Опальные погоны

Взломщики чужих душ

Тяжелый скрип дверных петель прозвучал в утренней тишине кабинета громче оружейного затвора. Полковник Богданов замер на пороге. Сквозь пыльные жалюзи пробивался скупой, грязно-пепельный свет петербургского рассвета, ложась косыми полосами на заваленные бумагами столы, пустые чашки с засохшей кофейной каймой и на старый диван из потертого дерматина у стены. Владимир Александрович не шевелился целую минуту. Его тяжелое, изборожденное глубокими морщинами лицо оставалось непроницаемым, но под густыми седыми бровями застыл цепкий, сканирующий взгляд человека, отдавшего службе три десятка лет. Они спали глубоким, выматывающим сном людей, которые отдали физическим силам всё до последней капли. Максим Алёнушкин застыл, откинувшись на спинку дивана, вытянув ноги в тяжелых армейских ботинках. Его бледное лицо с коротким, взъерошенным темным ежиком волос казалось почти мальчишеским, если бы не жесткая складка у рта и белая косыночная повязка, туго фиксирующая поврежденное плечо. А рядом, вплотную, привалившись к его здоровому боку, спал Стас. Светло-русые кудри майора безнадежно спутались, разметавшись по темно-серому свитеру Максима. Широкая ладонь Стаса, покрытая ссадинами от вчерашней расправы над Шапочкиным, безвольно лежала на спинке дивана прямо за головой младшего лейтенанта, словно закрывая его от любой опасности даже во сне. На углу майорского стола лежала идеальная стопка документов: журналы учета дежурств по подвалу и оружейной, подписанные без единой помарки. Двадцать нарядов были закрыты за одну ночь. А поверх них лежал сложенный вчетверо лист с ориентировкой на Аркадия Сорокина по кличке Артист. Полковник медленно перевел взгляд с бумаг на спящих оперативников. В его груди шевельнулось что-то тяжелое, глухое — смесь отцовской боли, застарелой усталости и смутного, тревожного понимания, которому он пока боялся дать имя. Владимир Александрович сделал шаг вперед. Казенная подошва его форменного ботинка с сухим, отчетливым стуком опустилась на паркет. Реакция последовала мгновенно. Стас вскинулся первым: тело майора среагировало быстрее сонного разума. Он дернулся, рука рефлекторно метнулась к пустой поясной кобуре, синие глаза распахнулись — мутные, налитые кровью от недосыпа, но уже хищно фокусирующиеся на силуэте у двери. Он резко выпрямился, едва не задев подбородком висок Максима. – Батя?.. Алёнушкин открыл глаза на секунду позже. Никакой паники, никаких лишних движений. Он просто плавно подобрался, опперся здоровым локтем о валик дивана и сел прямо, тихо скрипнув зубами от резкого укола в раненом плече. Синие глаза младшего лейтенанта мгновенно стали ясными, словно он вовсе не спал на пыльном диване последние два часа. – Товарищ полковник, – сиплым спросонья, но абсолютно четким голосом произнес Максим. Владимир Александрович стоял посреди комнаты, заложив руки за спину. Ни один мускул на его массивном лице не дрогнул. Он словно не заметил, как секунду назад голова его сына покоилась на плече подчиненного, не заметил примятого дерматина и той странной, пугающей синхронности, с которой они оба вынырнули из небытия. – Докладывай, майор, – глухо, без тени эмоций приказал полковник, кивнув на лежащую на столе ориентировку. Стас тряхнул головой, прогоняя остатки сна, быстро провел ладонью по лицу и поднялся на ноги. Его высокий рост и широкие плечи заполнили пространство между столом и окном. – Наряды по тиру и оружейному складу закрыты, дежурный по части расписался, – быстро заговорил Стас, чеканя слова. – По серии квартирных краж вышли на конкретного исполнителя. Сорокин Аркадий Павлович, сорок два года, кличка Артист. Бывший виртуозный