Опальные погоны

Анастасия Алёнушкина

Опальные погоны

Осколки на Московском

Утро над Московским районом занималось неохотно, словно давилось собственным грязно-серым туманом. Низкое питерское небо висело прямо над монументальными сталинками, готовое в любую секунду разродиться то ли липким дождем, то ли первым мокрым снегом. В кабинете начальника убойного отдела пахло дешевым растворимым кофе, остывшим табачным дымом с улицы и въевшейся в казенные стены многолетней бумажной пылью.Майор Стас Богданов стоял у окна, скрестив руки на широкой груди. Его светло-русые кудри, как обычно, пребывали в живописном беспорядке — расческу Стас признавал лишь по особым праздникам, считая, что аккуратная прическа у опера убойного выглядит подозрительно. В стекле отражались его цепкие, холодные голубые глаза и упрямая линия челюсти. Настроение с самого рассвета не задалось: город лихорадило уже вторую неделю. Словно кто-то сорвал резьбу на криминальном кране — серия дерзких налетов, пара глухих трупов в промзонах, а теперь еще и это.За массивным полированным столом сидел полковник Владимир Александрович Богданов. Сходство отца и сына бросалось в глаза любому, кто видел их рядом, хотя Стас пошел ростом и косой саженью в плечах скорее в деда-моряка. Полковник был грузен, широк в кости, с седыми жесткими висками и тяжелым взглядом человека, который видел в этой жизни слишком много дерьма, чтобы удивляться хоть чему-то.– Не дергайся, Станислав, – глухо произнес отец, не отрывая взгляда от раскрытой папки с личным делом. – Решение принято. Он идет в твою группу. Под твою личную ответственность.– Бать… то есть, товарищ полковник, – Стас резко развернулся на пятках, скрипнув подошвами начищенных ботинок. – У нас завал. Нас трое суток на куски рвут, мы спим на столах в дежурке. Мне нужен опытный волк, который знает район как свою ладонь, а не сопливый переводник из Центрального с волчьим билетом! Ты сам его дело читал?– Читал, – спокойно парировал полковник, захлопнув папку. На обложке значилось: «Алёнушкин М. С.». – В отличие от тебя, я его не просто читал, а изучил от корки до корки. Парень с головой. Стреляет отлично, академию окончил с отличием.– А из Центрального его поперли за что? За выдающиеся успехи в хоровом пении? – съязвил Стас, и на его губах мелькнула дерзкая, злая усмешка. – Неподчинение старшему по званию. Хамство. Срыв спецоперации из-за собственной инициативы. Папа, у меня Шапочкин на грани срыва, Охман зубами скрипит, а ты мне сажаешь на шею бомбу с часовым механизмом! Мне детский сад нянчить некогда. Он же обуза. Полезет под пули или начнет свои права качать — я его сам в Фонтанке утоплю.– Не утопишь, – отрезал Богданов-старший, и в его голосе зазвенела сталь, заставившая майора невольно прикусить язык. – Потому что он сотрудник твоего отдела. И потому что Сергей Николаевич Антонов лично за него поручился. Ты помнишь дядю Сережу?Стас поморщился, словно от зубной боли. Бывшего сослуживца отца он, конечно, помнил. Крепкий, невысокий мужик с вечно уставшими глазами, ушедший на пенсию после тяжелого ранения.– Помню. И что? Это теперь семейный пансионат для трудных подростков?– Это долг, Стас. Старый долг, о котором тебе знать не обязательно, – полковник поднялся из-за стола, оперевшись кулаками о столешницу. – У них с Максимом отношения… сложные. Парень с характером, да. Упертый, ершистый. Но честный. Серега боится, что в Центральном его просто сгноили бы или подставили под статью. А здесь — ты. Ты мой лучший опер. Вот и покажи, чего стоит твой аналитический ум и хваленая хватка. Сделай из него напарника. Свободен.Стас шумно выдохнул сквозь зубы, сжал челюсти так, что вздулись желваки, но спорить дальше было бесполезно. Субординацию в кабинете отца он соблюдал жестко — по крайней мере, внешне. Коротко кивнув, майор крутнулся на каблуках и толкнул тяжелую дубовую дверь.В приемной на диванчике из потрескавшегося дерматина сидел виновник утренней бури.Стас окинул его мгновенным, сканирующим взглядом профессионала. Максим Алёнушкин выглядел совсем не так, как представлял себе Богданов. Невысокий, плотно сбитый, с легкой полнотой в плечах и груди, которая не казалась рыхлой — скорее походила на силу тяжелоатлета, бросившего активные помосты. Темные волосы были острижены под жесткий, торчащий короткий ежик. Лицо круглое, открытое, с мягкими чертами, но взгляд голубых глаз оказался на удивление прямым, спокойным и совершенно не просящим снисхождения. Ни тени робости или испуга перед грозным майором.Максим поднялся, одернув куртку.– Младший лейтенант Алёнушкин. Направлен в ваше распоряжение, товарищ майор.– Слышал уже, – сухо бросил Стас, оглядывая его с легким пренебрежением с высоты своего немалого роста. – Вещи бросай во второй кабинет по коридору направо. Куришь?– Нет. Не переношу, – спокойно ответил Максим.Это было единственным плюсом за все утро, но Стас и бровью не повел.– Хоть что-то путное. Слушай сюда, Алёнушкин. Мне плевать, чьим приемным сыном ты являешься и какие подвиги совершал в Центральном. Здесь у нас убойный отдел Московского района. Тут не кино про доблестных ментов, тут трупы воняют, а бандиты стреляют без предупреждения. Правило одно: сидишь тихо, дышишь через раз, учишь матчасть и делаешь только то, что я скажу. Шаг влево, попытка проявить свою легендарную дерзость — и полетишь отсюда прямиком во вневедомственную охрану сторожить склад покрышек. Усек?Голубые глаза Максима весело блеснули, словно слова майора его ни капли не задели, а скорее позабавили. Он слегка наклонил голову набок.– Усек, товарищ майор. Только на складе покрышек скучно, там мистики никакой. А я детективы люблю. Живые.