Опальные погоны

Книги мёртвых и живых

Стылый ноябрьский воздух пах мокрым гранитом, подмерзающей грязью и выхлопами бесконечной пробки на Московском проспекте. За окнами третьего этажа РУВД висела привычная свинцовая хмарь, сквозь которую солнце не могло пробиться уже третью неделю. В кабинете оперов тихо шуршал старенький чайник. Стас Богданов сидел за своим столом, закинув длинные ноги в тяжелых ботинках на нижнюю полку сейфа, и вертел в пальцах незажженную сигарету. Курить он ненавидел, дым терпеть не мог с юности, но старая привычка крутить что-то в руках во время работы мысли помогала сосредоточиться лучше любых новомодных четок. Напротив, склонившись над кипой ориентировок, сидел Максим. Стас невольно поймал себя на том, что разглядывает напарника дольше, чем позволял устав. За прошедшие семь дней Алёнушкин заметно ожил: землистая больничная бледность уступила место нормальному цвету лица, короткий темный ежик волос был аккуратно подровнен, а тугую косыночную повязку с левой руки он вчера демонстративно снял и выбросил в мусорную корзину. Швы на ключице затянулись, ожоги от кипятка на шее превратились в розоватые пятна новой кожи. Максим уже свободно двигал плечом, хотя при резких поворотах корпуса все еще едва заметно прищуривался, пряча боль глубоко в себе. И черт возьми, Стаса это радовало. Безумно, до щемящего тепла где-то под ребрами радовало. Видеть его снова в строю, живого, спокойного, с этой его невозмутимой купчинской уверенностью, было лучшим, что случилось с майором за весь этот паршивый осенний месяц. – Перестань пялиться, командир, – не поднимая головы от протокола, негромко произнес Максим. В его голосе скользнула едва уловимая насмешка. – Дырку во мне прожжешь. – Много чести — пялиться на тебя, – фыркнул Стас, бросив сигарету в пепельницу. Майор спустил ноги на пол и подался вперед, уперев локти в стол. – Рука как? Честно говори. Если на выезде начнешь сопли на кулак наматывать, я тебя в машине наручниками к ручке пристегну. Максим поднял глаза. Чистая, прозрачная синева его взгляда встретилась с голубыми глазами майора. – Не начну. Мышца держит, синовит ушел. Я вчера в зале полтинник от груди пожал одной правой, а левой двадцать килограммов протянул. Для задержания хватит. – Герой, мать твою, – покачал головой Стас, но в уголках его губ дрогнула теплая улыбка. – Ладно. Что у нас там по макулатуре? Максим разложил перед собой три тонкие картонные папки со штампами разных отделов города: Адмиралтейского, Центрального и их родного, Московского. Новое дело свалилось на них сегодня утром, прямо с генеральского стола. Город накрыла серия весьма странных, почти театральных налетов. Кто-то методично потрошил закрытые антикварные лавки, букинистические салоны и частные книжные хранилища. Но если обычные налетчики выносили серебро, монеты эпохи Николая II, ордена или редкие золотые табакерки, то этот неуловимый гость действовал по абсолютно бредовой логике. – В ночь на четверг — лавка «Старый свиток» на Гороховой, – начал перечислять Максим, постукивая шариковой ручкой по бумаге. – Замки вскрыты отмычками, сигнализация заглушена частотным сканером. Сейф с наличкой не тронут. Витрина с золотыми карманными часами «Брегет» цела. Пропали: трактат французского оккультиста Элифаса Леви издания тысяча восемьсот девяносто шестого года и рукописный дневник розенкрейцеров начала девятнадцатого века. – Настоящие чернокнижники в городе объявились, – хмыкнул Стас. В его глазах блеснул неподдельный азарт. Мистику и старинные тайны Богданов любил с детства, перечитав в свое время всю классику от Эдгара По до Лавкрафта. – Дальше что? – В ночь на субботу — частная букинистическая галерея на Загородном, – продолжил Максим, и на его круглом лице проступила та самая сосредоточенность, которая так