взломщик, судим. Работает сантехником в управляющей компании «Северный Квартал», обслуживающей элитные дома на Московском. В квартиры заходит под видом аварийщика или слесаря. Данные нашел Алёнушкин через свои каналы в экспертном центре. Полковник подошел к столу, взял в руки исписанный лист, пробежал глазами строчки с судимостями и адресами. Затем медленно поднял взгляд на Максима: – Сам раскопал? – Сопоставил ориентировки и камеры, товарищ полковник, – ровно отозвался Максим, не вставая с дивана по молчаливому жесту старшего офицера. – У него на рабочем кейсе наклейка рок-фестиваля. Меломанов среди профессиональных «медвежатников» такого уровня в городе единицы. Сорокин подошел по всем маркерам. Владимир Александрович помолчал. В тишине кабинета было слышно, как за окном набирает силу промозглый ноябрьский ветер, гоня по проспекту ледяную крупу. – Вторая группа всю ночь рыла носом землю на Гагарина, – негромко произнес полковник. – Результат нулевой. Пустышка. В девять утра у меня совещание у начальника главка. Если мы не дадим результат до обеда, нас всех показательно выпорют и отдадут дело в городское управление. Богданов-старший бросил лист обратно на стол, повернулся к сыну и посмотрел ему прямо в глаза: – Отстранение от оперативной работы с тебя снято, майор. Условно. Бери Алёнушкина, бери свою колымагу и докажи, что вы оба не зря здесь штаны протираете. Возьмете Артиста с поличным — забуду про выбитую челюсть Шапочкина. Не возьмете — пойдете под суд оба. Свободны. Полковник резко развернулся и вышел, оставив за собой тяжелый сквозняк и запах крепкого табака. Стас медленно выдохнул, чувствуя, как внутри разжимается тугая пружина. Он посмотрел на Максима. Тот сидел на диване, чуть склонив голову набок, и на его бледных губах играла та самая, неубиваемая купчинская усмешка. – Ну что, командир? – весело спросил Максим. – Кажется, нас помиловали. – Нас не помиловали, Макс, – Стас схватил со спинки стула свою кожаную куртку и набросил ее на плечи. В глазах майора вспыхнул знакомый, азартный огонь. – Нам просто дали заряженный пистолет и одну попытку не прострелить себе ноги. Поднимай задницу. У нас максимум два часа, пока этот сантехник не ушел на очередной вызов. *** Черный «Форд Фокус» несся по мокрому серому асфальту Московского проспекта. Дворники с надрывным воем смахивали липкую снежную кашу. В салоне вкусно пахло свежим кофе из бумажных стаканчиков, которые Стас перехватил на заправке, и горячими пирожками с мясом. – Ешь, – скомандовал Стас, не отрывая взгляда от дороги. – Ты со вчерашнего дня на одних таблетках держишься. Зеленый весь, как болотная кочка. Максим послушно взял пирожок здоровой рукой, откусил и с явным удовольствием зажмурился: – С капустой вкуснее, но сойдет. Спасибо, Стас. – Пожалуйста, – хмыкнул майор. – Музыку включи. Вон ту кассету в бардачке возьми, черную. Максим открыл бардачок, достал старую кассету без подписи и щелкнул магнитолой. Через секунду салон наполнился тягучими, мистическими звуками бас-гитары и надломленным голосом Бутусова: «Прогулки по воде». Алёнушкин тихо хмыкнул и покачал головой в такт: – Классика. А я думал, вы только по жести вроде «Алисы» угораете. – «Наутилус» — это для мозгов, – отозвался Стас, ловко перестраиваясь через трамвайные пути. – Когда нужно картинку сложить, лучше них никто не пишет. Ты лучше жуй и слушай сюда. Богданов переключил передачу, и стрелка тахометра дернулась вверх. – Я пробил график работы аварийной службы этой управляйки. Сорокин заступает в смену в восемь тридцать утра на диспетчерском пункте на Варшавской. Но квартирные кражи происходили строго между одиннадцатью и часом дня. Почему? Максим дожевал, запил глотком