгих дней молчания, но в нём всё ещё чувствовалось что-то тёплое, родное.

— Сказал, что не сдвинется с места, пока не убедится, что ты в полном порядке.

От сердца отлегло.

Хвала богам, Юна не поймали, но… Упрямство Дала. Это будет сложнее, чем я думала.

— Ава... — Юн приблизился, его жёлтые глаза стали мягче, умоляющими. — Всё ещё есть время уйти отсюда. Мы нашли Дала, знаем, что камень в крепости... Видели Мирода. Нам незачем здесь оставаться.

Он почти молил меня.Но...

Я отвернулась, взгляд упал на окно, где солнце уже освещало верхушки деревьев. Оставаться на выбранном пути было очень тяжело, но разве не об этом я всегда мечтала? Действовать самой, не оглядываясь на то, что хотят от меня другие. Каждый мой шаг, теперь только моя ответственность и отвечать только мне. Если отступлюсь, то как потом смогу смотреть в глаза людям, что назвали меня своей королевой, как потом я посмотрю на Данияра?

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холод рассветного воздуха обжигает лёгкие.

— Ты всё ещё его слышишь?

Юн вздрогнул, опешив от моего вопроса. Он беспокойно повертелся на месте, хвост нервно подрагивал, прежде чем он уселся на край окна, поджав его под себя.

— Слышу.

— Спрашивает про меня?

Кот фыркнул, уши прижались на мгновение.

— В основном проклинает всех и вся.

Его голос звучал устало, раздражённо.

— Сложно слушать его брань каждый день, - он усмехнулся, шевеля усами, — Сейчас он перешел к проклятиям Павла, который заставляет его тренировать рекрутов в Грозовом.

На моих губах заиграла осторожная улыбка. Я была рада, что он не изменил своему противному нраву и продолжал ворчать на всех. Какой-то частью своей души, я понимала, что глупо спрашивать, но мое сердце истосковавшееся, так хотела услышать, что он все простил. Глупо, наивно, но так необходимо.

Юн видел, как я переменилась в лице и на лохматой мордочке отразилась печаль.

— Если я мог знать все твои мотивы, от возможно смог придумать какую-то вдохновляющую речь, чтобы тебе стало легче, но увы, Ава… тебе придется переживать все это одной, — его слова ранили, но я стиснув зубы молчала, — Я на стороне друга.

— Я знаю, Юн. Передай ему, что я его люблю.

— Сама скажешь, когда мы вернемся.

Чем дольше я оставалась здесь, тем призрачнее становилась надежда на возвращение.

Отдав Юну последние распоряжения, я нехотя поднялась с кровати, встречая рассвет в ожидании служанок. Они явились быстро – слишком быстро – и следующие мучительные часы превратились в борьбу с ненавистным белым платьем.

Белоснежное. Удушающе прекрасное.

От высокого, стесняющего дыхание воротника, до самого подола – всё было усыпано жемчугом, вышитым в витиеватые узоры, напоминающие змеиные петли. Длинные рукава из тончайшего кружева полностью скрывали руки, будто погребая под собой все следы былых ран.

Я стояла неподвижная, как кукла, пока они затягивали шнуровку на белоснежных сапожках, с каждым рывком словно стирая во мне последние следы той девушки, что когда-то сражалась с клинком в руках.

Зеркало отражало незнакомку.

Бледную.

Чужую.

Украшенную, как жертва перед алтарём.

Мои седые волосы – некогда знак пережитого ужаса, а теперь символ чужой торжественности – служанки быстро, но бережно собрали в тяжелую косу. Их пальцы, привыкшие к подобным церемониям, вплетали алые камни – капли рубина, будто кровь в серебряных прядях.

Каждый камень – будто рана, вновь вскрытая.

Каждый завиток косы – очередная петля невидимой цепи.

Когда они закрепили волосы венцом, холод металла коснулся кожи – не украшение, а оковы. Я подняла глаза на свое отражение – чужая невеста в кроваво-серебряном уборе, готовая к очередному ритуальному фарсу. .

— Прекрасно, – прошептала старшая служанка, поправляя последний камень.

