Ночные тени: Королева ночи

Ледяная волна прокатилась по спине, когда я узнала этот голос. Сердце буквально остановилось, прежде чем бешено заколотиться где-то в районе горла. Моя "маленькая прогулка" грозила обернуться новым заточением — и на этот раз в каменном мешке подземелий.

Медленно, словно сквозь густой сироп, я повернулась к матушке Таисии. Её тучная фигура перекрывала свет факелов, отбрасывая на меня широкую, как сама смерть, тень. Когда-то она учила нас накладывать повязки и варить успокоительные отвары. Теперь же её пальцы — короткие, с обкусанными ногтями — привычно сжимались в кулак, будто отрабатывая удар.

— Вам не положено бродить здесь в этот час, — её голос напоминал скрип несмазанных дверных петель.

Она сделала шаг вперёд. Запах ладана и чего-то кислого ударил в нос. Ещё шаг — и её заплывшие глазки неизбежно скользнут туда, куда мы с Марком только что смотрели. Туда, где в тени арки тёмное пятно на плитах всё ещё пульсировало, медленно впитываясь в камень.

Мои ладони стали ледяными.

— Прошу прощения, матушка, — голос звучал неестественно ровно, будто принадлежал кому-то другому. — Я... разминала ноги. Слишком долго находилась в уединении.

Последние слова повисли в воздухе слишком сладкой ложью. Таисия медленно приподняла бровь. Где-то в глубине коридора что-то шуршало — будто десяток тонких пальцев скреблось о камень.

— Смирение - одно из главных правил нашего Ордена, Аврора. И повиновение. Я очень разочарована, что ты эти правила так и не усвоила.

Она смерила Марка взглядом полным отвращения, но я нужно отдать должное моему стражнику - он и бровь не повел, демонстративно скрестив руки на груди.

— Особенно меня разочаровывает, что ты разгуливаешь в столь поздний час по крепости в компании мужчины. Я обязательно доложу об этом матушке - настоятельнице.

Боги, она действительно думала, что ее нравоучения самое подходящее, что можно было мне сейчас сказать?

— Я не муж, матушка, — язвительно выплюнул Марк, и тени, едва заметные поползли по каменному полу — Я жнец ее Высочества, верный страж. Считайте меня ее тенью. Или тени, тоже оскверняют ваши святые стены. Или, может, они уже давно осквернены чем-то похуже?

Я сжала кулаки под складками юбки — если бы не последствия, врезала бы ему так, что зубы зазвенели бы в чёрных ящиках. Но внешне оставалась невозмутимой, будто странные ящики, шевелящиеся тени на стенах и странный гул из-под плит действительно меня не волновали.

Щёки Таисии побагровели, как предрассветное небо перед бурей. Казалось, её толстая шея вот-вот лопнет от напряжения.

— Приношу извинения за моего стражника, — мой голос звучал сладко, как отравленный мёд, — Он новичок в наших... традициях. С вашего позволения, я хочу вернуться в свою келью, чтобы отдохнуть перед завтрашним обрядом.

Ее лицо смягчилось, но не достаточно, чтобы я почувствовала себя в безопасности. Боже, как же сложно было взвешивать каждое слово.

— Поторопитесь. Знахарки, уже прибыли в крепость.

Благодарственно кивнув, я развернулась и вместе с Марком, вновь вернулась в черную утробу крепости.

Пекло, что же здесь происходит.

Путь обратно мы проделали в молчании, но в этом была странная утешительность - Марк понимал меня без слов. Его молчаливая солидарность ощущалась почти физически, как тёплая рука на плече в кромешной тьме.

Я уже знала его план действий: как только караул сменится, он незаметно проберётся к Николаю и передаст всё, что мы видели сегодня. А уж Николай... Боги, лишь бы он не начал своё любимое "Аврора в опасности, надо действовать немедленно!" и не отправил ворона Павлу с излишне паническим посланием.

От этих мыслей виски сдавила стальная тисками боль, а сердце колотилось так бешено, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Я чувствовала себя загнанным зверем - видит ловушку, но не может ни предупредить стаю, ни убежать.

Единственное, что оставалось - наблюдать. Запоминать каждую мелочь. Каждый странный взгляд. Каждый шёпот за спиной.