Стас поперхнулся воздухом от такой наглости. Он ждал виноватого бормотания или насупленного молчания, но никак не этой спокойной, почти ироничной улыбки.– Шутник, значит? – процедил Богданов, сузив глаза. – Посмотрим, как ты запоешь через пару часов. Пошли. Познакомлю с остальной стаей.Кабинет оперов напоминал штаб осажденной крепости. Столы были завалены папками, пустыми картонными стаканчиками из-под кофе и окурками — несмотря на строжайший запрет Стаса курить в помещении, этот запрет периодически нарушался в его отсутствие.У окна, крутя в пальцах раскладной нож, стоял старшина Влад Шапочкин — жилистый, невысокий парень со злым, вечно напряженным лицом дворового бойца. За соседним столом, лениво раскинувшись на стуле, листал журнал Сергей Охман. Бывший армейский приятель Стаса с годами превратился в обрюзгшего, скользкого типа с масляным взглядом и редкими залысинами, от которого за версту несло дешевым парфюмом и застарелым раздражением на весь белый свет.– Знакомьтесь, орлы, – бросил Стас, заходя в кабинет и вешая кожаную куртку на спинку своего кресла. – Наше пополнение. Максим Алёнушкин. Из Центрального.Шапочкин с сухим щелчком захлопнул лезвие ножа, смерил Максима презрительным взглядом снизу вверх и сплюнул прямо в мусорное ведро.– Из Центрального? Это те, которые на Невском карманников ловят в белых перчатках? Ну зашибись подкрепление. У нас тут кровь по колено, а нам мажора прислали. Ты хоть пистолет чистить умеешь, колобок?Максим даже не моргнул. Он спокойно прошел к свободному столу у стены, положил на него потертую кожаную сумку и повернулся к Шапочкину с абсолютно добродушной, обезоруживающей физиономией.– Умею, старшина. И чистить, и попадать. А «колобок» от бабушки ушел, от дедушки ушел, и от тебя, если хамить будешь, уйдет. Только сначала тебе нос поправит. Чисто в целях служебного взаимодействия.В кабинете повисла гулкая, опасная тишина. Охман тихо присвистнул, выпрямляясь на стуле и гаденько ухмыляясь:– Опаньки. Зубастый карапуз. Стас, ты где эту прелесть откопал? В детском мире на полке с заводными танками?– Заткнулись оба, – рявкнул Стас, и его голос, низкий и раскатистый, мгновенно привел подчиненных в чувство. – Шапочкин, нож убрал. Охман, пасть завали и сводки за ночь докладывай. А ты, новенький, рот открывай, только когда я спрошу. Здесь я решаю, кому и что поправлять.Максим пожал плечами и сел за стол, словно инцидент был исчерпан. Стас поморщился: этот парень не выглядел испуганным, он выглядел… терпеливым. И это бесило майора сильнее всего. В нем чувствовалась внутренняя пружина, готовая распрямиться в любой момент.Не успел Охман раскрыть рот, чтобы зачитать сводку, как на столе Стаса взревел городской телефон. Богданов сорвал трубку.– Богданов слушает. Да. Что?! Когда? Твою мать… Принял. Выезжаем.Стас бросил трубку на рычаг и одним слитным, хищным движением схватил куртку. В его глазах мгновенно загорелся тот самый азартный, безжалостный огонь, за который его ценило начальство и ненавидели бандиты.– Подъем, отдел! Пять минут назад — налет на ювелирный салон «Аметист» на Московском проспекте. Сработала тревожная кнопка, но поздно. Есть двухсотые. Взяли кассу и драгоценности. Работала группа, минимум трое, в масках и с автоматическим оружием.– Наконец-то движуха, – осклабился Шапочкин, хлопая себя по кобуре под мышкой.– Алёнушкин, – Стас на секунду задержал взгляд на новичке. – Хвостом за мной. Руки в карманах держишь, к вещдокам не прикасаешься. Понял?– Так точно, командир, – спокойно отозвался Максим, застегивая куртку.Через три минуты черный «Форд Фокус» Стаса, надрывая двигатель и взвывая сиреной на крыше, уже летел по серому Московскому проспекту, разгоняя зазевавшихся автомобилистов в промозглую морось осеннего утра. Следом за ними в казенном «УАЗике» тряслись Охман и Шапочкин.В салоне «Форда» пахло хорошим кожаным салоном и свежестью. Из колонок негромко, но отчетливо хрипел «Пикник» — Стас обожал качественный русский рок, находя в его тягучей мистике странное успокоение перед кровавой работой.Максим сидел на пассажирском сиденье, глядя в боковое окно. Вдруг он тихо, в такт музыке, подпел низким, удивительно поставленным и бархатным баритоном:– «Лишь бы только стерпеть, лишь бы не умереть…»Стас покосился на него, приподняв бровь.– Музыкант, что ли?– Было дело, – не стал отпираться Максим. – Пел в группе. Давно, еще до академии. Тоже рок играли. Тяжелый.– Меньше пой, больше по сторонам смотри, – оборвал его Стас, хотя внутри что-то невольно дрогнуло: хороший голос, черт возьми, и вкус нормальный. Но майор тут же загнал эту мысль подальше. – Сейчас приедем — там месиво будет. Труп увидишь — в обморок не падать.– Не упаду, – ровно отозвался Алёнушкин. – Насмотрелся уже. В Центральном тоже не ромашки нюхают.Ювелирный салон «Аметист» располагался в бельэтаже старого доходного дома. Вокруг уже было натянуто полосатое ограждение, мигали синие проблесковые маячки патрульных машин, толпились зеваки с зонтами, которых лениво отгоняли сержанты ППС.Стас выскочил из машины, показал удостоверение на входе и взлетел по гранитным ступеням. Максим, Шапочкин и Охман следовали за ним.Внутри салона царил разгром, пахнущий пороховой гарью, сгоревшей проводкой и железистым, тошнотворным запахом свежей крови. Стеклянные витрины были разнесены в крошево — осколки хрустели под ногами, как сухой лед. Пол был усыпан бархатными планшетками, с которых смели самые дорогие золотые изделия с бриллиантами и изумрудами. Дешевое серебро грабители брезгливо оставили нетронутым.