обжигающего американо и прищурился, глядя на проносящиеся за окном сталинские фасады: – Потому что жильцы элитных домов к одиннадцати гарантированно разъезжаются: кто в офисы, кто по спа-салонам, а домработницы приходят либо рано утром, либо к вечеру. Но главное не это. Квартиры, которые он брал, были расположены в домах, где накануне объявляли о проверке вентиляции или отключении горячей воды. – В точку! – Стас азартно ударил ладонью по рулю. Его аналитический ум работал на полных оборотах, расставляя фигуры на невидимой доске. – Он сам эти объявления на подъездах и вешал! За день до взлома. Жильцы видят бумажку: «Внимание, плановый обход сантехника». На следующий день звонок в дверь. Если кто-то дома — он вежливо извиняется, крутит вентиль на батарее для вида и уходит. Если никого нет — достает свои отмычки, вскрывает замок за три минуты, забирает кэш и уходит через черный ход. – Значит, нужно узнать, где сегодня висит свежее объявление, – быстро подхватил мысль Максим. – Уже узнал, – усмехнулся Стас. – Пока ты со шваброй в подвале развлекался, я через дежурного связался с главным инженером управляющей компании. Сегодня у них по графику только один проблемный объект — генеральский дом на углу Московского и Бассейной. Четырехкомнатная квартира на пятом этаже. Хозяин — крупный застройщик, позавчера улетел с семьей в Дубай на две недели. Заявка на проверку отопления поступила… от самого Сорокина. Якобы соседи снизу пожаловались на сырость по стояку. – Красиво работает, черт, – с профессиональным уважением протянул Максим. – Сам создал повод, сам пошел устранять. Стас мельком глянул на напарника. Поразительно. Еще двое суток назад он видел в этом плотно сбитом, круглоголовом парне ходячую проблему, обузу, которую навязал ему отец. А сейчас Богданов ловил себя на странном, пьянящем ощущении: рядом сидел человек, с которым не нужно было разжевывать каждую мысль. Максим схватывал логику расследования с полуслова, просчитывал варианты на два шага вперед, не скулил от боли в разорванном плече и не задавал идиотских вопросов. Он был дерзким, язвительным, но в этой его дерзости не было трусости или дешевого понта — была лишь спокойная, монолитная уверенность в себе. – Ты стрелять сегодня сможешь, если что? – прямо спросил Стас. – Правой рукой — без проблем, – Максим спокойно похлопал по куртке, под которой прятался табельный ПМ. – На тридцать метров в десятку положу. Но лучше без стрельбы, майор. Дом элитный, там у каждого второго жильца охрана с карабинами в машинах сидит. Начнем палить в подъезде — устроим Норд-Ост районного масштаба. – Согласен, – кивнул Стас. – Берем тихо. На месте преступления, прямо в дверях. *** Дом на углу Московского проспекта и Бассейной улицы выглядел как неприступная крепость сталинского ампира: гранитный цоколь, массивные лепные карнизы, тяжелые дубовые двери парадных со стеклянными витражами и тихий, закрытый двор со шлагбаумом. Стас припарковал «Форд» через дорогу, укрывшись за фургоном службы доставки. Часы на приборной панели показывали ровно десять сорок пять. – Вон он, – тихо произнес Максим, чуть подавшись вперед. Из служебного микроавтобуса с выцветшей надписью «Жилкомсервис», притормозившего у ворот двора, вышел мужчина. На вид ему было чуть за сорок: жилистый, среднего роста, в синей спецовке с потертыми светоотражающими полосами и темно-серой вязаной шапке, натянутой до самых бровей. В правой руке он нес знакомый металлический кейс для инструментов. Правое плечо мужчины было чуть опущено, походка — мягкая, пружинящая, словно он шел не по асфальту, а по канату. – Артист, – сквозь зубы процедил Стас. – Один к одному с картотекой. Сорокин уверенно набрал