Стоуму, конечно, знать ничего не стоило. Этот хитрый лис всегда вьёт верёвки из чужих откровений. Наш "союз" держался на зыбком песке взаимной выгоды, и давать ему новые рычаги давления... Нет, уж лучше я сама буду иметь дело с ящиками, полными кошмаров, чем с его "помощью".

Хотя...

Пальцы непроизвольно сжали складки платья, когда в памяти всплыло то самое пульсирующее пятно на стене.

А что, если в этот раз даже Стоум окажется мелкой рыбешкой по сравнению с тем, что привезли в крепость?

******

— Стойте прямо, голубушка, — мягко, но уверенно поправила меня одна из повитух, помогая взобраться на низенькую табуретку посреди комнаты.

— Стойте прямо, голубушка, — мягко, но уверенно поправила меня одна из повитух, помогая взобраться на низкую табуретку посреди комнаты.

Её движения были отточены годами — ловкие пальцы расправляли складки моей рубахи, словно укутывая меня невесомым облаком. Вокруг суетились служанки, натягивая высокие простыни, создавая подобие ширмы. Белые полотнища колыхались, как паруса, скрывая меня от любопытных глаз.

Повитуха — невысокая, сгорбленная не от лет, а будто от вечного наклона над колыбелями и родовыми ложами — стояла рядом. Её лицо, морщинистое, как спелая груша, выдержанная на осеннем солнце, светилось тихим теплом. Глаза, подёрнутые дымкой возраста, но живые, как родниковая вода, смотрели на меня с бездонным пониманием.

— Осторожно, матушка, — прошептала она, подхватывая мой соскользнувший парчовый халат.

В её руках дорогая ткань вдруг стала чем-то хрупким — она уложила её на кровать с той же нежностью, с какой кладут новорождённого в зыбку. Пальцы её, узловатые, как корни старой яблони, потерли друг о друга, согреваясь перед осмотром.

— Худенькая вы моя, звонкая, тонкая, — заворковала она, осторожно ощупывая мои бёдра. Голос её звучал, как шёпот листвы в тёплый вечер. — Диточке будет тесновато в такой хрустальной темнице…

Из-за простыни раздался резкий скрип кресла — Стоум вскочил, нарушив тишину.

— Хватит этих деревенских суеверий! — прогремел его голос, и я почувствовала, как воздух в комнате напрягся, будто перед ударом молнии.

Повитуха не испугалась. Она медленно повернула голову в его сторону, и в её мутных глазах вспыхнул острый, как серп, блеск.

В камине что-то крякнуло — пламя взвыло вверх, а угли разорвались алой россыпью искр. Ковёр задымился, но никто не двинулся тушить.

— Батюшка, полно вам, — первая повитуха прикрыла моё тело своим широким фартуком, словно наседка крылом. — Осмотрим, подлечим, коли нужно. Понесёт с первой же луной. А вы присядьте да не глазейте — худым глазом повредить недолго.

Из угла раздался скрип — вторая повитуха приподнялась со стула у двери.

— Верно глаголет, — прошипела она, и её голос скрежетал, будто ржавые петли.

Она была древняя. Не просто старая — словно выкопанная из земли. Сухонькая, сгорбленная не от труда, а будто под тяжестью веков, которые она пережила, но не переболела.

Кожа — пергаментная, прозрачная на висках, с жёлтым оттенком, будто пропитанная дымом костров, на которых жгли еретиков.

Лицо — заострённое, с впалыми щеками, на которых дрожали синие жилки. Нос — длинный, с каплей влаги на кончике, вечно подрагивающий, будто вынюхивающий страх.

Глаза — маленькие, чёрные. Не просто тёмные — бездонные, как провалы в старом льду. Но в глубине — искра. Не мудрости, не доброты — что-то живое, но не человеческое.

Волосы — редкие, спутанные в колтуны, будто гнёзда для чего-то, что может в них завестись.

Она ковыляла ближе, её кожаный пояс с костяными подвесками поскрипывал.

— Молодые нынче, — цыкнула она, огрызаясь на Стоума, — думают, золотом всё купить можно. А глаза-то у тебя, барин, зелёные…

Она прищурилась.

