Опальные погоны

Дин, Лось и яблочный пирог

Больничная палата травматологического отделения Городской больницы 26 на улице Костюшко жила по собственному, тягучему и монотонному расписанию. Здесь время не измерялось привычными суточными циклами убойного отдела: не было бесконечных звонков дежурного следователя, визга тормозов на мокром асфальте, запаха остывшего казенного кофе и протоколов допросов, пахнущих дешевой бумагой. Здесь время отмерялось каплями, мерно падающими в прозрачную пластиковую колбу капельницы, скрипом колесиков тележки с перевязочными материалами в коридоре и далеким, приглушенным рокотом дизельных грузовиков на Варшавской улице. Стас Богданов лежал на высокой койке у окна, уставившись в потолок, покрытый сетью мелких трещин, похожих на пересохшее русло реки. Правая рука майора от костяшек пальцев до самого локтя была замурована в тяжелый, белоснежный гипс и покоилась на специальной треугольной подушке. Справа под ребрами при каждом вздохе тупо и злобно пульсировало: сломанные кости, стянутые тугой фиксирующей повязкой, напоминали о полете со второго этажа дома на улице Типанова. Дренаж из плевральной полости сняли только вчера, и на его месте под слоями марли и лейкопластыря осталась противная, ноющая дыра. Но хуже физической боли было ощущение собственной беспомощности. Для тридцатилетнего майора полиции, привыкшего по утрам наматывать десятикилометровые кроссы по парку Победы, ворочать штангу в спортзале и влетать в криминальные притоны первым, лежать пластом в казенной хлопковой рубахе с расстегнутым воротом было изощренной пыткой. В дверь палаты коротко, дважды стукнули. Стук был знакомым — не робким, как у дежурных медсестер, и не наглым, как у санитаров, а твердым, чуть глуховатым. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Максим Алёнушкин. Он был без куртки, в темно-зеленом вязаном свитере с закатанными рукавами и потертых темных джинсах. Лицо Максима после недели беготни по городу посвежело, короткий темный ежик волос был чисто вымыт, а в синих глазах горело то самое неистребимое, спокойное тепло, от которого у Стаса в груди в последние дни неизменно теплело. В правой руке Максим держал увесистый бумажный крафтовый пакет с логотипом фермерской лавки, а из левого кармана его джинсов торчала стопка потрепанных книг в мягких обложках.

– Здорово, поломанный, – негромко, чтобы не беспокоить двух соседей по палате — пожилого профессора с шейкой бедра и сонного парня с вывихом ключицы, — произнес Максим.

Он подошел к койке Стаса, легко и уверенно подтянул тяжелый казенный стул, развернул его спинкой вперед и сел верхом, положив подбородок на скрещенные предплечья.

– Сам ты поломанный, – проворчал Стас, но в его голубых глазах блеснула неприкрытая радость. Майор попытался приподняться на левом локте, чтобы сесть повыше, но тут же зашипел сквозь зубы: сломанные ребра отозвались острой, режущей судорогой.

– Куда ты дергаешься, горе луковое? – Максим мгновенно поднялся на ноги. Его сильные, широкие ладони осторожно, но несокрушимо легли Стасу на здоровое плечо и затылок.

Действовал он поразительно чутко: аккуратно, миллиметр за миллиметром, приподнял майора, второй рукой взбил две плоские больничные подушки, подоткнул их под лопатки Богданова и усадил его полусидя.

Прикосновения Алёнушкина были теплыми, от его рук пахло морозным ветром, мылом и почему-то корицей. Стас шумно выдохнул, откинувшись на подушки. Близость Максима на долю секунды сбила дыхание: майор успел поймать взглядом ровную линию темных ресниц Алёнушкина, крошечный светлый шрамик над левой бровью и едва заметные розовые пятна на шее — следы ожога от того проклятого кипятка Шапочкина, которые теперь стремительно бледнели.

– Спасибо, – хрипло сказал Стас, чувствуя, как краска приливает к шее.

Чтобы скрыть внезапное смущение, майор мотнул головой в сторону пакета:

– Чего притащил? Если опять этот куриный бульон без соли из диетической столовой — клянусь, я тебя загипсованной лапой по уху огрею.

– Спокойно, майор, бунт на корабле отменяется, – усмехнулся Максим, снова усаживаясь на стул.