Я не ответила, провожая взглядом еще одну служанку, которая держала в руках подушку с жемчужным венцом. Он лежал передо мной на бархатной подушке – тяжелый, холодный, ослепительный. Серебряная основа, искусно выгнутая в форме молодого месяца, густо унизанная жемчугом. Речные жемчужины – не идеально круглые, а живые, чуть неровные, будто слепленные самой природой из лунного света и речной пены. Каждая бусина дышала перламутровым переливом – то розоватым, то серебристо-голубым. Они были нанизаны на тончайшие золотые нити, сплетенные в узоры древних оберегов:

В центре – древо жизни, его ветви из жемчуга расходились к вискам, увешинные крошечными лазоревыми камешками (чтоб отводить дурной глаз). По краям – две птицы-павы, клювами касающиеся друг друга, их перья – из мелкого речного жемчуга, глаза – кроваво-красные гранаты.

Снизу спускались тонкие серебряные цепочки с каплевидными подвесками – при малейшем движении они звенели, как дальний перезвон колокольчиков.

Когда служанки подняли его, чтобы возложить мне на голову, жемчуга зашевелились, замерцали – казалось, венец живой. Он холодным обручем охватил мой лоб, а жемчужные нити запутались в прядях волос, будто вплетаясь в саму мою душу.

Как же вычурно все это было. До тошноты.

Я сжала зубы, проглотив ком горькой желчи, подступивший к горлу. Мельком скользнула взглядом по зеркалу – там стояла чужая женщина в белом саване, с глазами-щелями и бледными, как смерть, губами. Жесткий взмах пальцев – и мне набросили на голову покрывало. Холодная ткань упала на плечи, словно первый снег на свежую могилу.

Готова?

Никогда.

За дверью – тихий шелест шагов, звяканье оружия, приглушенное дыхание. Мои жнецы – Николай с его вечной усмешкой, застывшей в уголках губ, и Марк, слишком юный для этих черных одеяний – выстроились по бокам, как тени. Как они вообще выторговали себе право быть здесь? Сколько золота, угроз, крови стоило Стоуму это разрешение?

Платок зашелестел, цепляясь за непослушные пряди седых волос. Николай прикрыл мою спину широкими плечами, его меч тихо звякнул в ножнах – обещание. Марк сжал мой локоть – слишком сильно, будто боялся, что я рассыплюсь в прах от первого же порыва ветра.

— Поздравляем, Ваше величество, — Николай произнёс это так сладко, что воздух будто наполнился запахом миндаля — горького и ядовитого. Его глаза, холодные, как сталь, скользнули к Служительницам, замершим позади меня. — Этот день принесёт вам столько… счастья. И ваши… верные спутницы, несомненно, разделят его с вами.

Одна из Служительниц - высокая блондинка с холодными, как зимнее озеро, глазами - пренебрежительно фыркнула и резким жестом указала идти вперед, её браслеты звякнули, словно кандалы.

— Убийца, — прошипела другая, черноволосая, и я почувствовала, как её дыхание обжигает мне шею, — Морана покарает тебя за предательство.

Марк стремительным движением откинул плащ, обнажая меч. Сталь зазвенела, прерывая шепот.

— Дамы, — его голос прозвучал мягко, но в нём слышался скрип висельной петли, — не будем омрачать столь радостное событие. Иначе, вам придется встретиться с той самой Мораной, — Он намеренно замолчал, давая намёку повиснуть в воздухе — Лично.

Блондинка побледнела. Черноволосая замерла. А Николай... Николай просто улыбался, поправляя перчатку, будто ничего важнее этого жеста в мире не существовало.

— Довольно, — едва подавив усмешку, сказала я спокойно, — Мы все служим одной Истине, сестры. Разве не ради этого света собираемся мы сегодня в священном зале?

Я сделала шаг вперед, и Служительницы невольно расступились.

— Пусть каждый получит по заслугам. В своё время. По воле Светочи.

Повернувшись к Марку, я едва заметно кивнула - отойди. Затем мягко добавила:

— Пройдёмте. Обряд ждёт. И, верю, для всех нас он станет... просветляющим.