нравилась Стасу. – Унесли три тома «Каббалы» на латыни с гравюрами семнадцатого века и старинный немецкий травник с заклинаниями против мора. Стоимость по каталогам Сотбис — как чугунный мост через Неву, но продать такое легально на антикварном рынке Петербурга невозможно. Это штучный товар. Музеи и частные коллекционеры сразу маякнут в Интерпол. – А сегодня ночью вскрыли лавку древностей на Московском, прямо у нас под носом, возле парка Победы, – закончил за него Стас, ткнув пальцем в свежую сводку. – И снова: касса на месте, старинные иконы в серебряных окладах не тронуты. Утащили масонский уставник Павла Первого и книгу по ритуальной демонологии. Стас встал из-за стола, подошел к магнитной доске и прикрепил к ней фотографии мест преступлений. – Значит так, лейтенант. Давай включать мозги. Для обычных воров этот хабар — чистый геморрой. Сбыть сложно, риск огромный. Для наркоманов — слишком ювелирная работа по замкам. Здесь работает профи высшей пробы, но по конкретному заказу. – Либо фанатик, – тихо добавил Максим. Стас обернулся, удивленно приподняв бровь: – В каком смысле? – В прямом, – Максим встал, подошел к доске и встал плечом к плечу со Стасом. От Алёнушкина тонко пахло свежим мылом и легким хвойным одеколоном — запахом простым, мужским и необъяснимо уютным. – Я в академии факультативом изучал деструктивные культы и психологию сектантства. Посмотрите на выборку книг. Леви, розенкрейцеры, демонология, ритуалы перехода. Это не случайный набор раритетов для интерьера на даче олигарха. Человек, который это заказывает или ворует сам, искренне верит, что собирает ритуальный круг. Он ищет конкретный текст. Инструкцию. Стас посмотрел на Максима с искренним восторгом: – Ты меня продолжаешь удивлять, Алёнушкин. То купчинский рукопашник, то эксперт по черной магии. Откуда такие познания? – Рок-музыка, командир, – чуть усмехнулся Максим. – В моей группе половина текстов была замешана на средневековой мистике. Пока тексты писал — в Публичке дневал и ночевал. Так что я эту публику нутром чую. – Ладно, чернокнижник, – Стас хлопнул его по здоровому правому плечу. – Батя подписал постановление на отработку круга лиц. Нам скинули картотеку по нашему району: антиквары с судимостями, скупщики краденого и бывшие «книжники». Всего восемь адресов. Поехали, пока этот сектант не принес кого-нибудь в жертву на стрелке Васильевского острова. – Форд на ходу? – уточнил Максим, натягивая плотную темную куртку. – Как часы, – подмигнул Стас. – Дырки от пуль на капоте я вчера зашпаклевал и баллончиком задул. Почти незаметно.

***

Весь день прошел в бесконечной, изматывающей ментовской круговерти. Они колесили по промозглым улицам Московского района, петляя между серыми громадами сталинских домов и хрущевскими кварталами. Стас вел уверенно, агрессивно вклиниваясь в потоки машин, а из колонок «Форда» на всю мощь орал нестареющий «Пикник» — шаманские, гипнотические риффы Эдмунда Шклярского идеально ложились на тему их расследования. Максим не просил сделать потише; напротив, он постукивал пальцами по приборной панели в такт барабанам, иногда тихо подпевая про фиолетово-черный цвет и мракобесие. Первые четыре адреса дали глухой ноль. Один старый скупщик на Варшавской спился до белой горячки и не мог вспомнить собственный день рождения, не то что оккультные гримуары. Владелец букинистического подвальчика на Бассейной клялся всеми святыми, что завязал еще в девяносто восьмом и теперь торгует исключительно советскими собраниями сочинений Дюма и Жюля Верна. Еще двое фигурантов давно переехали в спальные районы на север города. К четырем часам дня сумерки в Петербурге уже окончательно сгустились, сменившись вязкой, сырой темнотой. – Остался один адрес по нашему квадрату, – сказал Максим, сверяясь с планшетом, пока «Форд» стоял на