Он раскрыл пакет и принялся выставлять на прикроватную тумбочку сокровища:

– Бульон был позавчера, ты его честно выхлебал. Сегодня у нас контрабанда. Настоящий морс из лесной брусники — сам вчера варил, сахара минимум, витамина С вагон. Потом — два пирожка с говядиной и луком из той самой пекарни на Чернышевской, где тесто слоеное и хрустит. И… – Максим выдержал театральную паузу и извлек из недр пакета термос из нержавеющей стали.

– Чай. Черный, крупнолистовой, с чабрецом и сушеными ягодами можжевельника. Никаких больничных помоев.

Стас недоверчиво посмотрел на термос, затем перевел взгляд на круглое, спокойное лицо напарника.

– Ты сам морс варил? – с искренним изумлением спросил Богданов.

– Ты серьезно? Ментовский опер из Купчино варит морс по ночам?

– А что такого? – Максим пожал плечами, ловко отвинчивая крышку термоса, выполнявшую роль чашки.

По палате мгновенно поплыл густой, пряный, терпкий аромат таежных трав и горячего чая, напрочь заглушая казенный дух хлорки и пенициллина.

– У меня отчим в детстве заставлял всю домашнюю работу делать по струнке. Если компот скисал или суп пригорал — драил чугунный казан песком до зеркального блеска. Так что готовить я умею. Жить захочешь — научишься. Держи.

Максим вложил горячую кружку в здоровую левую руку Стаса. Майор поднес чай к губам, сделал осторожный глоток и блаженно прикрыл глаза. Тепло прокатилось по пищеводу, мягко согревая изнутри измученное травмами тело, смывая привкус анальгетиков. – Божественно, – искренне выдохнул Стас.

– Алёнушкин, если тебя когда-нибудь выпрут из органов за неподчинение начальству, открывай кофейню. Я к тебе каждый день буду заезжать.

– Не дождетесь, товарищ майор, – улыбнулся Максим, доставая из кармана одну из принесенных книг и кладя ее на край матраса.– Я из органов только вперед ногами уйду. Или на генеральскую пенсию. Стас скосил глаза на обложку. Это был потертый томик Эдгара Аллана По — старое советское издание в черном коленкоровом переплете с тиснением: «Падение дома Ашеров и другие рассказы».

– Опа, – Богданов приподнял бровь. – Классика готического хоррора? Ты серьезно это читаешь?

– Перечитываю, – поправил Максим.

– С детства люблю. У меня в купчинской хрущевке на книжной полке всего три вещи стояли: устав патрульно-постовой службы, справочник фельдшера и полное собрание По с Конан Дойлем. Я по ночам с фонариком под одеялом «Золотого жука» и «Убийство на улице Морг» штудировал. Отчим ловил, порол ремнем за то, что электричество жгу и глаза порчу, а я все равно читал. Мне всегда нравилось, как из мелких, на первый взгляд бредовых деталей вырастает железная логика.

Стас уставился на него так, словно увидел перед собой инопланетянина.

– Да ладно… – протянул майор. – Ты тоже на Конан Дойле вырос?

– А на чем еще расти нормальному сыскарю? – хмыкнул Максим.

– На «Знатоках», что ли? Хотя «Знатоки» тоже неплохи, но дедукция Холмса — это база. Только у Эдгара По круче: у него детектив всегда замешан на чистой чертовщине, на психологии безумия. Он понимал, что самый страшный монстр — это не вампир из гроба, а человек, у которого чердак потек.

Стас тихо, хрипло рассмеялся, но тут же поморщился, прижав загипсованную руку к правому боку:

– Не смеши меня, скотина, ребра трещат… Слушай, это прямо мистика какая-то. Я ведь в старших классах от Кинга и Лавкрафта не вылезал. Меня батя за «Хребты безумия» чуть в суворовское досрочно не сдал. Орал: «Ты советский офицерский сын, а читаешь американскую бесовщину!» А я балдел от этой атмосферы. Когда за окном питерская слякоть, фонари через туман еле светят, а ты сидишь в полутьме и читаешь про старые проклятые особняки Новой Англии.

– Питер вообще самый лавкрафтовский город в мире, – совершенно серьезно заметил Максим, разламывая пирожок пополам и протягивая большую половину Стасу. – Ты на Васильевский остров в ноябре выйди в полночь. Когда вода в каналах черная, как смола, гранит скользкий, туман с залива ползет, а дома с атлантами на тебя пустыми окнами смотрят. Тут любой нормальный опер через пару лет либо мистиком станет, либо сопьется. Стас с аппетитом вгрызся в хрустящее тесто пирожка. Начинка была горячей, сочной, истекающей ароматным бульоном.