Последнее слово повисло в воздухе многозначительным намёком, пока я шла по коридору, не оглядываясь, но чувствуя на спине их ненавидящие взгляды. Николай шёл рядом, его лёгкая улыбка говорила: "Отлично сыграно".

Где-то впереди, за массивными дверями, мерцал свет главного зала Ордена. Скоро. Очень скоро всё решится.

Преодолев широкие ступени главной лестницы, мы оказались перед дверями триумфального зала Ордена. Мы поспешно вошли в величественный, каменный зал с высокими потолками и окнами в пол. Солнечный свет прорывался сквозь собранные гобелены, освещая заполненные скамьи, которые стояли ровными рядами, и помост в центре зала, на котором уже стоял Горюн - камень в окружении матушек в черных платьях.

Множество зажженных свечей, расставленных кругами вокруг помоста, трепетали, словно живые существа. Их пламя извивалось под порывами сквозняка, пробиравшегося сквозь древние стены. Огненные язычки отбрасывали дрожащие тени на то, что осталось от Горюна - камень, некогда величественный, теперь расколотый пополам, но все еще живого. Меж двух половинок камня зияла черная трещина, из которой сочился тусклый багровый свет. Он пульсировал в такт шепоту матушек - то замедляясь, то учащаясь, будто дремлющее сердце чудовища, готовое пробудиться от векового сна. Видно было, что Орден пытался его соеденить, и только одни боги знают, какими силами они пытались это сделать. Матушки в своих черных, струящихся платьях образовали вокруг камня тесный круг. Их бледные, почти прозрачные руки с длинными ногтями, похожими на когти хищных птиц, тянулись к центру, образуя сложную фигуру из переплетенных пальцев - древний защитный знак. Их шепот, состоящий из забытых слов, наполнял зал зловещим гудением, от которого по коже бежали мурашки. Я почувствовала, как Николай незаметно коснулся моего локтя. В его глазах читалось напряжение.

Я с улыбкой кивнула, давая понять, что так и должно быть, но у самой страх гудел. Он поднимался из глубины живота, холодными волнами разливаясь по телу. Каждый нерв звенел, как натянутая струна, предупреждая об опасности. Ладони стали влажными, но я сжала их в кулаки - нельзя показывать слабость.

Горюн пульсировал сильнее, будто чувствовал мой страх, наслаждался им. Багровый свет лизал моё лицо, проникал под веки, заставляя видеть то, чего не должно быть. На миг мне показалось, что в трещине мелькнул чей-то взгляд - древний, бездонный, полный голода.

Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Я знала, что должно произойти. Готовилась к этому. Но сейчас, стоя перед этим проклятым камнем, чувствовала себя девочкой, случайно забредшей в логово зверя.

"Все под контролем," - мысленно повторяла я, заставляя дыхание оставаться ровным. Но страх не уходил. Он висел в воздухе, густой и сладковатый, как запах тления.

Выдохнув, я расправила плечи и вздернула подбородок, заставляя себя сохранять ледяное спокойствие. Взгляд скользнул по залу, запоминая каждую деталь:

Скамьи ломились от матушек и Служительниц, их черные и красные одежды сливались в единое мрачное полотно. Ни единой прислужницы - после того, как в прошлый раз я превратила трех из них в живые факелы, Орден не рисковал допускать второстепенных участников к важным обрядам.

На почетных местах восседали наблюдатели от царских домов. Их наряды - искусная насмешка над традициями: черные шелка, золотые браслеты, обвитые кроваво-красными лентами. Каждый жест, каждый взгляд - тщательно отрепетированная пантомима власти. Они наблюдали. Ждали. Как стервятники над умирающим зверем.

У самого помоста замер Мирод. Его желтые глаза - точь-в-точь как у степного коршуна - впились в меня с нескрываемой ненавистью. Казалось, он уже чувствовал вкус моей крови на губах. Рядом с ним неестественно прямо стоял Стоум - его изумрудно-зеленый камзол кричаще выделялся на фоне всеобщего траурного убранства. Нагрудный герб его дома блестел слишком новым блеском для этого места.