светофоре у площади Братьев Стругацких. – Улица Типанова, дом сорок два. Квартира семнадцать. Некто Грачев Игорь Семенович, сорок восемь лет. В середине нулевых привлекался за кражу редких рукописей из архива Академии наук. Получил три года условно. По оперативным данным, до сих пор крутится вокруг антикварных барыг, выполняет роль оценщика и наводчика. – Знакомая фамилия, – нахмурился Стас, поворачивая во дворы. – Кажется, его фамилия всплывала в старых делах по контрабанде икон. Ладно, потрясем гражданина Грачева. Дом оказался типичной пятиэтажной «брежневкой» из серого силикатного кирпича, зажатой между новостройками и пустырем. Двор был темным, единственный фонарь над помойкой тускло мигал, освещая раскисшую глину и ржавые остовы детских качелей. Стас заглушил двигатель. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего мотора. – Оружие проверь, – негромко бросил Богданов, снимая свой ПМ с пояса и привычным движением передергивая затвор, загоняя патрон в патронник, после чего мягко поставил пистолет на предохранитель. Максим проделал ту же операцию со своим табельным оружием: четко, без суеты, одной правой рукой. – Готов, командир. – Работаем по классике, – Стас посмотрел на него, и в полумраке салона его голубые глаза блеснули жестким светом. – Я захожу первым, опрашиваю. Ты страхуешь в коридоре, прикрываешь спину. Никаких резких движений. Если Грачев чист — берем расписку и едем в отдел ужинать. Я шаверму на Московском знаю, пальчики оближешь. – Договорились, – улыбнулся Максим. – Только без лука. Они вышли из машины. Холодный ветер мгновенно ударил в лицо, заставив поднять воротники. Поднявшись на второй этаж по заплеванной окурками лестнице, оперативники остановились у старой деревянной двери, обитой рваным коричневым дерматином, из-под которого клочьями торчал серый поролон. Звонок был вырван с мясом, из стены сиротливо торчали два оголенных провода. Стас трижды тяжело постучал костяшками пальцев в дерево: – Полиция. Грачев, открой. Разговор есть. За дверью послышался невнятный шорох, затем звук упавшего предмета — словно кто-то второпях задел стопку книг или посуду. Стас насторожился, его тело мгновенно подобралось, принимая боевую стойку. Майор толкнул дверь ладонью — она неожиданно подалась с глухим скрипом. Замок был открыт, защелка не сработала. – Нехорошо, – шепнул Стас через плечо. – Входим. Богданов плавно извлек пистолет, держа его стволом в пол, и шагнул в темную прихожую. Максим бесшумной тенью скользнул следом, прикрывая тыл и перекрывая входную дверь. В квартире стоял тяжелый, затхлый запах: смесь дешевого табака, сухой бумажной пыли, валерьянки и… свежего парафина. В узком коридоре горела тусклая сорокаваттная лампочка, едва разгонявшая мрак. Под ногами скрипели старые газеты. Справа виднелась кухня, где капала вода в раковине, прямо по курсу — единственная жилая комната, заставленная до самого потолка стеллажами со старыми книгами. – Грачев! – громко окликнул Стас, проходя вглубь комнаты. – Полиция Московского района. Выходи, иначе хуже будет. В комнате никого не было. На массивном круглом столе горели три толстые восковые свечи, стоявшие прямо на перевернутых блюдцах. Между ними лежали раскрытые старинные фолианты в тяжелых кожаных переплетах с медными застежками. Те самые книги из «Старого свитка». На желтоватых страницах мерцали черные гравюры с очертаниями средневековых демонов и каббалистические круги. – Твою мать… – выдохнул Стас, опуская ствол. Острый сыщицкий азарт мгновенно заслонил осторожность. – Алёнушкин, смотри! Они здесь! Он их даже спрятать не успел! Максим стоял в дверном проеме комнаты, внимательно сканируя взглядом пространство. Его цепкий, натренированный взгляд скользил по теням. Что-то в этой комнате было не так. Свечи горели ровно, воск едва