Майор прожевал, запил глотком можжевелового чая и с неприкрытым любопытством посмотрел на напарника:

– Слушай, Макс… А музыку ты какую слушаешь? Ну, кроме того старья, что на радио крутят?

Максим хитро прищурился, вытащил из заднего кармана старенький кассетный плеер «Sony» в потертом пластиковом корпусе, перемотанном на углу синей изолентой, и щелкнул кнопкой выброса кассеты. На магнитной пленке белела аккуратная надпись гелевой ручкой: «Пикник. Египтянин. 2001».

– Можешь не продолжать, – выдохнул Стас, и на его лице расплылась широкая, мальчишеская улыбка.

– Шклярский?

– Шклярский, – подтвердил Максим.

– А еще «Алиса» времен «Шабаша», ранний «Наутилус», «Агата Кристи» и «Калинов Мост». Я в шестнадцать лет гитару во дворе нашел — старую ленинградку с треснувшей декой. Сам струны натянул, пальцы в кровь стер, пока аккорды учил. А потом в Купчино свою банду сколотили. Репетировали в котельной при ЖЭКе за то, что по выходным уголь разгружали. Назывались «Седьмой круг». Я там орал так, что вороны с крыш падали.

Стас покачал головой, не сводя с него сияющих голубых глаз:

– «Седьмой круг»… Твою мать, Алёнушкин, ты с каждой минутой становишься всё интереснее. А я на мотоцикле гонял под «Арию». У меня первый байк был — старая «Ява» вишневая, шестьдесят седьмого года. Мы с пацанами в гаражах на Краснопутиловской сутками ковырялись. Батя мне бензин сливал тайком, чтоб мать не видела. Летишь ночью по Пулковскому шоссе, Кипелов в наушниках ревет про улицу Роз, ветер в харю — и кажется, что весь мир у твоих ног.

– Мотоциклы — это тема, – тихо согласился Максим, и в его синих глазах отразилась какая-то далекая, затаенная мечта.

– Я всегда на «Чоппер» заглядывался. Низкий, тяжелый, с V-образным движком, чтоб вибрировал прямо в ребра. Но отчим сказал: «Купишь двухколесный гроб — лично в канаву спущу». Так и не срослось. Все деньги на академию ушли, потом на съемную халупу…

– Срастется еще, – твердо сказал Стас. – Выпишут меня, руку разработаю — поедем ко мне в гараж. У меня там старый «Днепр» перебранный стоит, я из него боббер строю уже года три. Хрома навесил, движок расточил. Поможешь проводку перебрать, я в электрике как баран в апельсинах.

Максим вскинул голову, и в его взгляде вспыхнул такой чистый, детский восторг, что Стасу на мгновение перехватило горло:

– Правда? Не врешь, командир?

– Майоры убойного отдела не врут, лейтенант, – наставительно поднял палец Стас, но тут же добавил с ухмылкой: – Ну, разве что начальству главка, когда протоколы горят.

Они помолчали, слушая, как за окном дождь методично колотит по жестяному отливу. В палате стало совсем тепло и уютно, словно это была не казенная травматология, а старая питерская мансарда, где двое старых друзей коротают промозглый вечер.

– Стас, – вдруг позвал Максим, крутя в пальцах пустой пластиковый стаканчик.– А сериалы ты смотришь? Ну, ментовские наши?

Богданов скривился, словно от зубной боли:

– Ментовские? Эту туфту про крутых оперов в кожаных плащах, которые на «Мерседесах» летают и с двух рук из автоматов по мафии палят? Да меня тошнит от них. Единственное, что более-менее правдиво снято — это «Улицы разбитых фонарей» первый сезон, да «Глухарь». – «Глухарь»?

Максим даже подскочил на стуле.

– Ты тоже его смотрел?!

– А то! – фыркнул Стас. – Мы с ребятами в Центральном, когда я еще стажером был, каждую серию разбирали. Там хоть психология настоящая. Глухарев — циник, усталый, помятый, берет взятки по мелочи, чтобы бензин в служебную колымагу залить, но при этом душу окончательно не пропил. А Антошин — оторва и псих с разбитым сердцем. И дружба эта их… кривая, косая, с мордобоем по пьяни, но насмерть. Когда Денис за Серегу под пули готов, а Серега за него в огонь.