Посреди зала, неестественно подогнув под себя ноги, лежал пожилой охранник в синей униформе. Его лицо было залито кровью, на груди зияли три рваные пулевые пробоины. Чуть дальше, за прилавком, лежала молодая женщина — судя по бейджику, старший продавец. Она была мертва, пуля вошла точно в висок.– Эксперты уже работают? – крикнул Стас подошедшему криминалисту, пожилому майору с чемоданчиком.– Только начали, Станислав Владимирович, – отозвался тот, поправляя резиновые перчатки. – Работали профи. Зашли, положили охранника сразу, он даже кобуру расстегнуть не успел. Очередь из «Кедра» или «Каштана», гильзы девять на восемнадцать. Девушку убрали как свидетеля, она успела нажать кнопку под прилавком. На все про все у них ушло ровно две минуты тридцать секунд.– Камеры? – коротко бросил Стас.– Серверную в подсобке расстреляли в упор, жесткие диски залили какой-то кислотой, там каша, – вклинился подошедший участковый.– Чисто сработали, суки, – сплюнул Шапочкин, заглядывая за разбитую витрину. – Наводка стопроцентная. Знали, где самое дорогое лежит, и знали график инкассации. Вчера вечером крупная партия пришла. Надо трясти персонал и охрану.– Охман, – скомандовал Стас. – Опрашивай жильцов сверху. Кто что слышал, видел, какие машины отъезжали. Влад — бери записи с уличных камер соседних магазинов и банков. Живо!– Сделаем, майор, – Охман развернулся к выходу, бросив ехидный взгляд на замершего у стены Максима. – А наш юный гений сыска пусть пока гильзы посчитает, может, до десяти осилит.Максим пропустил колкость мимо ушей. Он медленно шел вдоль разбитых витрин, внимательно глядя под ноги. Его взгляд скользил по стеклу, следам на полу, стенам. Он казался абсолютно спокойным, отрешенным от суеты, но внутри этого невысокого парня шла бешеная аналитическая работа.Стас наблюдал за ним с легким раздражением.– Алёнушкин, я же сказал — ничего не трогать. Стой у дверей, не мешай экспертам.– Я не трогаю, товарищ майор, – не оборачиваясь, отозвался Максим. Он присел на корточки возле тела охранника, наклонив голову к полу. – Интересно получается…– Что тебе там интересно? – Стас подошел ближе, хмуря брови. – Охранника срезали от входа. Грабители зашли с улицы, открыли огонь. Классический разбой.– Не сходится, – Максим поднял на Стаса свои ясные голубые глаза, в которых не было и следа былой насмешливости — только холодная, предельная концентрация. – Посмотрите на угол входа пуль в тело охранника. Пули вошли сверху вниз и под углом около сорока градусов. Если бы стреляли от дверей, траектория была бы прямой. Он стоял лицом к служебному входу, а не к главному.– Ты эксперта из себя не строй, – огрызнулся подошедший Шапочкин, который еще не успел уйти. – Охранник мог споткнуться, упасть, повернуться!– Не мог, – твердо возразил Максим, поднимаясь на ноги. Он указал пальцем в резиновой перчатке на темное пятно на полу. – Первые капли крови упали вот здесь. Он стоял на месте, когда в него выстрелили. И стреляли не из девятимиллиметрового пистолета-пулемета. Посмотрите на выходные отверстия на спине. Там калибр больше. Семь шестьдесят два. А гильзы от «Кедра», которые валяются у порога, — это спектакль. Их просто рассыпали из кармана, чтобы пустить следствие по ложному следу.Криминалист, копавшийся у тела, замер, поднял голову, присмотрелся к ранам, затем к полу и удивленно присвистнул:– А ведь парень дело говорит, Стас. Калибр-то действительно не девятый. Ткани разорваны сильнее. Я без вскрытия не хотел утверждать, но… похоже на ТТ или автоматный укорот.Стас почувствовал, как внутри закипает сложный коктейль из профессионального азарта и уязвленного самолюбия. Он сам должен был это заметить, но поторопился, доверившись первоначальной картине. А этот сопляк, которого он записал в балласт, разложил все за две минуты.– Допустим, – процедил Стас, скрестив руки на груди. – И откуда тогда стреляли, гений?Максим повернулся и указал на пожарный выход в глубине зала, который вел во внутренний двор-колодец. Дверь была слегка приоткрыта.– Оттуда. Они не входили через парадный вход. С парадного вошел только один — отвлечь внимание, возможно, постучал, когда магазин еще был закрыт. Девушка открыла, потому что знала его в лицо. А двое других уже ждали у пожарного выхода. Замок там не взломан, его открыли ключом изнутри.– Сказки венского леса! – рявкнул Шапочкин, багровея. – Слышь, ты, умник! Ты тут первый день без году неделя, а уже учишь нас, как работать? Стас, ты его всерьез слушаешь? Да он просто выпендривается, чтобы папочке потом настучать, какие мы тут все дураки!– Заткнись, Влад, – холодно оборвал его Стас. Майор подошел к пожарному выходу. Опустился на колено. На пыльном линолеуме возле порога действительно виднелся смазанный, но отчетливый отпечаток армейского берца сорок третьего размера с характерным глубоким протектором «елочка». Рядом валялась крошечная пластиковая пломба от магнитной системы двери. Ее срезали заранее.Стас поднялся. Его лицо окаменело. Аналитический ум майора мгновенно перестроил картину преступления. Алёнушкин был прав. Чертовски, стопроцентно прав. Это не был спонтанный налет отморозков. Это была спланированная, хладнокровная ликвидация с внутренним соучастником.– Шапочкин, – тихо, но убийственно спокойно произнес Стас. – Подними задницу и дуй во двор. Ищи следы протектора шин у мусорных баков. Если они уходили через пожарный, машина стояла там. И не дай бог ты пропустишь хоть одну зацепку — лично сержантом сделаю.Влад злобно зыркнул на Максима, сжал кулаки, но подчинился:– Есть.Когда Шапочкин выскочил на улицу, Стас повернулся к Максиму. Тот стоял, опустив руки в карманы куртки, и с искренним интересом рассматривал лепнину на потолке старинного здания, будто не он только что перевернул ход расследования с ног на голову.