успел оплавиться — значит, их зажгли буквально пять минут назад. Чашка чая на столе еще испускала тонкую струйку пара. – Стас, стой, – глухо, с нарастающей тревогой произнес Максим. – Он не один ушел. Или… не ушел вообще. – Да брось, окно нараспашку, – Стас подошел к распахнутой балконной двери. Старая балконная дверь с разбитым верхним стеклом выходила на крошечный, хлипкий балкон второго этажа с низкими ржавыми перилами из гнутых металлических прутьев. Внизу чернел темный, заваленный строительным мусором и старыми покрышками палисадник. – Видимо, через балкон сиганул, когда мы стучали, – бросил майор, делая шаг на балконную плиту и перегибаясь через перила, чтобы осмотреть землю. – Следы на снегу… – СТАС, БЕРЕГИСЬ! – дикий, срывающийся крик Максима разорвал тишину квартиры. Все произошло за доли секунды. Массивный трехстворчатый дубовый шкаф, стоявший в темном углу возле балконного проема, с грохотом распахнулся. Из его нутра с яростным, нечеловеческим ревом вывалилась огромная фигура. Это был не тщедушный букинист Грачев — это был двухметровый громила в грязном ватнике и с натянутой на лицо черной шапкой с прорезями для глаз. В руках у амбала блеснула тяжелая полуметровая монтировка. Стас среагировал мгновенно, начав разворачиваться и вскидывая табельный пистолет, но громила даже не стал бить оружием. Используя колоссальную массу своего тела и разгон, амбал с размаху, как таран, врезался плечом прямо в грудь Богданова. Удар был сокрушительным. Стаса буквально вынесло на балкон. Спина майора со страшной силой ударилась о прогнившие, ржавые перила ограждения. Металл не выдержал двойного веса: сварные швы у основания бетонной плиты лопнули с оглушительным скрежетом, прутья вывернуло наружу, и Стас, потеряв опору под ногами, перевалился через край и полетел вниз спиной вперед с высоты второго этажа! – СТА-А-АС! – заорал Максим. В глазах Алёнушкина мир на мгновение потерял цвет, превратившись в черно-белый кошмар. Забыв о боли в плече, о дыхании, обо всем на свете, Максим вскинул пистолет. Громила с монтировкой уже разворачивался к нему, оскалив желтые зубы сквозь прорезь маски, но Алёнушкин не стал стрелять в корпус. Два сухих, оглушительных выстрела разорвали комнату. Первая пуля вошла нападавшему точно в правое колено, дробя чашечку. Вторая вспорола бедро. Великан взвыл, выронил монтировку и кульком рухнул на пол, заливая старые ковры темной кровью. Максим даже не посмотрел на него. Он бросил пистолет в кобуру, в два гигантских прыжка перемахнул комнату, вылетел на полуразрушенный балкон и, не раздумывая ни секунды, рыбкой перемахнул через выломанный край перил вниз, в темноту. Удар о мерзлую землю отозвался вспышкой острой боли в заживающем левом плече, но Максим даже не поморщился. Он перекатился через бок, вскочил на ноги и бросился к телу майора. Стас лежал ничком на куче битого кирпича и ржавых металлических уголков, припорошенных тонким слоем снега. Его светло-русые кудри разметались по грязи, правая рука неестественно подогнулась под корпус, из разбитого виска тонкой струйкой текла кровь. Он был без сознания. – Стас! Стас, слышишь меня?! – Максим упал перед ним на колени прямо в ледяную жижу. Руки младшего лейтенанта мелко дрожали, когда он осторожно коснулся шеи Богданова, нащупывая пульс. Пульс был. Частый, нитевидный, слабый, но живой. Дыхание Стаса вырывалось с хрипом, со свистом — верный признак сломанных ребер и возможного пневмоторакса. Максим поднял голову к темным окнам второго этажа. Там, наверху, оставались ценнейшие улики, раскрытое дело века по оккультным грабежам и раненый подельник, которого можно было расколоть за полчаса. Любой правильный, образцовый опер вызвал бы подкрепление по рации, перекрыл периметр и ждал следственную группу. Но для Максима в эту секунду весь мир, весь