– Вот! – горячо подхватил Максим, жестикулируя здоровой рукой.

– Вот именно! Без глянца, без соплей. Жизнь как она есть: серый спальный район, разбитые фонари, вечная нехватка бензина и понимание, что кроме твоего напарника тебе в этой жизни прикрыть спину некому.

Максим замолчал, лукаво покосился на Стаса и вдруг тихо, с заговорщицкой интонацией спросил:

– А заграничное что-нибудь? Не про ментов?

Стас прищурился, чувствуя подвох:

– Ты на что намекаешь, Алёнушкин?

– Да так… Мистика, демоны, старая черная «Импала» шестьдесят седьмого года, классический рок на кассетах… Ничего не напоминает?

Стас замер с кружкой в руке. Его брови медленно поползли вверх, а голубые глаза округлились:

– «Сверхъестественное»?! Ты смотришь «Сверхъестественное»?!

– Пятнадцать сезонов, майор, – с абсолютной гордостью, приложив руку к груди, отчеканил Максим.

– От первой серии, где мама на потолке горит, до самого финала. Наизусть знаю. Все ритуалы изгнания на латыни помню. *«Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…»*

– Заткнись, ради бога, а то сейчас дежурный врач решит, что у нас белая горячка началась! – расхохотался Стас, на этот раз наплевав на ноющую боль в сломанных ребрах. Майор хохотал до слез, запрокинув кудрявую голову на подушку.

– Не могу… Оперуполномоченный Московского РУВД изгоняет демонов в травматологии!

– Смешно ему, – притворно надулся Максим, но сам не смог сдержать широкой улыбки.

– Между прочим, культовая вещь. Два брата мотаются по мотелям, спасают людей, охотятся на нечисть под «Kansas» и «AC/DC». Романтика чистой воды.

– Ага, семейный бизнес, – сквозь смех выдохнул Стас, вытирая пальцем выступившую слезинку.

– Слушай, Макс… А ведь если подумать… Стас внимательно, с ног до головы окинул взглядом напарника: невысокий, крепко сбитый, коренастый, с широкими плечами, короткой стрижкой-ежиком, упрямым подбородком и насмешливыми синими глазами. В потертой куртке, с вечной готовностью влезть в драку и прикрыть чужую шкуру.

– Слушай, Алёнушкин… А тебя в академии случайно никак не называли? Позывной какой-нибудь дурацкий был?

Максим вдруг смутился. На его скулах проступил легкий румянец, он опустил глаза и принялся ковырять ногтем край деревянной спинки стула.

– Ну… было дело, – нехотя буркнул он.

– Ну-ка, ну-ка! – Стас подался вперед, сгорая от любопытства. – Колись, лейтенант! Это приказ старшего по званию!

– Дин, – тихо выдохнул Максим. Стас на секунду онемел, а затем палата снова огласилась его раскатистым, счастливым хохотом. Пожилой профессор на соседней койке зашевелился и недовольно забормотал во сне.

– Дин Винчестер! – давясь смехом, шептал Стас.

– Ну вылитый! Короткий ежик, характер дурной, вечно под пули лезет, рок слушает, жрет пироги тоннами и брата старшего прикрывает! Дин, твою мать! Это же гениально! Кто тебя так окрестил?

– Сокурсники в общаге, – вздохнул Максим, но в его глазах плясали веселые чертики. – Я на втором курсе откуда-то кожаную куртку коричневую надыбал, старую, авиационную. Ходил в ней нараспашку, плеер в ушах орал, дрался по любому поводу, если слабых обижали. Вот пацаны и прилепили: «Винчестер младший», потом просто «Дин». До самого выпуска так и звали. Даже преподаватель по криминалистике иногда на семинарах прикалывался: «Ну что, Дин, найдем сегодня вендиго в купчинских гаражах?»

Стас вытер лоб здоровой рукой, все еще посмеиваясь:

– Ох, не могу… Дин… А знаешь, как меня за глаза некоторые в отделе зовут? И в академии так звали?

Максим мгновенно оживился, выпрямившись на стуле:

– Как?

Стас тяжело вздохнул, покачал головой и нехотя признался:

– Лосем. Максим замер.

Его синие глаза распахнулись так широко, словно он только что увидел живого архангела Михаила посреди двадцать шестой больницы.

