Опальные погоны

Вне очереди

Глухой стук казенных дверей эхом разнесся по гулкому коридору третьего этажа. В воздухе еще стоял едкий запах пролитого кипятка, смешанный с железистым духом свежей крови и резким ментоловым ароматом противоожоговой мази.В кабинете оперов стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Максима. Стас только успел зафиксировать тугую марлевую повязку на его левом плече и осторожно накинуть на бледные, вздрагивающие от озноба плечи младшего лейтенанта свою сухую форменную куртку, как в коридоре послышалась тяжелая поступь.Дверь распахнулась с таким грохотом, что жалобно звякнули стекла в старых оконных рамах.На пороге стоял Сергей Охман. Его круглое, лоснящееся лицо побагровело, редкие волосы на залысинах прилипли ко лбу, а маленькие заплывшие глазки горели неприкрытой, трусливой злобой. За его спиной, прижимая к разбитому лицу окровавленное полотенце и невнятно подвывая от боли в раздробленной челюсти, маячил Шапочкин.– Богданов! – задыхаясь, провизжал Охман, тыча толстым пальцем в сторону Стаса. – Ты… ты совсем берега попутал?! Ты кого калечишь, майор?! Полковник уже в курсе! Я лично доложил! Тебе конец, Стас! С тебя погоны сегодня же сорвут, зверюга!Стас даже не вздрогнул. Он медленно поднялся с колена, на котором сидел перед диваном, расправил широкие плечи и повернулся к дверям. Светло-русые кудри разметались по лбу, голубые глаза майора были абсолютно прозрачными, ледяными и пустыми, как зимняя гладь Невы. На костяшках его правой руки темнели свежие ссадины, с которых медленно капала сукровица.– Пошел вон, Охман, – негромко, почти шепотом произнес Стас. Но в этом шепоте было столько концентрированной, смертоносной силы, что старшина невольно отшатнулся назад, едва не сбив с ног стонущего за его спиной Шапочкина. – И урода своего забери. Пока я не вспомнил, что второй рукой еще не бил.– Ты мне не угрожай! – выкрикнул Охман из коридора, пятясь к лестнице. – Полковник тебя вызывает! Бегом в кабинет начальника! Живо!Стас на секунду прикрыл глаза, шумно выдохнул сквозь зубы и повернулся к Максиму.Алёнушкин сидел на диване, не шевелясь. Лицо его было серым от пережитой боли, на шее багровели волдыри от кипятка, но синие глаза смотрели на Богданова с глубокой, тревожной ясностью.– Стас… – негромко позвал Максим, с трудом шевеля пересохшими губами. – Не ходи на рожон. Скажи, что это была драка… Скажи, что Шапочкин первый полез.– Не учи ученого, лейтенант, – криво усмехнулся Стас, но в его голосе не было привычной насмешки — лишь глухая, свинцовая усталость. Он подошел, на секунду задержал ладонь на здоровом плече Максима, чуть сжав пальцы. – Сиди здесь. Врача из дежурки я уже вызвал, он сейчас поднимется, обезбол вколоть повторно. Никуда не дергайся.– Стас, он же тебя сожрет, – упрямо повторил Максим, пытаясь приподняться.– Пусть попробует, – Богданов мягко, но непреклонно толкнул его обратно на подушки дивана. – Я не из пугливых.Майор круто развернулся и вышел в коридор, хлопнув дверью.***В кабинете полковника Богданова можно было вешать топор. Воздух был раскален до предела, пахло валидолом и застарелым табачным перегаром. Владимир Александрович не сидел за столом — он мерил шагами пространство от сейфа до окна, заложив тяжелые кулаки за спину. Китель начальника отдела был расстегнут, галстук сбит набок, а седые виски взмокли от бешеного давления.Едва Стас переступил порог и закрыл за собой дверь, полковник резко затормозил. Его массивное, обветренное лицо потемнело от ярости.