гребаный уголовный розыск и все древние книги мира перестали существовать. Перед ним умирал Стас. Человек, который прикрыл его в подвале. Человек, который смотрел на него так, как никто никогда в жизни не смотрел. – Держись, родной… Слышишь? Держись, я с тобой, – шептал Максим, срывая с себя шарф и прижимая его к ране на голове майора. Забыв о запретах врачей, превозмогая адскую, рвущую боль в собственной разорванной ключице, Алёнушкин подвел здоровое плечо под корпус Стаса. Собрав всю свою купчинскую, волчью силу, парень взревел от натуги и оторвал тяжелое, девяностокилограммовое тело майора от земли. Ноги скользили по мерзлой грязи. В левом плече Максима словно провернули раскаленный штык, перед глазами поплыли красные круги, но он не ослабил хватку. Прижимая бесчувственного Стаса к своей груди, бережно удерживая его запрокинутую голову, Максим потащил командира через весь темный двор к припаркованному «Форду». Скорую ждать было нельзя — в пятничных пробках карета ехала бы сорок минут. Счет шел на секунды. Максим распахнул заднюю дверь машины, осторожно уложил Стаса на сиденье, подложив под его голову свою свернутую куртку. Сам прыгнул за руль, повернул ключ зажигания. Двухлитровый мотор взревел, и «Форд», взвизгнув покрышками по мокрому асфальту, вылетел со двора на улицу Типанова, сметая снежную кашу.

***

До Городской больницы 26 на улице Костюшко Максим долетел за семь минут, грубо нарушая все существующие правила дорожного движения, пролетая перекрестки на глухой красный свет с включенной аварийкой и зажатым клаксоном. Он ворвался в приемный покой с окровавленным Стасом на руках, выбив ногой пластиковые двери. – Реанимацию! Живо! – рявкнул Максим с такой страшной, первобытной яростью, что пожилая медсестра за стойкой выронила журнал регистрации, а двое санитаров мгновенно подкатили металлическую каталку. Стаса бережно переложили. Тут же подбежал дежурный травматолог — тот самый коренастый хирург с седой бородой, который неделю назад зашивал самого Максима. – Богданов?! – врач мгновенно узнал майора. Пальцы хирурга забегали по телу Стаса, оценивая повреждения. – Падение с высоты? – Второй этаж, на кирпичи и металл, – хрипел Максим, опираясь ладонью о стену, чувствуя, как его собственное плечо немеет от перегрузки. – Без сознания минут десять. Закрытая черепно-мозговая, перелом ребер справа, подозрение на внутреннее кровотечение! – В операционную, срочно! Интубацию готовьте, две дозы плазмы первой положительной! – скомандовал врач санитарам. Каталка с грохотом покатилась по кафелю коридора к двойным дверям хирургического блока. Доктор на секунду задержался, посмотрев на Максима: – Сам как? Рука цела? – Плевать на меня! Спасите его, доктор… Пожалуйста, – выдохнул Максим, и в его синих глазах блеснули непрошеные, злые слезы. – Сделаем всё, сынок. Жди здесь. Двери операционной захлопнулись. Загорелось красное табло: «Идет операция». Максим остался один в пустом, пахнущем хлоркой и карболкой коридоре. Он тяжело опустился на холодный линолеум прямо у стены, прижал колени к груди и зарылся здоровой рукой в короткие волосы. На его ладонях, на форменных брюках и на сером свитере темнела кровь Стаса. Густая, липкая, чужая кровь, которая жгла кожу сильнее любого кипятка. Алёнушкин достал из кармана служебный мобильник. Пальцы плохо слушались. Он набрал прямой номер начальника отдела. Трубку сняли после второго гудка. – Полковник Богданов, слушаю, – раздался в динамике тяжелый, спокойный бас. – Товарищ полковник… – голос Максима сорвался, он судорожно сглотнул ком в горле. – Младший лейтенант Алёнушкин докладывает. Мы взяли след по оккультным книгам. На адресе была засада. На том конце провода повисла секундная пауза: – Подозреваемый задержан? Максима словно ударили наотмашь. Ни вопроса о сыне, ни