— Нехороший цвет.

Воздух в комнате вдруг стал густым, будто перед грозой.

Стоум дёрнулся вперёд, лицо исказила гримаса ярости, губы уже раскрылись для новой вспышки…

Но вдруг замолчал.

Его взгляд упал на дымящийся ковёр, где тлели алые искры. Пальцы непроизвольно сжались — он резко наклонился, швырнул на угли свой плащ и придавил его сапогом, грубо растерев тлеющую ткань.

— Чёртовы сказки… — пробормотал он, но голос уже потерял сталь.

Он швырнул смятый плащ на спинку кресла и плюхнулся в него с неожиданной покорностью.

— Осматривайте уж… — махнул рукой, отвернувшись к камину, но его пальцы беспокойно барабанили по подлокотнику.

Старая повитуха фыркнула — звук, похожий на треск лопнувшей струны.

Первая повитуха медленно перевела взгляд на меня. Её пальцы, шершавые, как кора, осторожно подцепили край нижнего платья. Ткань зашуршала, поднимаясь вверх, обнажая кожу.

Холод.

Хотя окна были наглухо закрыты, а в камине бушевало пламя, по моей коже пробежали ледяные мурашки — будто невидимые пальцы провели по позвоночнику.

Вторая повитуха резким движением откинула простыню и придвинулась вплотную. Её глаза — чёрные, как смоль, — скользили по моему телу, выискивая, высчитывая, оценивая.

— Кто ж с тобой так… — первая повитуха присвистнула, её мозолистые пальцы дрогнули, коснувшись старых рубцов на моей спине.

— Это были плети.

— Батюшки… — её голос задрожал, будто она представляла каждую кровавую полосу. Она обошла меня, замерла перед животом. — А это… что же тут?

— А тут были серпы.

Вторая повитуха даже не взглянула на шрамы. Её взгляд-клинок сразу вонзился в свежую рану на плече, где брачная руна обжигала своим теплом. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку на переносице.

— Барин, вода нужна для осмотра, — крякнула она, даже не глядя на Стоума.

— Так пошлите служанок!

— Спорить будешь? — её голос внезапно зазвенел, как лёд. — Вода нужна с талого снега из-под ивы. Да твоими руками принесённая. Как брат таскал, так и ты потащишь.

Стоум замер. Его лицо подёргивалось от ярости, но…

— Пустошь вас побери… — прохрипел он, швырнув на пол перчатку. Развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стёкла зазвенели, а в камине взметнулось пламя.

Старуха усмехнулась — звук, похожий на скрип старого дерева.

— Ну вот… — первая повитуха выдохнула, её руки снова стали тёплыми. — Теперь можно спокойно поговорить.

Но вторая не отрывала глаз от моей раны. Её пальцы вдруг сжали моё плечо — холодные, цепкие.

— Это не серпом… — прошипела я. — Клинком.

— Да знаю я, что это. Можешь не юлить. Горит?

Мой взгляд метнулся к дверям — служанки всё ещё копошились в углу, притворяясь глухими.

— Горит, — прошептала я, чувствуя, как руна на плече пульсирует, будто живой уголь под кожей.

Старуха втянула воздух через зубы — звук шипящий, змеиный.

— А не должна! — её голос взметнулся, как пламя. — С кем повязалась?

Я остолбенела. Язык прилип к нёбу. В комнате слишком много ушей, слишком много глаз, которые не должны видеть, не должны знать…

Молчание затянулось, стало густым, как смола.

Холодный взгляд старухи превратился в ледяной гвоздь, вонзающийся мне в лоб.

— Чую, чем пахнет, — прошипела она, и её длинный нос дрогнул, будто вынюхивая правду из самого воздуха.

— Не пугай её! — первая повитуха заслонила меня своим телом, её руки затрепетали. — Мы это залечим, не бойся…

Но я уже не слышала её.

Весь мир сузился до чёрных глаз старухи, в которых плясали отражения каминных огней — будто там, внутри, горело своё пламя.

Знает.

Откуда?!

— Кто вы такая? — прошептала я сипло.