– Ты что натворил, скотина?! – рявкнул Богданов-старший с такой силой, что задрожали хрустальные подвески на старой люстре. – Ты кого избил?! Прямо на этаже, средь бела дня, при свидетелях! У Шапочкина открытый перелом челюсти со смещением! Сотрясение мозга! Он в травму уехал на «скорой», а Охман уже рапорт в прокуратуру строчит!Стас встал по стойке смирно у дверей. Взгляд майора был устремлен прямо перед собой, лицо окаменело, превратившись в бесстрастную маску.– Старшина Шапочкин совершил грубое дисциплинарное нарушение, повлекшее причинение вреда здоровью сотрудника при исполнении, – ровным, казенным тоном отчеканил Стас. – Я пресек правонарушение.– Ты пресек?! – полковник подскочил к сыну, нависая над ним всей своей тяжелой фигурой. Их глаза оказались на одном уровне — одинаково синие, упрямые, яростные. – Ты ему морду в кашу превратил, майор! Ты старший группы! Ты офицер, черт бы тебя побрал, а ведешь себя как дворовый уголовник из Лиговских трущоб! Мне начглавка через пятнадцать минут звонить будет по квартирным кражам, а у меня в отделе опера друг другу зубы вышибают!Владимир Александрович тяжело, с присвистом задышал, сжимая и разжимая пудовые кулаки.– За что?! За какой хрен ты на него бросился?! Охман говорит, Шапочкин просто споткнулся с кофе! Случайность, несчастный случай!– Случайность? – Стас не выдержал. Ледяная броня дала трещину, в голосе майора зазвенело бешеное, клокочущее презрение. – Этот подонок поставил Алёнушкину подножку! Он намеренно плеснул в него кипятком! У парня шов разошелся, ожог второй степени на шее! Шапочкин — трусливая, завистливая гнида, и если бы я его не остановил, я бы его там на куски разорвал!– А ты кто такой, чтобы судить?! – перекрывая его слова, прогремел полковник. – Ты суд?! Ты трибунал?! Есть служебная проверка, есть рапорта, есть УСБ! Ты обязан был изолировать конфликт и доложить мне! А ты устроил показательную казнь! На глазах у всего управления!Полковник подошел к столу, опперся на него ладонями и заглянул сыну в лицо тяжелым, налитым свинцом взглядом:– Ты думаешь, если ты мой сын, тебе всё с рук сойдет? Думаешь, я тебя прикрывать буду перед главком?! Хрен тебе, Станислав! Я тридцать лет погоны ношу не для того, чтобы на старости лет меня собственный щенок в грязь втоптал!Стас стоял молча, не опуская подбородка. В груди жгло от несправедливости, но он не собирался раскрывать отцу главную тайну. Он не мог сказать: *«Батя, эта мразь стреляла Максиму в спину на товарных путях, а Максим соврал тебе, чтобы спасти твою шкуру и твою честь»*. Это значило бы перечеркнуть ту страшную жертву, которую Алёнушкин принес ради его семьи.– Молчишь? – горько усмехнулся полковник. – Правильно молчишь. Потому что крыть нечем. Превышение должностных полномочий с применением насилия. Чистая двести восемьдесят шестая статья. До десяти лет, между прочим.Владимир Александрович выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу кителя и медленно, с расстановкой произнес:– Я не отдам тебя под следствие только по одной причине: отдел не должен стать посмешищем для города в разгар криминальной волны. Но спускать тебе это собачье бешенство я не намерен. С этого момента ты отстранен от оперативной работы до особого распоряжения. Дело по серийным кражам я передаю во вторую группу.Стас дернулся, словно от пощечины:– Батя… Алёнушкин уже нашел след газовщика! Мы почти вышли на группу!– Заткнись! – отрезал Богданов-старший. – Ты больше не опер, майор Богданов. Ты разнорабочий. В качестве дисциплинарного взыскания за рукоприкладство и дискредитацию звания офицера назначаю тебе двадцать нарядов вне очереди.Стас замер, не веря собственным ушам.