тревоги в голосе. – Подозреваемый ранен на месте, книги в квартире на Типанова, – сквозь зубы выдавил Максим. – Но майор Богданов… Стас… Его сбросили с балкона второго этажа. Он в двадцать шестой больнице. Сейчас на операции. Травмы тяжелые, подозрение на внутреннее… Полковник не дал ему договорить. – Я понял, – сухо, ровно, без единой дрожи в голосе произнес Владимир Александрович. – Адрес квартиры на Типанова передай дежурному по РУВД. Я отправляю туда вторую следственную группу для изъятия вещдоков и задержания подельника. – Товарищ полковник… – опешил Максим, поднимаясь на ноги. Внутри него начала закипать слепая, яростная волна протеста. – Вы меня слышите?! Ваш сын на операционном столе! Он без сознания! Вы приедете?! Ответ Богданова-старшего прозвучал как удар обухом топора по живому мясу: – Нет, Алёнушкин. Я не приеду. У меня через сорок минут селектор с министерством по результатам спецоперации. – Что?.. – выдохнул Максим, не веря собственным ушам. – Майор Богданов — взрослый мужик и опытный офицер, – ледяным, казенным тоном продолжал чеканить полковник. – Если его выкинул с балкона какой-то уголовник из шкафа — значит, майор проявил преступную халатность. Не проверил сектор зачистки, потерял бдительность, полез вперед как сопливый пацан, забыв все тактические наставления. Он сам виноват в своем падении. В убойном отделе за ошибки платят здоровьем. Врачам я доверяю, двадцать шестая травма — лучшая в городе. Закончишь там — езжай в отдел писать рапорт по применению табельного оружия. Конец связи. Короткие гудки ударили в ухо Максима, словно автоматная очередь. Алёнушкин медленно опустил руку с телефоном. Его круглое лицо окаменело, побелев до синевы. Челюсти сжались с такой силой, что хрустнули зубы, а в синих глазах заплясало такое бешеное, удушливое пламя ненависти, которого он не испытывал даже к Шапочкину, стрелявшему ему в спину. «Сам виноват… Преступная халатность… Я не приеду…» Слова полковника эхом бились о кафельные стены коридора, выворачивая душу наизнанку. Максим вспомнил своего приемного отца, деспота Сергея Николаевича Антонова. Тот был жестоким, бил его ремнем за двойки, муштровал как пса, выбивал дурь армейскими сапогами — но когда шестнадцатилетний Максим попал в аварию на мопеде и сломал ключицу, Антонов провел трое суток на стуле в коридоре больницы, не сомкнув глаз и срываясь на каждого врача, проходившего мимо. В нем, при всей его искалеченной душе, жило звериное, волчье чувство стаи. А этот… Этот кабинетный истукан, увешанный орденами и грамотами, списал родного сына за одну секунду, потому что тот «не проверил сектор» и помешал селектору с министерством! Максим с размаху ударил здоровым кулаком в стену. Штукатурка брызнула во все стороны, по костяшкам потекла кровь, но физической боли он не почувствовал. Его колотило от бессильной, разрывающей грудь ярости. – Скотина… – прошипел Максим в пустой коридор. – Какая же ты бессердечная скотина, полковник Богданов…

***

Операция длилась бесконечные четыре часа. Максим не ушел. Он отказался от предложения медсестры перевязать его собственное ноющее плечо, отказался от чая. Он сидел на жестком стуле напротив операционной, не двигаясь, уставившись неподвижным взглядом в красную светящуюся надпись над дверью, словно пытаясь силой собственной воли удержать Стаса на этом свете. Красная лампа погасла в девять вечера. Двери распахнулись, и в коридор вышел уставший хирург. Зеленый хирургический костюм врача был мокрым от пота на груди, под глазами залегли темные круги. Он стянул шапочку, тяжело вздохнул и подошел к Максиму. Алёнушкин вскочил на ноги, затаив дыхание: – Доктор?.. Хирург слабо, ободряюще улыбнулся: – Жить будет твой майор, лейтенант. Опять в рубашке родился, чертяка кудрявый. Максим шумно, с дрожью в груди