– Ты откуда про калибр и угол сообразил? – спросил Стас прямо. – В академии такому не учат.– Я три года в тире ДОСААФ инструктором подрабатывал, пока учился, – спокойно ответил Максим, переводя взгляд на майора. – Баллистику люблю. Она точная, в отличие от людей. Пуля не врет.– Значит, баллистику любишь, – Стас подошел вплотную. Разница в росте была почти в голову, но Алёнушкин даже подбородка не вскинул — смотрел снизу вверх уверенно и прямо. – А субординацию, видимо, не очень?– А что с субординацией, товарищ майор? – Максим чуть приподнял брови. – Я увидел несостыковку — доложил старшему группы. Или мне нужно было дождаться, пока Шапочкин полгорода пересажает по ложному следу, чтобы ваше самолюбие не поцарапать?– Ты со мной этим тоном не разговаривай, Алёнушкин! – голос Стаса упал до опасного шепота. В голубых глазах майора полыхнула ярость. – Здесь не кружок юных сыщиков. Если ты думаешь, что один раз угадал траекторию и стал королем отдела — ты глубоко ошибаешься. Ты полез вперед эксперта и старшего оперуполномоченного. Ты развел бардак на месте преступления.– Я не угадал, я рассчитал, – с нажимом, спокойно, но с невероятной силой ответил Максим. Его добродушное лицо вдруг стало жестким, словно высеченным из гранита. – И я не позволю списывать убийство двух людей на глухарь только потому, что кому-то лень включить мозги и хочется быстрее закрыть протокол. Если вам нужен мальчик на побегушках, который будет поддакивать каждой вашей ошибке — отправьте меня обратно в Центральный прямо сейчас. Пишите рапорт. А если вам нужны те, кто нажал на спуск — не мешайте мне работать.Они стояли посреди разгромленного ювелирного зала, среди битого стекла, запаха пороха и смерти, глядя глаза в глаза. Два абсолютно разных человека: взрывной, харизматичный, привыкший единолично доминировать Стас и внешне мягкий, но несокрушимо упрямый, коренастый Максим. Ни один из них не отвел взгляда. Напряжение между ними можно было резать ножом.Из глубины коридора послышался голос вернувшегося Охмана:– Стас! Там свидетели во дворе говорят, минут двадцать назад от пожарки отъехала черная «Газель» без номеров! В сторону Варшавской ушла!Стас медленно выдохнул, не разрывая зрительного контакта с Максимом. Внутри майора клокотала злость — наглый новичок посмел бросить ему вызов прямо на первом деле. Но вместе с этой злостью родилось и другое чувство, глубокое и профессиональное — азарт. Он понял, что отец был прав: этот парень не был обузой. Он был тяжелым, упрямым, крайне опасным инструментом. И чтобы работать с ним, придется поломать немало копий.– Значит так, умник, – тихо, с недоброй ухмылкой произнес Стас. – «Газель», говоришь? В машину. Покажешь, как ты умеешь стрелять не только языком. И не дай бог ты соврал насчет ДОСААФ.– Не соврал, – Максим впервые за все время улыбнулся — открыто, дерзко и почти весело. – Только давайте музыку включим. Под хороший рок думается лучше.Стас фыркнул, круто развернулся и зашагал к выходу, бросив через плечо:– «Алиса» устроит?– Сойдет, – догнав его тяжелым, но быстрым шагом, бросил Максим. – Только погромче сделайте. Кажется, нас ждет долгий день.Они выбежали под моросящий питерский дождь. Впереди была погоня, перехват, кровь и грязь большого города, но первый раунд этой необъявленной войны за лидерство закончился ничьей. И Стас Богданов впервые за долгое время почувствовал, что этот день скучным точно не будет.

Огонь по своим

Двухлитровый двигатель «Форда» взревел, срывая колеса в кратковременный юз на влажной брусчатке перед выездом на Московский проспект. Стас крутанул руль, впечатывая машину в поток. Дворники с монотонным скрипом сгребали липкую питерскую морось, но видимость оставалась паршивой — город словно намеренно прятал налетчиков в своих серых лабиринтах. Из динамиков надрывался Кинчев: раскатистый бас и тяжелые гитарные риффы «Алисы» заполняли салон, смешиваясь с треском милицейской рации на приборной панели. Стас вел агрессивно, по-хулигански, протискиваясь в миллиметровые зазоры между маршрутками и тяжелыми фурами. Адреналин, привычный и колючий, уже жег кровь, вытесняя утреннюю усталость. – Сверни звук, – бросил майор, не отрывая взгляда от дороги. Максим, не суетясь, протянул руку и чуть убавил громкость магнитолы, оставив плотный гитарный гул фоном. Он сидел собранно, опершись ладонями о колени, и внимательно вглядывался в мелькающие за окном перекрестки. Ни тени страха, ни судорожных попыток вцепиться в дверную ручку — только ровное, глубокое дыхание. – «Первый», я «Третий», – захрипела рация мерзким голосом Охмана сквозь помехи. – Мы на Кузнецовской отстаем! Светофор длинный поймали, мать его! Вы где? Стас сорвал тангенту с крючка: – Меньше жрать надо на дежурстве, Охман, тогда и «УАЗик» быстрее поедет! Уходите параллельным курсом по Бассейной, отсекайте выезд на Витебский. «Газель» не пойдет на кольцевую, там камеры на каждом столбе. Они в промзону сунутся, к товарным путям. Конец связи. Богданов бросил тангенту и мельком глянул на пассажира. – Ты дорогу на промзону в Купчино знаешь? – С закрытыми глазами, – отозвался Алёнушкин, чуть усмехнувшись уголком рта. – Я там вырос. Между гаражами и железнодорожной насыпью на Витебском каждый закоулок излазил. Если они свернут за воздухоплавательный парк, там тупик перед забором депо. Оттуда только пешком через пути. – Вот и проверим твое купчинское краеведение, – процедил Стас, уходя в крутой вираж на улицу Типанова. Стрелка спидометра перевалила за сотню. Черная «Газель» с глухими задними дверями и замазанными грязью номерами вынырнула из пелены дождя неожиданно — всего через два квартала, на длинном пустом отрезке перед