Двадцать нарядов вне очереди для старшего оперуполномоченного, майора полиции — это было не просто наказание. Это было публичное, показательное унижение. Это значило сутками драить казенные коридоры, чистить загаженные до костей подвалы, разгружать уголь и песок во дворе РУВД, мыть автозаки и стоять на самых черных, собачьих постах, пока остальные работают по делам.– Вопросы есть, майор? – жестко спросил отец, глядя сыну прямо в глаза.Стас сжал челюсти так, что скрипнули зубы. В голубых глазах полыхнул дикий, неукротимый бунт, но майор усилием воли загнал его вглубь. Он вытянулся в струнку.– Никаких вопросов, товарищ полковник.– Приступать к исполнению немедленно, – приказал Богданов-старший, отворачиваясь к окну. – Начнешь с подвальных помещений и оружейного склада. Там после ремонта сорок тонн битого кирпича и пыли. И чтобы к утру архив и стрелковый тир блестели. Свободен.Стас четко развернулся через левое плечо, скрипнул подошвами ботинок и вышел из кабинета, не проронив больше ни звука.***Ночь над Московским районом опустилась черная, сырая и ледяная. Дождь перешел в мокрый, тяжелый снег, который лип к стеклам и мгновенно превращался на асфальте в серую жижу. Все сотрудники РУВД уже давно разошлись по домам, в коридорах погасили основной свет, оставив лишь тусклые дежурные лампы, отбрасывавшие длинные, зловещие тени на облупленные стены.В подвале старого здания РУВД было холодно, пахло сыростью, машинным маслом, оружейным нагаром и вековой цементной пылью.Стас сбросил форменный китель, оставшись в одной черной обтягивающей футболке, промокшей от пота на груди и спине. Его светло-русые кудри совсем взмокли и прилипли ко лбу, на скуле темнела полоса строительной сажи, а ладони, сбитые в кровь о челюсть Шапочкина, саднили при каждом движении.Майор швырнул тяжелую совковую лопату в гору битого бетона и кирпичной крошки, оставшейся после перепланировки тира. Глухой металлический звон ударил по ушам. В углу уже стояло около тридцати набитых строительных мешков, каждый весом под сорок килограммов, которые нужно было на собственном горбу вытащить по узкой крутой лестнице во внутренний двор к мусорному контейнеру.Мышцы спины и плеч горели огнем, дыхание вырывалось из груди белесыми клубами пара. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.Стаса душила ярость. Не на отца — отца он где-то в глубине души понимал, полковник держал систему так, как умел. Майор бесился от собственного бессилия. Город задыхался от дерзких грабежей, наглый газовщик с чемоданчиком наверняка уже намечал следующую элитную сталинку, а он, лучший сыскарь района, перекидывает битый кирпич в промозглом подвале, словно штрафник на каторге.Богданов наклонился, ухватил мешок за завязанную горловину, рванул его вверх, забрасывая на широкое плечо, и сделал шаг к лестнице. Ноги гудели от усталости.– Тяжеловато для одного майора, не находите?Тихий, спокойный голос раздался из полумрака дверного проема.Стас резко замер, едва не выронив мешок. Он повернул голову.На нижней ступеньке лестницы стоял Максим Алёнушкин.Он был без куртки, в старом выцветшем темно-сером свитере с закатанным до локтя правым рукавом. Левая рука была аккуратно зафиксирована плотной косыночной повязкой через шею, прижимая предплечье к ребрам. Лицо Максима в тусклом свете одинокой подвальной лампочки казалось белым как мел, под глазами залегли глубокие тени, но синие глаза смотрели прямо, насмешливо и удивительно тепло. В здоровой правой руке он держал широкую швабру с грубым ворсом и оцинкованное ведро, доверху наполненное водой с хлоркой.– Ты… – Стас от неожиданности выронил мешок на бетонный пол. Тот глухо ухнул, подняв облако пыли. – Ты что здесь делаешь?!