Но настоящее испытание ждало по другую сторону помоста.

Она.

Настоятельница.

Она была молода - слишком молода для своего сана. Ее пышные формы, подчеркнутые облегающим черным бархатом, казались неуместными в этом мрачном святилище. Огненно-рыжие волосы, собранные в сложную прическу, горели как закат среди ночи. А глаза... Изумрудно-зеленые, с золотистыми искорками, они смотрели на меня с невозмутимым спокойствием, будто видели насквозь.

Окруженная верховными матушками - иссохшими, как пергамент, старухами - она казалась диковинным цветком среди сухих ветвей. Но в этом контрасте была своя сила. Каждый ее жест, каждое движение дышали уверенностью и властью, которой не могла похвастаться ни одна из ее спутниц.

Такой я ее знала. Прекрасным цветком в этом жутком орденском болоте.

Ася.

Ее глаза встретились с моими, и в груди что-то дрогнуло — страх, радость, надежда, все сразу.

Она жива. Она здесь. Она смотрит на меня.

Но холодок, пробежавший по спине, напомнил: все может быть не так просто.

В этом взгляде не было ни гнева, ни ненависти — только бездонное, всепонимающее спокойствие. Но чье оно? Ее? Или уже их?

Я знала, что должна поговорить с ней. Убедить. Перетянуть на свою сторону. Ведь когда-то мы были ближе, чем сестры. Когда-то она шептала мне в темноте: «Я никогда не стану одной из них».

Но теперь?

Она стояла среди них.

Настоятельница.

Сердце бешено колотилось — страх и предвкушение сплелись воедино. Что, если она уже не та Ася? Что, если Орден забрал ее, как забрал стольких других?

Но мои мысли остановили свой бег с первыми мелодичными напевами ритуальной песни. Матушки у камня затянули древний гимн - их скрипучие голоса слились в единый жутковатый хор, звук усиливался, отражаясь от высоких сводов, будто сотни невидимых певцов присоединились к обряду. Эхо превращало слова в нечленораздельное завывание, напоминающее ветер в ущелье.

Я сделала первый шаг к помосту. Затем второй. Ноги двигались будто сами по себе, ведомые какой-то невидимой силой. С каждым шагом я всем телом ощущала нарастающий гул своей силы - она клокотала внутри, как буря запертая в бутылке, трепеща и требуя освобождения.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: "Это ловушка". Но было уже поздно останавливаться.

Кожа на ладони заныла. Они пульсировали в такт песне, напоминая о цене, которую придется заплатить. Я уже видела золотые нити, которые вились по полу, создавая необычный рисунок жизни, каждого, кто находился в этом зале. Я слышала каждый легкий шепот, каждый вздох, каждый удар сердце, и мне казалось, что еще немного и сила разорвет меня.

Горюн вспыхнул ярче, багровый свет залил помост, и уже мои золотые нити, сплетаясь и перегоняя друг друга, оплели камень.

Скоро. Очень скоро.

Я расправила плечи, чувствуя как сила внутри наконец-то находит выход - сначала легкое покалывание в кончиках пальцев, затем волна жара, разливающаяся по венам.

Последний шаг. Я стояла перед камнем.

Песнь закончилась. С ее окончанием, я скинула платок со своей головы, и он белым пятном упал к моим ногам.

— Да прибудет Светоч в этот мир, — загромыхал Мирод.

Уверенным движением я скинула верхнее платье с себя, оставшись только в одной сорочке. Сделав несколько шагов, я вытянула руку и прикоснулась ладонью к холодным граням камня - и мир взорвался.

Камень, холодный секунду назад, теперь пылал, как раскаленный уголь. Боль пронзила руку, поднялась по руке, впилась в грудь — но я не отдернула ладонь. Сквозь ресницы я видела, как трещина между половинками камня начинает светиться ослепительно белым.

Где-то рядом раздался крик — то ли Ася, то ли Николай, — но звук будто доносился сквозь толщу воды.

"Добро пожаловать домой", — прошептал кто-то.

Или это было эхо моего собственного голоса?

Свет заполнил все.