Старуха медленно подняла руку — её жёлтый ноготь блеснул в свете огня, как коготь.

— Та, что принимала твою мать, — прошептала она. — И её мать тоже.

В камине с грохотом рухнули угли, осыпав нас кровавыми искрами.

— И вижу теперь… — её голос утонул в рёве пламени, — ты пошла по их стопам.

Первая повитуха цокнула и продолжила осмотр, мягко, но требовательно развела мои бёдра. Я вздрогнула, когда её пальцы коснулись самых мягких частей моего тела.

— А то и значит, — прошипела она. — Не ты первая, но ты последней и будешь, коли смелости хватит.

Она придвинулась ближе, её дыхание пахло травяной горечью и чем-то гнилым, будто из глубины могилы.

— Мать не смогла… — её голос упал до шёпота, но каждое слово впивалось, как нож. — А ты сможешь? Силёнок-то хватит?

— Хватит!

Старуха усмехнулась — звук, похожий на скрип старого дерева.

— Гореть не должно, — она вновь ткнула в мою руну, игнорируя свои же слова. — Связь сильная… и грязная.

Её пальцы внезапно сжали моё плечо, когти впиваясь в кожу.

— Мы-то поправим, но дорога твоя к нам всё равно приведёт.

Первая повитуха кивнула, её лицо внезапно стало серьёзным, без намёка на прежнюю доброту.

— Под конец следующей весны, — добавила она, гладя мой живот. — Как раз окрепнешь.

Мысли путались.

Я не могла ухватиться за нить смысла. Кто они?

Две старухи… явно не из Яви — слишком много знали. Но и в Нави я не слышала о таких.

Единственная, кто мог видеть дальше…

— Стрига? — прошептала я едва слышно, но старуха вздрогнула, её глаза вспыхнули.

— Что ещё за глупости?! — вскрикнула она так громко, что служанки у двери взвизгнули.

И вдруг…

Её лицо изменилось.

— Конечно же сын будет! — заверещала она, внезапно став добродушной старушкой. — Здоровый богатырь, радость царскому дому!

Первая повитуха подхватила, улыбаясь во весь рот:

— Хвала богам, именно так и будет, золотце!

Старуха шаркнула к столу, доставая из складок одежды мешочек с травами.

— Отвар специальный пить будешь, — бурчала она, уже как будто ни о чём не подозревая. — Для укрепления сил. И барину давать будешь, чтобы сила и у него была.

Я была в полном замешательстве. Что произошло?

Они… притворялись?

Или что-то заставило их замолчать?

Я посмотрела на дверь.

Стоум стоял там, его лицо было бледным, а в руках он сжимал ведро с водой.

И сердце разом ухнуло вниз от страха, что он всё мог слышать.

Но спустя несколько мгновений он переменился. Опустив ведро на пол, он облегчённо расслабил плечи и улыбнулся.

— Значит, сын?

— Конечно, барин. Худая, но крепкая, — бросила старуха через плечо, отходя от стола с видом опытной торговки. Её голос внезапно стал обыденным, почти грубым — совсем не тем, каким звучал минуту назад. — Любая деревенская бабка тебе бы это сказала. Меня в такую даль тащить — золота зря переводить. Водой сполоснёшь поутру невесту.

Она ковыльнула к Стоуму, выставив ладонь:

— Плати. Да больше, чем брат.

Я вздрогнула, будто меня облили ледяной водой.

Пазлы сложились воедино. Эта ведьма… Та, перед которой стояла на коленях Елена, умоляя сказать — что за плод растёт в её утробе. Ведьма, которая раньше жила в Пустоши.

Не то чтобы я почувствовала облегчение, но большая часть моих сомнений ушла. Первая повитуха помогла мне одеться и вновь спуститься на пол.

Стоум молча достал кошелёк, но его глаза бегали между мной и старухой, пытаясь уловить недосказанное.

Старуха швырнула монеты в мешок у пояса и криво ухмыльнулась:

— Ну что, барин, доволен?

Он не ответил.

Она фыркнула и заковыляла к выходу, даже не обернувшись.

— Идём домой, Ласка. Нам тут уже не рады.