– Наряд вне очереди выполняю, товарищ майор, – невозмутимо отозвался Максим, спускаясь с последней ступеньки. Металлическое ведро глухо звякнуло о пол.– Ты с дуба рухнул, Алёнушкин?! – взревел Стас, шагнув к нему. Голубые глаза майора полыхнули искренним ужасом и бешенством. – У тебя огнестрел в плече! У тебя ожог второй степени! Тебя врач в больницу отправлял на повторную госпитализацию! Какого хрена ты здесь забыл в два часа ночи?!– Не орите, командир, – спокойно оборвал его Максим, даже не поморщившись от командного баса майора. – Тут эхо такое, что дежурный на первом этаже проснется. В больницу я не поехал, отказную написал. Мне там тошно. А сюда пришел, потому что терпеть не могу, когда на нормальных людей чужое дерьмо вешают.– Пошел вон, – процедил Стас, нависая над ним. – Это приказ, лейтенант. Проваливай домой, в свое Купчино, ложись в кровать и не беси меня.– Не пойду, – Максим уперся взглядом в лицо Стаса. В этом коренастом, невысоком парне было столько несокрушимой, спокойной упертости, что сломать ее не смог бы и танковый батальон. – Вы из-за меня под раздачу попали. Шапочкину челюсть сломали из-за меня. И двадцать нарядов вам полковник впаял из-за меня. Я в сторонке стоять не привык, пока за меня другие горбатятся. Так что засуньте свои приказы в кобуру, майор. Официально я на больничном, значит, вашей субординации сейчас не подчиняюсь.Стас задохнулся от возмущения. Его властная, привыкшая к безоговорочному подчинению натура взбунтовалась, но слова застряли в горле.Майор смотрел на Максима — бледного, раненого, едва держащегося на ногах от действия обезболивающих и усталости, но пришедшего в этот сырой, ледяной подвал с ведром и шваброй просто потому, что его внутренний кодекс чести не позволял ему поступить иначе.Максим поставил ведро, здоровой рукой перехватил швабру и принялся методично, аккуратно сгребать строительный мусор и пыль в ровные кучи у стены, освобождая проход к оружейным сейфам. Двигался он экономно, бережно прижимая больную сторону к корпусу, но каждый взмах черенка отзывался напряжением в мышцах шеи — Стас видел, как сжимаются челюсти Алёнушкина, как вздувается венка на его виске.И в этот момент у Стаса Богданова что-то с глухим, ноющим звуком оборвалось глубоко в груди.Это было странное, совершенно незнакомое чувство. Не просто благодарность. Не просто уважение к надежному боевому товарищу, готовому прикрыть спину.В груди майора разлилось горячее, острое, щемящее тепло, от которого перехватило дыхание и сжалось горло. Сердце забилось тяжело и гулко, отдаваясь в висках. Стас смотрел на короткий темный ежик волос Максима, на его широкие, сбитые плечи, на линию упрямой шеи, перечеркнутую белой марлей повязки, и чувствовал, как внутри него рушатся последние преграды.Этот парень, которого он еще сорок восемь часов назад считал сопливой обузой и навязанным блатным балластом, пророс в него намертво. Он вошел в его жизнь без стука, без просьб о снисхождении — с пулей в плече, со спокойной улыбкой и с той абсолютной, чистой верностью, о которой Стас раньше только в старых книгах читал.Стас медленно подошел к нему со спины.Майор осторожно, стараясь не напугать, протянул руку и перехватил деревянный черенок швабры чуть выше пальцев Максима. Его широкая, ссаженная ладонь на мгновение накрыла здоровую руку Алёнушкина. Кожа Максима была прохладной, но от нее исходило живое, пульсирующее тепло.Максим замер, подняв голову. Их глаза встретились в полумраке подвала.