железнодорожным переездом. Фургон мотало из стороны в сторону: водитель гнал на пределе возможностей старой машины, явно нервничая. – Засекли, суки! – выдохнул Стас, прибавляя газ. «Фокус» рванул вперед, сокращая дистанцию. – Держись, Алёнушкин! Задняя дверь «Газели» внезапно распахнулась на полметра. В образовавшейся щели блеснул вороненый металл ствола. – В пол! – рявкнул Стас, резко дергая руль вправо. Очередь вспорола воздух. Глухие, хлесткие удары пуль пришлись по капоту «Форда», одна из них с визгом рикошетила от стойки лобового стекла, оставив глубокую белесую борозду на триплексе. Осколки брызнули в стороны. Стас инстинктивно вжал голову в плечи, но педаль газа не отпустил. Максим даже не пригнулся — лишь подался вперед, оценивая сектор обстрела, и его лицо в этот момент утратило всякую мягкость. Оно стало хищным, сосредоточенным. – Автомат калибра семь шестьдесят два, как я и говорил, – совершенно спокойно, будто на стрельбище, констатировал младший лейтенант. – Магазин у него почти пустой, строчит короткими, экономит. – Заткнись и не каркай! – огрызнулся Стас. Впереди показался резкий поворот к полузаброшенным складам и товарной станции. Водитель «Газели» не справился с управлением на мокром асфальте: тяжелый фургон занесло, развернуло поперек дороги и со страшным скрежетом впечатало боком в бетонные блоки старого забора. Поднялось облако пара из пробитого радиатора. «Форд» затормозил в десяти метрах, взвизгнув покрышками. – На выход! Оружие к бою! – скомандовал Стас, распахивая дверь и выхватывая табельный ПМ. Но налетчики не собирались сдаваться. Из разбитой кабины и задней двери вывалились трое мужчин в темных куртках и черных вязаных балаклавах. Один из них, прихрамывая, сжимал в руках объемистую спортивную сумку, набитую ювелиркой. Второй вскинул автомат, но затвор щелкнул впустую — патроны кончились. Выругавшись, бандит швырнул бесполезное оружие в грязь, и все трое бросились врассыпную в лабиринт ржавых железнодорожных цистерн, штабелей железобетонных шпал и полуразрушенных кирпичных построек. В этот момент со стороны перекрестка с ревом подлетел патрульный «УАЗ». Из него кубарем выскочили Шапочкин и Охман. Шапочкин был бел как полотно от бешенства, в руке плясал снятый с предохранителя пистолет. – Уходят, твари! – заорал Влад, срываясь на фальцет. – Шапочкин, Охман — за крайним левым! – на бегу приказал Стас, оценивая диспозицию. – Я беру того, что с сумкой! Алёнушкин, за мной, не отставать! Но события начали развиваться с неумолимой скоростью боевика. Тот налетчик, что нес сумку, петлял как заяц, уходя в узкий проход между высоким двухметровым забором из профнастила и глухой стеной трансформаторной будки. Стас рванул наперерез через рельсы, надеясь перехватить его с противоположной стороны промзоны. Шапочкин, ослепленный жаждой выслужиться и злобой, плюнул на приказ майора и кинулся следом за носителем сумки — там была добыча, там была слава. Охман, тяжело дыша и путаясь в полах длинной форменной куртки, с матом потащился следом за напарником. Максим оценил обстановку за долю секунды. Он видел, что Стас не успевает перекрыть выход: на путях стоял маневровый состав, преграждая путь. А Шапочкин с его прямолинейной яростью бежал слишком предсказуемо и медленно. – Стоять, сука! Стрелять буду! – орал Шапочкин, спотыкаясь о щебень и размахивая оружием. Бандит впереди перемахнул через низкую кучу битого кирпича и свернул за угол гаражей. Перед преследователями выросла глухая преграда — старая кирпичная стена метра под три высотой, увенчанная ржавой колючей проволокой. Преступник успел юркнуть в узкую брешь внизу, где когда-то шла теплотрасса, но пролезть туда взрослый мужик мог только ползком и в одиночку. Шапочкин подбежал к стене, выругался, пнул кирпичи ногой. – Ушел, падла! Застрял я тут! Охман, подсади! – Да пошел ты, Шапка, я те что, домкрат?! – хрипел подбежавший старшина, держась за бок. И тут мимо них бесшумной, сбитой тенью пронесся Максим. На первый взгляд, при его плотном телосложении и некоторой внешней тяжести, трудно было ожидать грации. Но Алёнушкин двигался так, будто законы гравитации на него не действовали. Не сбавляя хода, он на полной скорости оттолкнулся ногой от ржавого мусорного контейнера, взмыл в воздух, второй ногой врезался в скол кирпичной кладки на высоте полутора метров, использовав его как ступеньку, и мощным рывком широких плеч выбросил тело вверх. Руки в плотных перчатках намертво вцепились в верхний край стены, аккуратно обогнув виток колючки. Секунда — и Максим, сгруппировавшись, перевалил через забор и мягко, спружинив на полусогнутых ногах, приземлился по ту сторону, в сырую траву и битое стекло. – Ах ты щенок… – прошипел Шапочкин, задохнувшись от унижения. Новичок, этот круглый купчинский выскочка, над которым они только что потешались в отделе, обошел его играючи. Сделал как пацана на глазах у Охмана. С той стороны стены раздались звуки яростной борьбы. Налетчик не ожидал, что погоня свалится на него буквально с неба. Максим настиг его в два прыжка, когда тот пытался протиснуться в калитку заброшенного автосервиса. Младший лейтенант врезался в бандита всей массой своего сбитого, тренированного тела, сбив его с ног прямо в раскисшую глину. Спортивная сумка отлетела в сторону, из расстегнувшейся молнии брызнули золотые цепочки и бархатные футляры. Преступник оказался жилистым и отчаянным. Перекатившись на спину, он полоснул Максима по лицу тяжелым армейским ботинком, но Алёнушкин уклонился, перехватив ногу на изломе. Бандит зарычал, выхватывая из-под куртки тяжелую заточку — длинный трехгранный напильник с обмотанной изолентой рукоятью. – Сдохни, мусор! – прохрипел