код на калитке, прошел во двор и скрылся в третьем подъезде. – Пошли, – Стас потянулся к ручке двери, но Максим вдруг перехватил его за рукав здоровой рукой. – Стойте, майор. Подождите. – Чего ждать?! – вскинулся Стас. – Он сейчас квартиру вскроет! – Вот именно — пусть начнет вскрывать! – с нажимом прошептал Максим. В его синих глазах блеснула лисья хитрость. – Если мы влетим в подъезд сейчас, он услышит шаги снизу, бросит отмычки на площадке и заявит, что просто звонил в дверь проверить трубы. За покушение на кражу ему дадут два года условно с учетом чистых документов, и он выйдет через полгода. Нам нужно взять его с поличным, когда декодер уже будет торчать в личинке замка! Стас замер, оценивая расклад. Аналитический ум майора мгновенно согласился с доводами Алёнушкина. – Ладно, черт с тобой. Две минуты даем ему подняться на пятый этаж. Но как мы зайдем? Если он работает со страховкой на лестнице, он нас засечет. – А мы пойдем не как опера, – Максим хитро прищурился, стягивая свою косыночную повязку и пряча ее в карман куртки. – Вы — злой хозяин соседней квартиры, который спускается вниз выгуливать собаку или ругаться на шум. А я… я буду пьяным рокером, который перепутал этажи. Стас уставился на него с немой смесью шока и восхищения: – Ты серьезно? – Абсолютно, – ухмыльнулся Максим. – Он бывший музыкант. На подсознании он не воспримет пьяного пацана с похмелья как угрозу. Главное — выиграть те самые две секунды, чтобы он не успел выдернуть инструмент из замка. Доверьтесь мне, командир. Стас посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, затем коротко усмехнулся и покачал головой: – Ты ненормальный, Алёнушкин. Но план принимается. Пошли. *** Парадная встретила их гулким эхом, запахом дорогого парфюма жильцов и старинной лепниной на лестничных маршах. Лифт вызывать не стали — старая шахта заскрипела бы на весь подъезд. Они поднимались пешком, бесшумно ступая по ковровым дорожкам, покрывавшим мраморные ступени. На площадке четвертого этажа Стас прижался спиной к стене, достав табельный ПМ и сняв его с предохранителя. Выше, на пятом этаже, стояла абсолютная, противоестественная тишина, сквозь которую едва различимо пробивался тонкий, ритмичный металлический щелчок. *Клик. Клик. Шуршание.* Артист работал над сложнейшим итальянским замком «Mottura». Максим подмигнул Стасу, взъерошил здоровой рукой свой темный ежик волос, расстегнул куртку на две пуговицы, придавая себе максимально разболтанный вид, и, громко топая ботинками, шагнул на лестничный пролет пятого этажа. – «Группа крови на рукаве-е-е…» – заплетающимся, хриплым, фальшивым баритоном затянул Максим, нарочито громко спотыкаясь о ступеньку. – «Мой порядковый номер на рукаве-е-е…» Слышь, братан, а шестнадцатая квартира здесь, не?.. Металлические щелчки наверху мгновенно прекратились. Сорокин замер у массивной дубовой двери квартиры 18. В правой руке он сжимал тонкую никелированную спицу декодера, глубоко утопленную в замочную скважину, левая рука придерживала вороток. Чемоданчик с инструментами стоял у его ног открытым — внутри на бархатной подкладке блестели десятки отмычек, пластин и магнитных сканеров. Взломщик медленно повернул голову. Его глаза под шапкой сузились, превратившись в две ледяные щели. Он мгновенно оценил вошедшего: невысокий, сбитый парень, слегка помятый, идет нетвердой походкой, левая рука прижата к карману, взгляд полусонный. – Ошибся, парень, – глухо, с хрипотцой бросил Сорокин, не вынимая спицу, надеясь, что незваный гость сейчас уйдет. – Шестнадцатая на третьем этаже. Вали отсюда. – Да ладно тебе, командир, че ты злой такой? – Максим сделал еще два нетвердых шага, сокращая дистанцию до трех метров. Его