– Отдай, – негромко, хрипло сказал Стас. В его голосе не было и следа прежней командирской жесткости. Осталась только глухая, обнаженная нежность, которую майор уже не в силах был скрыть. – Швы разойдутся, дурак ты купчинский. Тебя же опять зашивать придется.– Не разойдутся, – тихо ответил Максим, но швабру не отпустил. Он смотрел на Стаса снизу вверх, и в глубине его синих глаз майор увидел то же самое: понимание. Чистое, без единого лишнего слова. Максим всё видел. Всё чувствовал.– Я сказал — отдай, – Стас мягко потянул инструмент на себя, отставляя его к стене. Затем майор, повинуясь какому-то неодолимому, слепому порыву, сделал полшага вперед, сократив расстояние между ними почти до нуля.Стас поднял руку и невероятно бережно, кончиками огрубевших пальцев, коснулся здоровой щеки Максима, стирая грязный след цементной пыли. Пальцы майора задержались на теплой коже чуть дольше, чем позволяли любые правила приличия, скользнули вниз по линии челюсти и замерли на здоровом плече.Максим не отстранился. Он лишь шумно, прерывисто вдохнул, его синие глаза потемнели, став почти черными в тусклом свете.– Зачем ты пришел, Макс? – тихо спросил Стас. Голос майора дрогнул на этом коротком имени, прозвучавшем как признание. – Зачем тебе всё это?Максим слабо, чуть виновато улыбнулся уголком губ.– А вы бы бросили? – спросил он в ответ. – Если бы меня вот так… в подвал сослали? За то, что я за вас заступился?Стас горько усмехнулся, покачав головой. Его светло-русые кудри упали на лоб:– Не бросил бы. Сгрыз бы любого, кто посмел бы.– Ну вот и не задавайте глупых вопросов, товарищ майор, – Максим осторожно, свободной рукой поправил ворот черной футболки Стаса, на секунду прижав ладонь к его груди — прямо туда, где бешено колотилось сердце. – Давайте работать. Вдвоем быстрее закончим. Мне еще надо успеть показать вам, что я по базам нарыл до того, как этот придурок с кипятком приперся.Стас удивленно вскинул брови:– Ты что-то нашел по газовщику?– Нашел, – в глазах Алёнушкина блеснул азартный сыщицкий огонек. – Но сначала — кирпичи. А то ваш батя утром придет с проверкой и расстреляет нас прямо у этой кучи.Стас не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся — впервые за эти проклятые, тяжелые сутки. Напряжение, сжимавшее виски железными клещами, вдруг отпустило, растворилось в сыром подвальном воздухе.– Ладно, черт с тобой, напарник, – Богданов хлопнул его по здоровой руке. – Мешки таскаю я. Ты только веником пыль сметай и держи мешки открытыми, пока я лопатой кидаю. И если я увижу, что ты хоть раз левой рукой дернул — свяжу и брошу в оружейный сейф до утра. Усек?– Так точно, командир, – весело козырнул Максим здоровой рукой. – Усек.***Следующие три часа пролетели в тяжелой, монотонной, но удивительно слаженной работе.Они почти не разговаривали — в этом не было нужды. Стас мерно, мощными взмахами лопаты поддевал тяжелый бетонный лом и ссыпал его в мешки, которые Максим ловко придерживал одной рукой и коленом. Когда набирался очередной мешок, Стас завязывал его шпагатом, забрасывал на плечо и уносил наверх, во двор. Максим в это время широкими, размеренными движениями мыл пол, оттирая въевшуюся сажу и машинное масло оцинкованным ведром с хлоркой.В перерывах, когда мышцы майора начинали неметь от адской нагрузки, они садились прямо на деревянный ящик из-под патронов возле старой чугунной батареи. Батарея еле теплилась, но в углу было сухо.Стас достал из кармана куртки две шоколадки с орехами, припасенные еще со вчерашнего дня, и сломал одну пополам, протягивая Максиму:– Держи. Глюкоза для мозгов.Максим с благодарностью взял кусок, отправил в рот и блаженно прикрыл глаза:– Божественно. Лучше любого ресторанного десерта.