он сквозь прорезь маски, целясь Максиму прямо в горло. Максим жестко блокировал удар предплечьем, перехватил запястье нападающего, закручивая его внутрь на болевой, и нанес короткий, сокрушительный удар основанием ладони снизу вверх, точно в нос налетчика. Раздался сухой хруст. Бандит взвыл, выпустил заточку, и Максим, мгновенно оседлав его сверху, прижал тяжелым коленом к земле, заламывая вторую руку за спину: – Лежать, тварь! Полиция! Руки за голову! В этот момент из бреши под стеной, весь перепачканный в саже и глине, наконец вылез Шапочкин. За ним тяжело пыхтел застрявший задницей Охман. Влад поднялся на ноги. Его глаза горели безумным, мутным огнем. Он увидел картину: новенький сидит верхом на главном трофее всего Московского района, сумка с драгоценностями лежит у его ног, бандит обезврежен в одиночку. Завтра весь главк будет говорить об Алёнушкине. Полковник Богданов выпишет пацану премию, Стас сделает его своей правой рукой, а он, Шапочкин, останется посмешищем, тупым старшиной, который застрял под забором. Зависть и уязвленная гордыня, копившиеся годами, сорвали предохранитель в больной голове Влада. – Оружие брось! – заорал Шапочкин, вскидывая пистолет. – Влад, ты чего, он уже пустой! – крикнул Максим, оборачиваясь через плечо и удерживая стонущего грабителя. Палец Шапочкина на спусковом крючке дрогнул. Не было никакого холодного расчета — была лишь слепая, яростная вспышка желания уничтожить, стереть эту снисходительную уверенность с круглого лица новичка. – Я сказал — не дергайся! Грохнул выстрел. Звук девятимиллиметрового выстрела в замкнутом пространстве между стеной и гаражами прозвучал оглушительно, как удар молота по наковальне. Пуля калибра 9х18 вошла Максиму точно в левое плечо сзади, пробив плотную ткань куртки, разорвав дельтовидную мышцу и выйдя навылет через ключицу. Максима словно ударили сзади раскаленным ломом. Тело обожгло невыносимой болью, воздух вышибло из легких. Он глухо вскрикнул, но хватки не ослабил — лишь покачнулся, опустив голову, и зубы его сжались с такой силой, что хрустнула эмаль. Сквозь пальцы прижатой к груди руки мгновенно хлынула темная, горячая кровь, закапав серую куртку лежащего под ним налетчика. Из дыры в заборе наконец вывалился Охман. Увидев дымящийся ствол в руке Шапочкина и кровь, он замер, побледнев до синевы: – Влад… ты… ты че сотворил, дебил конченый?! Ты ж его завалил! Шапочкин сам испугался содеянного. Рука с пистолетом задрожала, он опустил оружие, ошалело глядя на Максима. – Он… он сам… Бандит дернулся, я на опережение сработал… – забормотал Влад, судорожно озираясь. – Охман, молчи. Слышишь? Скажем, налетчик выстрелил. У него второй ствол был. Слышишь, Охман?! Охман судорожно сглотнул, вжимая голову в плечи. А Максим медленно поднял голову. Лицо его было белым как мел, губы дрожали от болевого шока, но голубые глаза смотрели прямо на Шапочкина. В этом взгляде не было страха. В нем была такая убийственная, бездонная глубина презрения, что старшина невольно отступил на шаг назад. Тяжелые шаги за углом заставили всех вздрогнуть. – Стоять всем! Из-за гаражей, перепрыгивая через кучу мусора, вылетел Стас. Его светло-русые кудри промокли и прилипли ко лбу, в глазах пылал дикий азарт погони. Он держал свой ПМ двумя руками, мгновенно сканируя пространство. Картина, открывшаяся майору, заставила его застыть на месте: На земле ничком лежал обездвиженный налетчик с разбитым лицом. Сверху на нем, тяжело навалившись всем корпусом и удерживая бандита единственной рабочей рукой, сидел Максим Алёнушкин. Вся левая сторона его куртки набухла от крови, которая струилась по рукаву и капала на землю. Рядом, оцепенев, стояли бледный как поганка Шапочкин и трясущийся Охман. – Твою мать… – выдохнул Стас, убирая ствол в кобуру и в два прыжка оказываясь рядом с Максимом. – Алёнушкин! Богданов упал на колени прямо в грязь, подхватывая оседающего Максима под здоровую руку. Он быстро оценил ранение: входное отверстие сзади, выходное спереди, хлещет сильно, но артерия, кажется, не задета — цвет крови темный, венозный. – Охман, аптечку из «УАЗика» пулей! Жгут, бинты, живо! Скорую вызывай по рации, код один! – рявкнул Стас с такой силой, что Охман подпрыгнул и рванул обратно к бреши в заборе, чуть не снеся кирпичи плечами. Стас сорвал с себя шарф, с силой прижал его к ране Максима, тампонируя кровотечение. Алёнушкин зашипел сквозь зубы, его тело мелко затрясло от озноба, но сознание он не терял. – Держись, парень, держись… – голос Стаса впервые за день звучал без тени сарказма или высокомерия. В нем звенела настоящая, командирская тревога. Майор повернул голову к Шапочкину, который стоял столбом, пряча пистолет в кобуру. – Шапочкин, наручники на этого урода! Сумку проверь! Какого хера здесь произошло?! Кто стрелял?! Шапочкин открыл рот, но звука не издал — язык присох к гортани. Стас перевел тяжелый, буравящий взгляд на Максима: – Алёнушкин. Кто тебя зацепил? Где второй ствол? Максим тяжело сглотнул ком в горле. Его взгляд скользнул по бескровному, трясущемуся лицу Шапочкина. Старшина смотрел на новичка с животным ужасом, понимая, что одно слово Алёнушкина — и его карьера, погоны и свобода полетят в выгребную яму прямо сейчас. Это был бы трибунал. Статья за покушение на убийство сослуживца при исполнении. Максим помолчал две бесконечные секунды. В его памяти всплыло жесткое, покрытое шрамами лицо приемного отца — Сергея Николаевича Антонова. Тот всегда вбивал в него ремнем и кулаками одно волчье правило: «Свои разборки наружу не выносят. Если тебя ударили в спину — стисни зубы, выживи, а счет предъяви сам. Жаловаться — удел слабаков». Максим медленно