синие глаза скользнули по наклейке на чемоданчике. – Опа! «Окна Открой» две тысячи двадцатого! Ты там был, что ли? Я там с пацанами в слэме всю морду разбил под «Пилот»! Сорокин на долю секунды ослабил бдительность. Знакомое название старого рок-фестиваля рефлекторно зацепило профессиональную гордость старого музыканта: – Был. Иди давай, не мешай аварии… Слово «авария» застряло у него в глотке. В этот момент пьяная расслабленность Максима слетела, как осенний лист под ураганом. Его тело спружинило с невероятной, звериной резкостью. Не обращая внимания на адскую боль в левом плече, Алёнушкин в один мощный прыжок преодолел разделявшее их расстояние и правой рукой намертво впечатал кисть Сорокина вместе с торчащей из замка отмычкой прямо в массивную дубовую дверь! – Стоять, сука! Полиция! – рявкнул Максим, прижимая взломщика к косяку всем корпусом. – Ах ты падла! – взревел Артист. Опыт десятков тюремных драк сработал мгновенно: Сорокин свободной левой рукой выхватил из раскрытого чемодана тяжелый полуторакилограммовый разводной ключ и с размаху, целясь в висок Максиму, нанес страшный круговой удар. Но удар не дошел до цели. Из-за угла лестничной клетки метнулась тень. Стас Богданов взлетел на площадку в одно неуловимое движение. Майор не стал стрелять — в замкнутом пространстве пуля дала бы рикошет. Он перехватил летящую руку с ключом на излете, выкрутил запястье Сорокина так, что сухожилия хрустнули, и с размаху впечатал лицо рецидивиста в гранитную плитку стены. Раздался глухой удар, брызнула кровь из разбитого носа Артиста. Разводной ключ с грохотом полетел на пол. – Лежать, тварь! – гаркнул Стас, заламывая вторую руку преступника за спину и наступая тяжелым ботинком ему на голень. Щелкнули стальные браслеты наручников. – Дёрнешься — башку отстрелю! Сорокин захрипел, уткнувшись лицом в пол, и сплюнул сгусток крови: – Менты… суки… Как вы меня срисовали?.. – По музыке, Артист, – тяжело дыша, произнес Максим, опускаясь на колено рядом и осторожно придерживая разболевшееся плечо. На лице Алёнушкина снова цвела спокойная, победная улыбка. – Вкус у тебя хороший. А вот бдительность хромает. Стас поднял голову. Его светло-русые кудри промокли от пота, голубые глаза сияли бешеным, диким триумфом. Он посмотрел на торчащую в замке отмычку, на раскрытый кейс с инструментами, на скованного рецидивиста — чистейшая тридцатая статья через сто пятьдесят восьмую, с поличным, без единого шанса для адвокатов. Затем майор перевел взгляд на Максима. Тот сидел на корточках, тяжело переводя дух, бледный, но живой, целый и абсолютно счастливый. Стас почувствовал, как сердце внутри делает мощный, пьянящий кульбит. Он шагнул к Максиму, протянул руку, помогая подняться, и когда Алёнушкин встал на ноги, майор с силой, не сдержавшись, притянул его к себе за здоровое плечо, хлопнув по спине: – Сработали, парень. Сработали! Максим уткнулся лбом в кожаную куртку Стаса, ощущая тепло его тела и бешеный стук его сердца, и тихо, хрипло рассмеялся: – А вы сомневались, товарищ майор? – Ни секунды, Макс, – выдохнул Стас, заглядывая в его синие глаза так близко, что их дыхание снова смешалось. – Ни единой чертовой секунды. *** Возвращение в Московское РУВД напоминало триумфальный марш. Новость о том, что отстраненный майор Богданов и раненый новичок Алёнушкин вдвоем, без группы захвата, взяли неуловимого газовщика-Артиста прямо у дверей квартиры крупного застройщика, разнеслась по отделу со скоростью лесного пожара. В дежурной части стоял гул. Опера высыпали в коридор, следователи бросали ручки, глядя, как Стас и Максим ведут в наручниках матерого рецидивиста с разбитым носом. Следом за ними дежурный лейтенант тащил опечатанный