– Ты в еде не привередливый, я погляжу, – усмехнулся Стас, жадно глотая холодную минералку из пластиковой бутылки. – В Купчино все такие неприхотливые?– В Купчино разные есть, – Максим улыбнулся, глядя на темные своды подвала. – Но меня Сергей Николаевич быстро отучил нос воротить. У него в доме дисциплина была почище, чем в казарме ВДВ. Гречка с тушенкой три раза в день, подъем в шесть утра, кросс по парку Интернационалистов в любую погоду. Если двойку в школе принес — двадцать отжиманий на кулаках на асфальте.Стас нахмурился, в его взгляде мелькнула тень сочувствия:– Батя говорил, Антонов мужик жесткий. Но чтоб настолько…– Он не жесткий, Стас. Он сломанный, – тихо, без тени злости произнес Максим. – Когда его напарника убили в девяносто шестом, а самого под пулеметную очередь бросили, в нем что-то перегорело. Он меня из детдома взял не ради отцовских чувств. Ему нужен был солдат. Тот, кого можно вымуштровать, сделать идеальным ментом, продолжением себя. Он пытался выбить из меня всё лишнее: музыку, стихи, мягкость…– Не выбил? – Стас заглянул ему в глаза.– Не выбил, – Максим открыто, спокойно встретил его взгляд. – Я рок свой в подвалах пел назло ему. На гитаре по ночам играл, пока он на сутках был. Детективы читал под одеялом с фонариком. Он бесился, орал, что я хлюпик и балласт. А когда я академию с отличием окончил и сам в убойный пошел — он даже на выпускной не пришел. Сказал: «Посмотрим, через сколько месяцев ты скурвишься или сбежишь».Стас почувствовал, как внутри поднимается глухая, защитная злость на этого далекого, деспотичного старика, который посмел ломать такого парня.– Дурак твой отчим, – отрезал Богданов. – Слепой старый дурак.Максим тихо усмехнулся:– Может быть. Но благодаря ему я научился держать удар. И пули не бояться.– Пули он не боится… – передразнил его Стас, но в голосе майора прозвучала такая щемящая теплота, что Максим невольно опустил глаза. – Ладно, философ купчинский. Рассказывай, что ты там по нашему газовщику раскопал. А то я от любопытства лопну.Максим оживился, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и развернул его на коленях:– Пока вы за картотеками ходили, я связался со своим старым приятелем из экспертно-криминалистического центра Центрального района. Попросил его прогнать по базе судимых всех «медвежатников», кто работал по сложным замкам и имел приводы за последние пять лет. Выкатили шестьдесят человек. Но когда я добавил фильтр: увлекается тяжелым роком, имеет татуировки с символикой групп или посещал фестивали — круг сузился до одного человека.Стас подался вперед, заглядывая в листок:– И кто он?– Сорокин Аркадий Павлович, сорок два года. Погремушка — «Артист». В девяностые и нулевые от звонка до звонка отмотал две ходки за квалифицированные квартирные кражи. Виртуозный взломщик, замки чувствует пальцами без всяких отмычек, на слух. Бывший клавишник какой-то питерской андеграундной рок-банды восьмидесятых, отсюда и кличка. Освободился полтора года назад по УДО.– И где он сейчас? – хищно прищурился Стас. Охотничий инстинкт майора вспыхнул с новой силой.– Официально работает сантехником в частной управляющей компании, которая обслуживает элитные дома на Московском и Ленинском проспектах, – Максим торжествующе посмотрел на Богданова. – Понимаете схему? Он имеет доступ к техническим помещениям, чердакам и подвалам! Ему даже врать про газовую службу жильцам не надо — спецовка сантехника или электрика открывает любые двери! А наводки ему дает кто-то из диспетчеров, кто знает графики отпусков богатых жильцов.Стас хлопнул себя ладонью по колену:– Твою мать, Максим! Это же стопроцентное попадание!