перевел взгляд на Богданова и криво, бледно усмехнулся: – Налетчик… товарищ майор. – Что? – нахмурился Стас, сильнее прижимая шарф к его плечу. – У него… «Оса» была в кармане куртки или мелкий ствол… – глухо, с перерывами на вдох, соврал Максим. – Когда я его сбил… он из-под себя пальнул вслепую. А потом выронил. В траву куда-то отлетела… Ищите в траве. Шапочкин судорожно и шумно выдохнул, едва не осев на землю от нахлынувшего облегчения. Стас замер. Его острый, аналитический ум моментально зацепился за несостыковку. Если налетчик лежал лицом вниз, а Максим сидел на нем сверху — как пуля могла войти в плечо сзади под нисходящим углом? Но сейчас было не до баллистических экспертиз. Человек у него на руках истекал кровью, пульс под пальцами становился все более частым и нитевидным. – Молчи, не трать силы, – отрезал Стас. – Охман! Где эта гребаная аптечка?! *** Коридор травматологического отделения Городской больницы 26 на улице Костюшко пах хлоркой, застарелой болью и дешевым табаком, который тянуло со служебной лестницы. Люминесцентные лампы под высоким потолком гудели противно и тоскливо, мигая мертвенно-белым светом. Стас Богданов сидел на жестком пластиковом стуле, вытянув длинные ноги. Его куртка была брошена рядом — рукава форменной рубашки он закатал до локтей, но на предплечьях и манжетах все равно темнели засохшие бурые пятна чужой крови. Майор не находил себе места. Он то поднимался, меряя шагами узкий коридор, то снова садился, с силой растирая ладонями лицо. В углу, на продавленном диванчике, жались Шапочкин и Охман. Шапочкин безостановочно грыз ногти, его глаза бегали по сторонам, а нога нервно отбивала дробь по линолеуму. Охман тупо пялился в пол, тяжело сопя. Остальных двоих грабителей взяли бойцы СОБРа через полчаса после перестрелки на путях — те забились в пустой вагон-рефрижератор. Золото из «Аметиста» вернули до последнего грамма. Начальник главка уже успел позвонить полковнику Богданову и выразить устную благодарность отделу за блестящее раскрытие по горячим следам. Но Стаса это не радовало. Внутри майора скребло тяжелое, липкое подозрение. Картина произошедшего у забора не складывалась. Сколько бы он ни прокручивал ее в голове, факты упрямо восставали против версии Максима. Двойные двери операционного блока с глухим стуком распахнулись. Из них вышел хирург — немолодой, коренастый мужчина с усталым, морщинистым лицом и проседью в густой бороде. Он стянул с головы зеленую одноразовую шапочку, стряхнул резиновые перчатки в урну и тяжело вздохнул, разминая затекшую шею. Стас мгновенно вскочил на ноги. Шапочкин в углу тоже дернулся, подавшись вперед всем телом. – Доктор? – Стас подошел вплотную. – Как он? – Жить будет ваш герой, майор, – негромко ответил врач, глядя на Богданова умными, все повидавшими глазами. – Родился в бронежилете, можно сказать. Пуля прошла навылет, аккуратно раздвинув мышечные волокна, кость не задета, подключичная артерия цела буквально чудом — миллиметра два правее, и вы бы его до приемного покоя не довезли. Крови потерял порядочно, но организм молодой, крепкий. Зашили, дренаж поставили. Сейчас под капельницей в палате интенсивной терапии, спит. Стас с облегчением выдохнул, почувствовав, как каменная плита сползает с груди. – Спасибо, доктор. Поговорить с ним можно? – Завтра утром. Пусть наркоз отойдет. Шапочкин в углу шумно встал, одернул куртку и натянуто, с фальшивой бодростью произнес: – Ну вот и отлично! Слава богу, обошлось. Стас, раз такое дело, мы с Охманом в отдел поедем? Надо рапорта строчить, протоколы допросов оформлять, полковник ждет… – Езжайте, – не оборачиваясь, бросил Стас. – Я позже буду. Шапочкин буквально вылетел в сторону выхода, подталкивая в спину неповоротливого Охмана. Их торопливые шаги быстро стихли на лестнице. Хирург проводил оперативников долгим, тяжелым взглядом, затем повернулся к Стасу. – Богданов, верно? Мне дежурный сказал, ты старший группы. – Да, майор Богданов. А что такое? Врач помолчал, огляделся по сторонам — коридор был абсолютно пуст — и подошел к Стасу вплотную. Его голос опустился до едва различимого шепота: – Пойдем в ординаторскую, майор. Есть разговор не для протокола. Сердце Стаса пропустило глухой удар. Он молча кивнул и последовал за хирургом. В небольшой ординаторской пахло крепким чаем и спиртом. Доктор плотно прикрыл дверь, подошел к рабочему столу, выдвинул ящик и достал маленький прозрачный пластиковый пакетик для анализов. Внутри лежало что-то темное и тяжелое. Врач бросил пакетик на стол перед Стасом. Майор наклонился. В пакете лежала деформированная пуля со следами нагара. – Ты же опер, Богданов, – тихо сказал хирург, скрестив руки на груди. – В оружии разбираешься получше моего. Твой парень в бреду, когда его только привезли, шептал что-то про «Осу» и грабителя. В сопроводиловке из скорой тоже написано — ранение из оружия неизвестной системы, предположительно травматического или переделанного. Стас взял пакетик в руки. Металл холодил пальцы даже сквозь полиэтилен. – Это не «Оса», – севшим голосом произнес майор. – И не кустарная переделка. – Это пуля патрона девять на восемнадцать миллиметров, – жестко отчеканил доктор. – Оболочечная, со свинцовым сердечником. Стандартный боеприпас для пистолета Макарова. Ее фрагмент мы извлекли из мягких тканей у выхода раневого канала — пуля срикошетила от лопатки и слегка застряла на выходе. Стас молчал. В комнате повисла удушливая тишина. – Но это еще не все, майор, – продолжил хирург, глядя Стасу прямо в глаза. – Траектория. Пуля вошла сверху вниз, сзади, под углом около тридцати пяти градусов. Стреляли с расстояния максимум три-четыре метра — на куртке вокруг