– Лосем?.. – переспросил Алёнушкин, и его губы начали предательски дрожать от подступающего хохота. – В смысле… Сэмом?!

– В прямом, – буркнул Стас, стараясь выглядеть сурово, но уголки его губ неудержимо ползли вверх. – Рост под метр девяносто, плечи как у шкафа, кудри эти дурацкие светло-русые вечно торчат во все стороны. И главное — зануда я страшный. Анализирую всё подряд, схемы строю, за книги цепляюсь, логику во всем ищу. Меня Шапочкин за спиной так звал: «Опять наш Лось в дебри полез». Кроули недоделанный…

Максим закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко подрагивали, из-под пальцев доносились приглушенные всхлипы чистого, безудержного восторга.

– Я не верю… – простонал Алёнушкин, поднимая сияющее от смеха лицо.

– Стас, это… это судьба. Ты понимаешь?! Дин и Сэм! Лось и Винчестер! В одном убойном отделе Санкт-Петербурга!

– Только вместо черной «Импалы» шестьдесят седьмого года у нас черный «Форд Фокус» с простреленным капотом, – подхватил Стас, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, абсолютно мальчишеское счастье.

– Ничего, «Форд» тоже зверь-машина! – отрезал Максим. – Зато багажник вместительный, бита и дробовик поместятся!

Они переглянулись и снова рассмеялись — тихо, переглядываясь как двое заговорщиков, нашедших друг друга среди миллионов чужих и равнодушных людей. В этот момент в кармане джинсов Максима заиграл телефон — старая полифоническая мелодия группы «Deep Purple». Алёнушкин достал мобильник, глянул на экран, и выражение его лица мгновенно переменилось: стало мягким, почти виноватым.

– Алло? Тетя Валя?.. Да, здравствуйте… Гуляли уже?.. Ох, спасибо вам огромное… Корм сухой в зеленом пакете, две мерные ложки… Да-да, уши закапать не забудьте, а то опять чесать начнет… Я завтра утром приеду, обязательно! Спасибо! Максим нажал отбой и виновато посмотрел на Стаса. – Соседка звонила. Из Купчино.

– По работе? – поинтересовался Стас.

– Хуже. По семейным обстоятельствам, – Максим улыбнулся и достал из бумажника небольшую глянцевую фотографию три на четыре, бережно протянув ее майору. – Вот. Моя головная боль.

Стас взял снимок здоровой левой рукой. С фотографии на него смотрела очаровательная собачья морда: шелковистая бело-рыжая шерсть, длинные свисающие уши с легкими завитками и огромные, темные, влажные глаза, в которых светилась вселенская доброта и легкая грусть.

– Это кто? – удивленно выдохнул Стас. – Спаниель?

– Кавалер кинг Чарльз спаниель, – с неприкрытой гордостью пояснил Максим. – Мартин зовут. Ему три года.

– Мартин… – Стас не мог отвести взгляда от фотографии.

– Надо же… Какой красивый. Аристократ настоящий.

– Ага, аристократ помоечный, – хмыкнул Максим, но в голосе звенела безмерная нежность.

– Я его щенком на помойке нашел, возле товарной станции. Какие-то уроды выбросили в коробке из-под обуви зимой, в мороз. Он пищал еле слышно, замерзал уже. Я его под куртку сунул, домой притащил. Отчим как увидел — за ремень схватился. Орал: «Вышвырни эту шавку! В моем доме блохастым тварям не место! Офицер не должен сюсюкать с диванными собачонками!»

Максим помрачнел, вспоминая старое:

– Я тогда первый раз в жизни против него пошел. Встал в дверях, щенка за спину спрятал и сказал: «Если тронешь его — я из дома уйду. Прямо сейчас, в метель». Отчим опешил. Посмотрел на меня как на бешеного, плюнул и ушел в свою комнату. Три месяца со мной не разговаривал. А Мартин выжил. Отогрел, выходил, ветеринару все карманные деньги снес. Теперь вот живет со мной в Купчино. Спит исключительно на моей подушке, наглый, как сто чертей. Когда я на сутках — соседка, тетя Валя, с ним гуляет.

Стас молча смотрел на маленькую фотографию. В груди майора шевельнулось старое, детское, давно похороненное под слоями офицерской брони воспоминание.

– Везет тебе, – тихо, почти неслышно произнес Стас.

Максим поднял на него внимательный взгляд:

– А ты? Не любишь собак?