металлический кейс с десятками сложнейших отмычек и протоколом изъятия. В углу коридора, возле злополучного кофейного автомата, стоял Охман. Лицо старшины было серым, дряблые щеки мелко подрагивали. Он смотрел на Максима так, словно увидел восставшего из мертвых. Шапочкина в отделе не было — тот валялся в челюстно-лицевой хирургии со сломанной челюстью, но Охман прекрасно понимал: теперь их песенка спета. Авторитет Стаса и его нового напарника после этого задержания стал абсолютным, непререкаемым. Максим прошел мимо Охмана, даже не повернув головы. Он держался прямо, спокойно, как человек, сделавший свою тяжелую мужскую работу и не нуждающийся в чужих аплодисментах. – Богданов! – раздался с конца коридора громовой голос. Все мгновенно притихли. У дверей своего кабинета стоял полковник Богданов. Китель застегнут на все пуговицы, руки скрещены на широкой груди, взгляд тяжелый, непроницаемый. Он окинул взглядом задержанного Сорокина, опечатанный чемодан и двоих своих оперативников. – Оформить в ИВС, – коротко приказал полковник дежурному следователю. – Материалы дела подготовить к двум часам, лично повезу в главк на доклад генералу. – Есть, товарищ полковник! – козырнул следователь, уводя понурого Артиста по коридору. Владимир Александрович задержал взгляд на сыне, затем перевел его на Максима. На секунду в глазах старого волка промелькнула едва заметная, глубоко скрытая гордость, но голос прозвучал сухо и строго: – Алёнушкин. – Я, товарищ полковник, – отозвался Максим. – В санчасть. Немедленно. Пусть фельдшер обработает ожоги и заново перевяжет плечо. Если к вечеру поднимется температура — лично отправлю в госпиталь под конвоем. Свободен. – Есть в санчасть, – Максим козырнул здоровой рукой, бросил быстрый, теплый взгляд на Стаса и неторопливо зашагал в сторону лестницы. Полковник проводил его взглядом, затем повернулся к сыну: – А ты, майор, зайди ко мне. Разговор есть. *** Дверь кабинета начальника убойного отдела закрылась с глухим щелчком. Стас остался стоять у порога, не снимая расстегнутой куртки. Его светло-русые кудри все еще были в живописном беспорядке, на щеке алела царапина, полученная во время захвата, но синие глаза горели спокойной, взрослой уверенностью. Он больше не чувствовал себя провинившимся пацаном. Сегодня они доказали всё. Полковник медленно подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру и несколько секунд молча смотрел на серые крыши Петербурга. Затем подошел к сейфу, достал пузатую бутылку коньяка и два толстостенных граненых стакана. Плеснул на два пальца в каждый. Один стакан он молча пододвинул сыну по полированной столешнице. – Пей, – коротко бросил Владимир Александрович. Стас подошел к столу, взял стакан, но пить не спешил: – Служебное время, товарищ полковник. – Заткнись, Стас, – устало, без злобы произнес отец. – Пей. Заслужил. Главк уже на ушах стоит. Генерал лично звонил, сказал: дырки в погонах крутить пока рано, но министерскую премию отделу выпишут. Серию закрыли чисто. Комар носа не подточит. Стас опрокинул коньяк в горло. Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, смывая привкус адреналина, цементной пыли и ночного недосыпа. Отец выпил свой стакан залпом, крякнул и тяжело опустился в кресло. – С Шапочкиным я вопрос закрыл, – негромко заговорил полковник, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. – Утром ко мне его мамаша прибегала, визжала про прокуратуру. Я ей положил на стол заключение баллистической экспертизы из двадцать шестой больницы. Стас вздрогнул, вскинув глаза на отца: – Ты… ты знал? – Я начальник отдела, Станислав, – Богданов-старший поднял на сына тяжелый, все понимающий взгляд. – Я этот район