Первая повитуха засуетилась, собирая своё добро, и прытко последовала за старшей. Когда дверь за ними закрылась, служанки поспешили убрать развешанные простыни.

— На этом всё?

Стоум не сводил с меня глаз.

Его взгляд, обычно холодный и расчётливый, сейчас пробивал броню моего равнодушия, заставляя кожу покалывать от непривычного внимания.

Я заметила.

Заметила, как зелень его глаз смягчилась, как в глубине зрачков вспыхнуло что-то давно забытое — то самое, что когда-то заставляло его смеяться без оглядки, а не скалить зубы в вечной готовности к удару.

Это меня встревожило.

Я не хотела этого видеть. Не хотела вспоминать, каким он был до предательства, до Ордена, до той ночи, когда он выбрал сторону ножа, а не мою.

Но ещё больше я не хотела, чтобы он видел мою слабость. Я прикусила губу, чувствуя, как гнев и что-то ещё — что-то опасное, почти жалость — смешиваются в груди.

— Да. Тебе нужно отдохнуть, — тон его голоса смягчился. Что это? Забота?

Он кивнул и вышел, впервые за долгое время оставив меня на ночь одну.

И я смогла выдохнуть.

Глава 6. И ГРЯНУЛ ГРОМ

Дым застилал глаза, обжигал лёгкие. Воздух был густым, как смола, пропитанный сладковатым запахом палёной плоти и медной остротой крови. Я поднялась с колен, шатаясь, чувствуя, как дрожат ноги — ватные, бессильные. Земля подо мной была липкой от крови и чёрных подтёков скверны, вязкой, как болото.

Трупы.

Их было слишком много. Они лежали грудами, утопая в тёмных лужах, их лица уже неразличимы — только открытые рты, остекленевшие глаза, перекошенные в последнем крике.

Знамёна — когда-то гордые, золотые и алые — теперь тлели на штандартах, обугленные клочья, уносимые дымом.

Где-то ещё слышались звуки битвы — далёкие крики, лязг металла, но здесь, в этом аду, уже воцарилась тишина.

Я опустила взгляд на свои руки.

По локоть в крови.

Чёрные разводы скверны — жирные, липкие, будто сама тьма впиталась в кожу.

— Данияр!

Мой голос разорвался в горле, хриплый, отчаянный. Я всматривалась в дым, щурилась, цеплялась за каждый силуэт — но ничего.

Только мрак.

— Данияр!

Тишина.

Сердце сжалось, больно, как будто кто-то сжал его в кулаке.

Я бросилась вперёд, спотыкаясь о тела, цепляясь за холодные руки, пустые глаза.

Не может быть.

Не может быть, чтобы его не было.

Не может быть, чтобы я снова осталась одна.

— Добилась своего?

Голос разрезал тишину, знакомый, как нож в спину.

Я обернулась.

— Вся эта кровь на твоих руках! Это ты во всём виновата!

Густой дым разошелся передо мной, открывая жуткую картину минувшей битвы.

Среди множества тел, я разглядела царский, зеленый плащ Лыса. Один из царевичей был мертв. Чуть дальше него, с отрубленной головой лежала одна из служительниц. А рядом с ней…..Рядом с ней, заваленный телами лежал большой, белый волкодав.

Мое сердце пропустило удар, и безудержный крик вырвался из меня, обжигая горло.

— Все это дело твоих рук. — вторил голос, уже ближе ко мне. — Его смерть тоже.

В одно мгновение тела убитых расплылись, оставляя на поле боя только одно.

Черные одежды стали дубяными от запекшейся крови, которая все еще вытекала из огромной раны в груди Данияра.

Я зажала рот рукой, пытаясь заглушить отчаянный крик боли.

Этого не может быть. Не может быть, чтобы они все сложили свои головы из-за меня.

— Но это так. Ты причина их смертей, Аврора!

Я повернулась на звук этого знакомого голоса и обомлела. Девушка, с мечом в руках смотрела на меня сверху вниз. Ее белоснежные волосы струились по плечами до самого пояса. Черные доспехи, заляпанные кровью и скверной, отдавали холодным светом, словно никакая грязь не могла заглушить их блеск.

Она смотрела на меня пронзительными, серыми глазами и самодовольно усмехалась.