Свет заполнил всё - ослепительный, всепоглощающий, выжигающий последние мысли. Я перестала существовать. Стала лишь частицей этого белого вихря, песчинкой в урагане божественной ярости. Меня вырвало из собственного тела с такой силой, что казалось - душа оборвётся навсегда. Мир превратился в размытые полосы света. Я неслась с непостижимой скоростью мимо бескрайних полей, где колосилась пшеница цвета старой крови, мимо озер, чья гладь отражала три луны, мимо лесов, где деревья скрипели на древнем языке.

Всё сливалось в калейдоскоп образов, пока резкий толчок не заставил меня остановиться.

Я стояла перед ясенем. Его ствол, толщиной с башню, уходил ввысь, теряясь в свинцовых тучах. Корни, черные как обугленная плоть, вгрызались в почерневшую землю, образуя жутковатые узоры. Ветви, лишенные листьев, скрипели на ветру, словно кости великана.

Откуда-то сверху капала смола. Тягучая, тёплая, она стекала по коре, напоминая... кровь?

"Наконец-то", - раздался голос за спиной.

Я обернулась.

Оглушительный треск — будто ломается мировое древо — заставил меня вздрогнуть.

Я всё ещё стояла у камня.

Пальцы всё так же касались Горюна, но...

Багровый свет угас. Теперь от камня исходило ровное золотистое сияние, мягкое, как первый солнечный луч после бури. Оно пульсировало в такт моему сердцу — будто теперь мы были связаны. Золотые нити света, словно живые, оплетали мою ладонь. Они жгли, но не больно — скорее, как прикосновение раскалённого мёда. Я наблюдала, заворожённая, как плоть под ними становится гладкой, чистой, будто того дня с Видбором никогда не было.

Горюн... отпускал меня. Не вытягивал мою силу, как это бывало раньше, а наоборот - наполнял ею. Я чувствовала, как энергия просачивается в меня крошечными крупицами, словно камень черпал ее отовсюду - из влажного воздуха, из холодного камня под ногами, даже из ничего не подозревающих людей вокруг.

Мгновение спустя я поняла ужасающую правду - никто, кроме меня, этого не видел. Все вокруг улыбались, радостно перешептывались, совершенно не замечая чуда, происходящего прямо у них на глазах. Их лица светились обычным, земным восторгом, будто они наблюдали просто красивый ритуал, а не... что бы это ни было.

Громкий треск, словно ломающий саму реальность, разорвал воздух. Все вздрогнули — даже матушки, даже сам Мирод. Только Ася стояла неподвижно, её изумрудные глаза расширились, следя за Горюном.

Трещина сходилась.

Осколки камня падали на помост с неестественно чистым, хрустальным звоном — звуком слишком совершенным для этого мира. Каждый осколок, коснувшись земли, испарялся золотистой дымкой, оставляя после себя лишь мимолётный отблеск... чего-то.

Я инстинктивно шагнула вперед.

"Нельзя, чтобы хотя бы один камушек остался".

Эта мысль пронзила меня с ясностью пророчества. Я не знала, откуда во мне эта уверенность, но...

Осколки начали исчезать быстрее. Будто почувствовали моё внимание.

Последний, самый крупный, упал прямо передо мной.

Он не испарился.

Лежал.

Мерцал.

Звал.

Я протянула руку —

— Да здравствует Светоч! — громовой голос Мирода, усиленный эхом, потряс своды зала. Множество людей встали со скамеек в радостном ликовании. Я застыла с протянутой рукой, ошеломлённая этим внезапным взрывом эмоций. Осколок у моих ног всё ещё пульсировал тусклым светом, будто дразня: "Возьми меня... пока никто не видит".

Стоум появился рядом как из-под земли, его пальцы болезненно впились в мое запястье:

— Не сейчас, — прошипел он, улыбаясь толпе так, будто разделял всеобщий восторг. — Они подумают, что ты подбираешь осколки как служанка.

За его спиной мелькнули черные пятна — Марк и Николай пробивались к нам сквозь толпу, их лица были искажены странной смесью восторга и ужаса.