выдохнул, почувствовав, как подгибаются колени. – Что с ним? – Сотрясение тяжелое, но гематомы в мозге нет, трепанация не понадобилась. Два ребра справа сломаны, одно надломило плевру, пришлось ставить дренаж и откачивать кровь. Правое предплечье — трещина лучевой кости, наложили гипс. Ушиб почек приличный, но разрывов внутренних органов нет — кирпичи спружинили на старых покрышках, повезло ему сказочно. Молодой, тренированный организм. Час назад перевели в реанимационную палату, сейчас отходит от наркоза. – К нему можно? – с надеждой спросил Максим. Врач посмотрел на перепачканного в чужой крови, бледного, едва держащегося на ногах парня и понимающе кивнул: – На пять минут. Халат накинь у дежурной. *** В палате интенсивной терапии пахло озоном, лекарствами и тишиной. Мерно, гипнотически попискивал кардиомонитор, выводя на темный экран зеленую ломаную линию пульса. Стас лежал на высокой функциональной кровати, укрытый белой казенной простыней до пояса. Его голова была плотно забинтована, на правом виске белела марлевая наклейка. Правая рука от кисти до локтя была закована в свежий белый гипс. Из-под ребер с правой стороны тянулась тонкая дренажная трубка к пластиковому резервуару на полу. Лицо майора казалось неестественно бледным, светло-русые кудри разметались по подушке, но дыхание через кислородную маску было глубоким и ровным. Максим тихо, почти бесшумно вошел в палату, притворив за собой дверь. Он подошел к кровати, опустился на колени прямо на холодный пол и осторожно, боясь причинить боль, накрыл своей широкой, сбитой ладонью здоровую левую руку Стаса. Пальцы майора были прохладными. Максим уткнулся лбом в край матраса, закрыв глаза. Горло сдавило спазмом. – Живой… – прошептал Максим в полутьму палаты. – Живой, черт кудрявый… Пальцы Стаса под его ладонью слабо, едва заметно шевельнулись. Максим мгновенно поднял голову. Ресницы Богданова дрогнули. Майор медленно, с видимым трудом приоткрыл глаза. Голубые зрачки были мутными от остатков наркоза, но сфокусировались точно на лице Алёнушкина. Стас слабо повел головой, скривившись от боли во всем теле. Свободной левой рукой он неуклюже потянулся к лицу и сдвинул кислородную маску на подбородок. – Алёнушкин… – голос майора прозвучал хрипло, еле слышно, как шелест сухой листвы. – Ты… чего тут расселся?.. – Тебя караулю, командир, – Максим не сдержал слабой, дрожащей улыбки, не выпуская его ладони. – Чтобы ты опять в окно не вышел. Стас тихо, сдавленно хмыкнул и тут же застонал, зажмурившись от боли в сломанных ребрах: – Сука… шкаф этот… как бревно прилетело… Книги… где? – Изъяли, – мягко успокоил его Максим, поглаживая большим пальцем костяшки его руки. – Вторая группа всё забрала. Амбала твоего я спеленал, две пули в ногу загнал, никуда не денется. Грачева тоже на чердаке взяли. Дело раскрыто, Стас. Чистая победа. Отдыхай. Стас медленно обвел затуманенным взглядом белые стены палаты, штатив капельницы, приборы. На его лице промелькнуло смутное, горькое осознание. – Батя… звонил? – тихо, с затаенной надеждой спросил он, заглядывая Максиму в глаза. – Он… приедет? У Максима внутри всё перевернулось. Сердце сжалось от такой острой, невыносимой жалости к этому сильному, дерзкому майору, который сейчас лежал перед ним изломанный, беззащитный и ждал простого отцовского слова. Максим на секунду опустил глаза. Врать он не умел. Но сказать правду — сказать, что родной отец назвал его падение халатностью и предпочел селектор с генералами — значило добить Стаса прямо сейчас. Максим поднял взгляд, и его синие глаза были полны абсолютной, несокрушимой теплоты и нежности: – Звонил, Стас. Сразу же, как тебя привезли. Рвался сюда, еле дежурный по главку удержал — там ЧП какое-то на севере города, министерская проверка нагрянула. Он велел передать, что ты лучший опер...