входного отверстия пороховой ожог и микрочастицы несгоревшего пороха. Человек, который нажал на спуск, стоял прямо за спиной твоего парня, в полный рост. А парень в этот момент был прижат к земле или сидел на ком-то. Доктор сделал паузу, давая смыслу слов осесть в сознании Богданова. – Если бы в него стрелял бандит из-под себя, как вы там наплели в первичном акте, траектория была бы снизу вверх, в упор, и совершенно другой калибр. Майор… в твоего новичка стрелял не грабитель. В него всадили пулю из табельного оружия. Кто-то из своих. Кто стоял у него за спиной. Воздух в ординаторской словно превратился в свинец. Стас стоял неподвижно, сжимая пакетик с пулей так, что побелели костяшки пальцев. Перед внутренним взором Богданова с кинематографической четкостью вспыхнула картина у забора. Бледный, трясущийся Шапочкин с пистолетом в кобуре. Охман, прячущий глаза. Кровь на земле. И спокойные, ледяные голубые глаза Максима Алёнушкина, который, захлебываясь собственной кровью, осознанно и хладнокровно соврал своему командиру: *«Налетчик… товарищ майор. Из-под себя пальнул».* Он не бандита покрывал. Он прикрыл Шапочкина. Или… он не хотел, чтобы в это вмешивался кто-то еще? – Я официально эту пулю в журнал пока не вносил, – негромко произнес врач, тронув Стаса за плечо. – Сказал сестре, что навылет прошла без остатка фрагментов. Написал: ранение слепое, пуля утеряна на месте происшествия. Знаю твоего отца, Владимир Александрович человек чести. И тебя знаю. Разберитесь сами в своем гадюшнике, майор. Но если это дело замнут, а парня потом тихо спишут — я сам пойду в прокуратуру. Ты меня понял? – Понял, – глухо отозвался Стас. Его лицо стало белым, челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. – Спасибо, доктор. Я ваш должник. – Не мой. Его должник, – врач указал пальцем в сторону коридора, где лежали послеоперационные больные. – Он тебе жизнь облегчил, рапорт не написал. Только вот почему — сам у него спроси. Стас спрятал пакетик с пулей во внутренний карман куртки — прямо к сердцу. Свинец жег грудь через ткань рубашки, словно раскаленный уголь. Майор вышел из ординаторской и тяжелыми шагами направился по тихому больничному коридору к палате интенсивной терапии. Толкнув белую дверь, он вошел внутрь. В палате тихо пищали приборы слежения. За окном сгустились ранние питерские сумерки, холодный дождь хлестал по стеклу, размывая огни далекого Московского проспекта. Максим лежал на узкой функциональной кровати, укрытый одеялом до пояса. Левое плечо и грудь были плотно забинтованы толстым слоем стерильных повязок. Из вены на правой руке тянулась прозрачная трубка капельницы к штативу. Лицо Алёнушкина казалось осунувшимся, темный короткий ежик волос растрепался на подушке, под глазами залегли глубокие тени. Услышав скрип двери, Максим медленно открыл глаза. Увидев Стаса, он не шелохнулся — лишь чуть заметно приподнял уголки бледных, потрескавшихся губ. – Товарищ майор… Вы чего не в отделе? Рапорт за меня… писать некому. Стас подошел к кровати вплотную, выдвинул металлический табурет и тяжело сел, уперев локти в колени. Несколько секунд он молча смотрел на своего младшего лейтенанта. В палате слышался только мерный писк кардиомонитора да шум дождя за окном. Затем Стас медленно опустил руку в карман куртки, достал прозрачный пакетик с деформированной девятимиллиметровой пулей и положил его на прикроватную тумбочку — прямо перед глазами Максима. Взгляд Алёнушкина скользнул по свинцу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь веки чуть дрогнули, а голубые глаза стали совсем темными, цвета штормовой Балтики. – Девять на восемнадцать, – негромко, страшно спокойно произнес Стас. – Выстрел сверху вниз, в спину. С расстояния трех метров. Пороховой ожог на твоей куртке. Максим молчал, глядя в потолок. – Почему ты соврал мне, Алёнушкин? – в голосе Стаса зазвенела с трудом сдерживаемая, яростная боль. – Почему ты прикрыл эту гниду Шапочкина? Ты понимаешь, что он в тебя стрелял?! Намеренно или по своей трусости собачьей — не имеет значения! Он нажал на спуск, целясь в тебя! Почему ты не сказал правду?! Максим медленно повернул голову на подушке, встречая бешеный, требующий ответа взгляд майора. На его бледном лице не было ни злости, ни обиды. Была лишь странная, не по годам взрослая усталость. – А что бы изменилось, товарищ майор? – тихо, но удивительно твердо спросил Максим. – Вы бы его прямо там застрелили? Или в наручниках в главк повезли? И что дальше? Скандал на весь город. Убойный отдел полковника Богданова: опера стреляют друг в друга из-за золота. Вашего отца снимут через два часа. На вас поставят крест. Отдел расформируют к чертовой матери. Этого вы хотели? Стас замер, словно получив удар под дых. Он ожидал чего угодно: страха, личной мести, дурацкой воровской гордости, перенятой у приемного отца-деспота. Но он никак не ожидал, что этот двадцатисемилетний пацан, которого он с утра посчитал сопливой обузой, в момент, когда в него всадили пулю, думал о чести отдела и о его отце. – Ты… – Стас запнулся, чувствуя, как перехватило горло. – Ты из-за бати промолчал? – И из-за него тоже, – Максим едва заметно поморщился от вспышки боли в плече. – Сергей Николаевич… мой отчим… он всегда говорил: полковник Богданов — последний честный мужик в этом городе. И если я подставлю его отдел, он мне вторую руку лично оторвет. А Шапочкин… В глазах Алёнушкина вдруг блеснул тот самый опасный, волчий огонек, за который его вышвырнули из Центрального района. – Шапочкин свой счет еще оплатит. Но не через прокурорские бумажки. Мы с ним сами разберемся. По-мужски. Когда плечо заживет. Стас медленно поднялся с табурета.