А где-то в этом безумном водовороте была она. Ася. Я метнула взгляд — но увидела лишь спины матушек, кланяющихся пустому месту, где минуту назад лежал Горюн.

Камень исчез. Оставив после себя лишь странную легкость в груди и множество вопросов, на которые теперь нужно было найти ответы.

ДАНИЯР

—Быстрее, доходяги! С такой скоростью любой чуди отгрызёт вам задницы ещё до обеда!

Рассвет только-только разливал по плацу бледное, водянистое солнце — будто сама природа пожалела для нас света. Воздух звенел от мороза, каждый выдох превращался в белое проклятие. После ночной пурги снег слежался в жёсткую корку, хрустящую, как сахарная глазурь под сапогами.

Я наблюдал, как двадцать рекрутов выписывают восьмёрки по плацу. Самый юный — рыжий чертёнок с лицом подростка — уже третью минуту бежал, высунув язык как загнанная лиса. Двое сзади переговаривались, пыхтя парными облачками. Один упал, поднялся, сплюнул — и побежал дальше, не вытирая кровь с разбитой губы.

"Неплохо," — промелькнуло в голове. Но вслух я рявкнул:

— Кто последний — тот сегодня чистит сортиры голыми руками!

Собственный голос отдавался в ушах хрипловатым эхом — следствие вчерашних учений в дыму. Настроение, вопреки колючему морозцу, было отменным. Впервые за этот проклятый месяц. И от осознания этого становилось ещё легче.

Знакомый скрип сапог по насту заставил меня слегка повернуть голову.

— Опять лютуешь, Данияр? — Миша подошёл вразвалочку, ловко балансируя с двумя дымящимися кружками. Без лишних слов перекинул ногу через корягу и уселся рядом, протягивая мне одну из них.

Я принял кружку, ощутив, как жар проникает сквозь рукавицы, оттаивая закоченевшие пальцы.

— Не лютую. Готовлю, — сделал глоток. Чабрец, мёд и перец — фирменная смесь Миши — приятно обожгли горло. — Чуди не будут ждать, пока у этих птенцов крылья отрастут.

Повернувшись к бегущим, рявкнул:

— Ещё три круга! А потом — каша с салом! Кто не доест — побежит ещё пять!

Рыжий чертёнок — тот самый, что вчера умудрился уронить меч во время построения — на мгновение встретился со мной взглядом. И я ясно прочитал в его глазах: "Ну ты и сволочь".

Отличное утро.

— Ты тут что забыл? Нянька мне не нужна, — буркнул я, но без привычной злости.

Миша стушевался, но взгляд не опустил. Уже не робел, как в первые месяцы после назначения в Грозовом. Привыкал к моему норову. Как, впрочем, и я к его упрямству.

Мысли невольно вернулись к Юну. Чёрт бы его побрал. Столько лет плечом к плечу — а оказалось, всё это время за моей спиной он только и ждал, когда какая-нибудь миловидная бестия позовёт его за собой.

— Опять за старое? — Миша аккуратно тронул моё плечо. — Да забудь ты его.

Я недовольно фыркнул, отбрасывая хмурые мысли, и вновь сделал глоток. Горячий чай обжёг язык, но я даже не поморщился. Пусть больше напоминает о настоящем, чем сладость — о прошлом.

— Ладно, — внезапно сдался я. — Отпускаю их на завтрак. Но чтобы через полчаса все были в полном снаряжении у конюшни.

Миша ухмыльнулся, будто только этого и ждал. В его глазах читалось: "Ну наконец-то". Чёртов выскочка. Но, возможно, именно такой человек мне сейчас и нужен рядом.

Двадцать рекрутов начали замедлять бег, словно заводные игрушки с иссякшей пружиной. Их движения стали вялыми, неуверенными — они еле переставляли ноги, оставляя на утоптанном снегу неровные борозды. Рыжий "чертёнок" шёл, свесив голову, его обычно озорные глаза теперь были тусклыми. Двое сзади поддерживали друг друга, спотыкаясь на ровном месте. Кто-то умылся снегом прямо на плацу, оставив на лице красные разводы. Но сам я не спешил.