Майор вскочил на ноги, позабыв об усталости и боли в сбитых руках. Его светло-русые кудри взметнулись, в голубых глазах заплясал тот самый дикий, неудержимый огонь, за который его боялись бандиты всего города.– Мы возьмем его, Макс! Возьмем прямо на следующей точке! Он не успеет даже чемоданчик свой закрыть!– Кто «мы», майор? – с лукавой усмешкой напомнил Максим, поднимаясь следом. – Вы вообще-то отстранены. У вас двадцать нарядов вне очереди и сорок мешков кирпича во дворе.Стас замер, оглядев идеально чистый, выметенный и вымытый подвал. Кирпичи были убраны, пол блестел влажным бетоном, сейфы с оружием сияли в свете ламп.Богданов медленно повернулся к Максиму. На лице майора расплылась та самая, фирменная богдановская усмешка — дерзкая, бесшабашная и чертовски притягательная.– Наряды я до пяти утра закончу, – шагнув вплотную к Алёнушкину, произнес Стас. – А в восемь утра я лично положу эту распечатку на стол отцу. И плевать мне на его отстранение. Мы с тобой начали это дело — мы его и закроем. Вместе.Максим посмотрел на него, и в его синих глазах отразилась та же самая, безумная и верная решимость.– Вместе, командир.Они стояли посреди гулкого, пахнущего хлоркой подвала, два абсолютно разных человека, сведенных вместе чужой пулей, предательством и этим бесконечным серым городом.Стас не выдержал. Он протянул руку, обхватил Максима за затылок, зарывшись пальцами в его жесткий, темный короткий ежик волос, и мягко, но с огромной силой притянул к себе, упершись своим лбом в его лоб.Это не было уставным жестом. Это было чем-то неизмеримо большим.Максим затаил дыхание, чувствуя горячее дыхание Стаса на своих губах, запах его кожи, пропахшей дождем, металлом и порохом. Он не шелохнулся, лишь прикрыл глаза, доверчиво и полно отдаваясь этой странной, внезапно вспыхнувшей близости.– Спасибо тебе, Макс, – хрипло выдохнул Стас прямо ему в губы. – За всё спасибо.– Бросьте, майор, – едва слышно, с легкой дрожью в голосе отозвался Максим. – Служба такая.Стас медленно отпустил его, с трудом заставляя себя сделать шаг назад. В воздухе между ними словно натянулась невидимая, звенящая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.– Пошли наверх, – Богданов подхватил пустое ведро и швабру. – Чайник на плите в оперчасти согреем. У меня там заначка есть — пряники тульские. Ты пряники любишь?– Обожаю, – улыбнулся Максим, шагая вслед за ним по крутым ступеням подвальной лестницы. – Особенно с чаем.***Рассвет над Московским районом занимался медленно, неохотно пробиваясь сквозь серую пелену низких туч.Ровно в семь сорок пять утра тяжелые шаги полковника Богданова разорвали тишину коридора третьего этажа. Владимир Александрович шел с тяжелым сердцем. Всю ночь он не сомкнул глаз, ворочаясь на служебном диване, коря себя за излишнюю жестокость к сыну, но понимая, что иначе поступить не мог: дисциплина в отделе висела на волоске.Полковник толкнул дверь в кабинет оперов, ожидая увидеть пустую комнату или спящего на столе дежурного.Но картина, открывшаяся ему, заставила старого полковника застыть на пороге.В кабинете царил идеальный порядок. На столе майора аккуратной стопкой лежали журналы учета дежурств по подвалу и оружейной комнате — все двадцать пунктов наряда были закрыты четким, размашистым почерком Стаса с отметками о сдаче дежурному по РУВД.А на диване, привалившись плечом к плечу, спали двое.Максим Алёнушкин спал, откинув голову на спинку дивана, его здоровая рука лежала на коленях, а дыхание было глубоким и ровным. Рядом, вытянув длинные ноги и уронив светло-русую кудрявую голову на здоровое плечо Максима, спал Стас.