— Вот, что ты сделала. — сказала она ледяным голосом, протягивая ко мне свои руки, испещренные шрамами от глубоких порезов, — Вот к чему ты пришла.

Я попятилась, скользя ногами по пропитанной скверной земле, в немом ужасе от увиденного.

Ужас.

Немой, ледяной.

Я знала её.

Это была я.

— Почему? — выдавила я из себя. — ПОЧЕМУ?!

Я вскочила с кровати, горло саднило от невыплеснутого крика. Воздух свистел в легких, будто я и правда бежала сквозь дым и пепел того кошмарного поля. Пальцы впились в простыни, оставляя морщины-раны на белоснежной ткани.

Этот сон.

Он вернулся. Не как тень, а как ножевой удар — свежий, яростный, намеренно болезненный.

Я схватилась за горло, словно могла вырвать из него остатки того отчаянного вопля — имя, которое кричала во сне.

Данияр.

Рыдания накатили волной, сгибая пополам. Я зарылась лицом в ладони, но слёзы текли сквозь пальцы, оставляя солёные тропинки на коже. Всё внутри дрожало — ярость, страх, бессилие.

Сколько это длилось?

Часы? Минуты?

Не знаю.

Когда силы окончательно вытекли вместе со слезами, я рухнула на подушку, пустая, как выпотрошенная рыба.

За окном небо алело по краю, солнце выползало на горизонт медленно, нехотя, будто и оно не хотело этого дня.

Но день настал.

Уже сегодня.

Я подняла глаза к зеркалу у туалетного столика - и замерла.

Там, в тусклом предрассветном свете, лежала незнакомая женщина с бледным, искаженным страхом лицом. Красные прожилки на белках глаз, синяки под веками, губы, искусанные до крови - все это казалось чужым, не моим.

Волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь спутанными прядями прилипли к влажной от слез шее. Кожа на скулах лоснилась от слезных дорожек, а веки опухли, делая взгляд затуманенным, незрячим.

Я медленно провела пальцами по своему отражению, словно проверяя, действительно ли это я. "Так выглядит предательница?" - пронеслось в голове. "Так выглядит убийца?"

Внезапно отражение дернулось - я даже не заметила, как сжала кулаки, оставив полумесяцы следов от ногтей на собственных ладонях.

Кровь.

Скверна.

Смерть.

Все это будто проступило на моей коже в зеркале, хотя руки были чистыми. Я резко отдернула ладони, но видение не исчезло - тени кошмара цеплялись за мое отражение, напоминая о том, кем я стала.

Данияр. Сердце сжималось каждый раз, когда в памяти всплывал его образ. Как он там?

Смог ли простить?

Или я навсегда потеряла его доверие — то самое, что когда-то грело меня лучше солнца?

Пусть.

Пусть будет навсегда.

Пусть его жизнь будет счастливее, чем моя. Светлее. Чище.

Без меня.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в сумерках прошмыгнула тёмная тень.

Юн.

Он ловко запрыгнул на кровать, его гибкое тело бесшумно устроилось рядом. Мурчание — низкое, успокаивающее — разлилось по комнате, как тёплый мёд.

Кот нежно потёрся мордой о мою руку, его шерсть — шёлковая, пахнущая ночной прохладой. Потом сложил лапки под собой, устраиваясь поудобнее, и уставился на меня своими жёлтыми глазами — яркими, почти светящимися в полумраке.

Озабоченными.

— Тебе нужно стать человеком, — прошептала я, почёсывая его за ухом. — Хотя бы на несколько минут.

Но Юн лишь повёл ушами, отказываясь менять облик.

— Долгое пребывание в коте может обернуться боком, — попробовала я ещё раз, но он даже не пошевелился, продолжая наблюдать.

Иногда мне так хотелось, чтобы между нами была такая же нить, как с Данияром. Чтобы я могла просто спросить. Просто услышать ответ.

Но Юн — он был другим.

Загадкой.

Тенью.

Моей единственной ниточкой к тому, что осталось от прежней жизни… Я вздохнула, прикрыв глаза, погружаясь в тихое мурчание Юна, пока за окном солнце поднималось всё выше — неумолимое, как и этот день.