– Люблю, – Стас горько усмехнулся, глядя в окно на серые питерские тучи. – Всю жизнь мечтал. С самого детства. Лет в семь притащил со двора щенка беспородного — черного такого, лопоухого, хвост колечком. Думал, мама заступится. А батя… Полковник Богданов как с дежурства пришел, даже сапоги не снял. Взял щенка за шкирку, вынес на лестницу и спустил в мусоропроводный отсек дворнику. Мне сказал: «Собака должна служить на границе или на зоне. В квартире от нее только шерсть, грязь и бабская слабость. Офицер не имеет права привязываться к тому, что нельзя подчинить уставу».

Стас сглотнул вставший в горле ком. Воспоминание сорокалетней давности до сих пор обжигало детской обидой.

– Я тогда неделю не разговаривал с ним. Ревел в подушку по ночам. А потом вырос… Понял, что батю не переделать. Он ведь не со зла, он просто систему в себе вырастил вместо сердца. Так и живу один. Ни собаки, ни кошки. Только цветы на подоконнике, да и те кактусы — поливать забываю.

Максим слушал его не перебивая. В синих глазах младшего лейтенанта не было жалости — жалость оскорбила бы гордого майора. В них было глубокое, щемящее понимание. Максим медленно протянул руку и накрыл загипсованную кисть Стаса своей теплой ладонью.

– Ничего, командир, – мягко, с поразительной уверенностью произнес Максим.

– Вот снимут с тебя этот скворечник, выйдешь на волю — поедем ко мне в Купчино. Познакомлю тебя с Мартином. Он гостей обожает, особенно больших и кудрявых. Залижет тебя до полусмерти, гарантирую.

Стас повернул голову, встретился с ним взглядом и слабо, благодарно улыбнулся:

– Договорились. Только ты его предупреди, чтоб штаны мне не слюнявил, а то я форму не отстираю. – Он интеллигент, он в душу плюет редко, – отшутился Максим.

Они снова помолчали. За окном начало смеркаться, зажглись первые фонари на улице Костюшко, бросая косые желтые отсветы на больничный подоконник.

– Слушай, Макс, – Стас оживился, переведя разговор на более безопасную тему.

– А вот ты морс варишь, пироги таскаешь… А нормальную еду ты любишь? Мясо там, жаркое?

– А кто ж мясо не любит? – удивился Алёнушкин. – Я хоть и не привередливый, но хороший стейк или шашлык за милую душу умну. Только готовить его на съемной хате в старой духовке — то еще приключение. Стас гордо расправил здоровое плечо:

– А вот тут, лейтенант, ты попал по адресу. – Да ладно? – Максим недоверчиво прищурился.

– Неужели наш грозный начальник убойного отдела умеет готовить что-то сложнее пельменей из пачки? – Пельмени из пачки жри сам! – шутливо возмутился Стас. – Я, между прочим, кулинар высшей категории. У меня это наследственное, от бабушки по материнской линии. Она в старом питерском ресторане шеф-поваром работала еще в советские годы. Для меня готовка — это как расследование. Чистая аналитика и алхимия. Пропорции специй, температурный режим, время выдержки… Ошибешься на полградуса — и всё дело насмарку.

– И какая же у тебя коронка, шеф-повар Богданов? – с неприкрытым интересом спросил Максим.

– Говядина, тушенная в темном стауте с розмарином, можжевеловыми ягодами и белыми грибами, – с расстановкой, смакуя каждое слово, произнес Стас. – Мясо берется только шейная часть, маринуется три часа, потом обжаривается на чугунной сковороде до карамельной корочки и томится в чугунке в духовке четыре часа на медленном огне. На гарнир — картофельный гратен со сливками и мускатным орехом под корочкой из пармезана. Мясо получается такое, что его губами есть можно, оно само на волокна распадается.

Максим судорожно сглотнул, прижав руку к животу:

– Твою мать, Станислав Владимирович… Ты надо мной издеваешься? Я с семи утра на ногах, у меня в желудке со вчерашнего дня только эти два пирожка перевариваются!

– А нечего было надо мной из-за гипса подтрунивать, – довольно осклабился Стас. – Но я мужик не жадный. Даю тебе слово офицера: через две недели гипс снимут, ребра срастутся — я тебя лично к себе приглашаю. Накормлю так, что из-за стола на карачках выползать будешь. И яблочный пирог испеку. Мой фирменный, с корицей, грецкими орехами и шариком пломбира сверху.