знаю тридцать лет. Ты думал, хирург тебе пулю отдал и мне не доложил? Мы с Петром Сергеевичем еще в Афгане спирт из одной фляжки пили. Он мне сразу позвонил, как операцию закончил. В кабинете повисла гулкая, напряженная тишина. – Шапочкин написал рапорт по собственному желанию, – продолжил отец. – Задним числом. С волчьим билетом пойдет на гражданку, пусть радуется, что под трибунал не пошел. Охман переводится участковым в Колпино с понижением в звании. Гниль из отдела я вычистил. Стас молчал, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком. – Почему ты мне не сказал, Стас? – тихо, с неподдельной болью в голосе спросил полковник. – Почему ты позволил мне орать на тебя? Позволил мне повесить на тебя эти чертовы наряды? Почему не сказал, что Шапочкин стрелял в спину своему же?! Стас сжал пальцы на пустом стакане так, что стекло жалобно скрипнуло. – Потому что Максим попросил, – твердо ответил майор. – Он сказал: если поднимется шум, снимут тебя. Генерал спишет тебя на пенсию, отдел расформируют. Алёнушкин взял всё на себя, батя. Он соврал тебе в лицо, стерпел твой строгач, лишился премии — только чтобы прикрыть твою спину. И мою тоже. Владимир Александрович тяжело закрыл глаза. На его висках отчетливо проступили серые вены. Старый полковник медленно покачал головой: – Серега Антонов воспитал железного волчонка. Жестокий он мужик, Серега… Сколько раз я ему говорил: нельзя с пацаном как на плацу. А он всё свое гнул: «Либо сломается, либо станет кремнем». Не сломался. Кремень. Полковник открыл глаза и посмотрел на сына долгим, пронзительным взглядом. В этом взгляде не было командира — был только отец, знающий своего единственного сына до последней косточки. – Я утром заходил в кабинет оперов, Стас. Сердце майора пропустило глухой, тяжелый удар. – Я видел, как вы спали, – голос полковника звучал пугающе тихо, разрезая тишину кабинета. – Видел, как он к тебе прижался. И как ты его держал. Стас не отвел взгляда. Его голубые глаза стали ледяными, челюсти сжались. Майор приготовился к чему угодно: к скандалу, к обвинениям, к угрозам вышвырнуть из органов. Он не собирался оправдываться или лгать. Не перед отцом. Не после того, что произошло за эти трое суток. – И что? – глухо, с вызовом спросил Стас. Владимир Александрович долго молчал. Он смотрел на взъерошенные кудри сына, на сбитые костяшки его пальцев, на упрямую морщину между бровей — точно такую же, как у покойной матери Стаса. – А то, Станислав, – полковник тяжело вздохнул, оперевшись локтями о стол. – Что я тебя знаю. Ты тридцать лет живешь как на пороховой бочке. Всегда один. Всегда вперед паровоза. Женщины у тебя не держались больше месяца — орали, что ты на службе женат. Друзей настоящих не было — только сослуживцы, которые тебе в рот смотрели. Ты никого к себе близко не подпускал. Слишком гордый. Слишком колючий. Отец сделал паузу, заглядывая сыну в самую душу: – А за этого парня ты готов был Шапочкина голыми руками разорвать прямо на этаже. Ты ради него всю ночь в подвале лопатой махал. И сегодня… я видел, как ты на него смотришь. Как на икону. – Батя, прекрати… – сквозь зубы процедил Стас, чувствуя, как краска заливает шею. – Молчи и слушай, майор! – в голосе полковника снова звякнула командирская сталь, но в ней не было злобы — была безмерная отцовская тревога. – Мне плевать, что там у вас в головах крутится. Мы не в Голливуде живем, а в Питере, в убойном отделе. Здесь за такие взгляды сожрут живьем, не подавятся. Служба ошибок не прощает. Если кто-то из главка или УСБ хоть краем глаза зацепит то, что увидел я — вас обоих закопают так глубоко, что никакие раскрытые серии не помогут. Ты это понимаешь своими кудрявыми мозгами?!