Опальные погоны

Максим посмотрел на него долгим, теплым, потрясенным взглядом. В полумраке палаты лицо майора, освещенное желтым светом уличного фонаря, казалось удивительно открытым, красивым и родным. Пропала ментовская жесткость, исчезла броня цинизма. Остался просто красивый, сильный парень со взъерошенными светло-русыми кудрями, который обещал ему яблочный пирог.

– Ловлю на слове, майор, – негромко, с легкой хрипотцой в голосе произнес Максим.

– Если соврешь — лично наряд вне очереди выпишу. – Не совру, – так же тихо ответил Стас, не отводя взгляда. Воздух между ними словно снова сгустился, завибрировал той самой тонкой, невидимой, звенящей нитью, которая натянулась между ними еще в подвале управления. Они сидели в тишине, глядя друг другу в глаза, и в этой тишине не было неловкости.

Пепел и железо

Декабрь встречал Петербург колючим, немилосердным ветром, гнавшим с Финского залива тяжелые свинцовые тучи. Снег то начинал сыпать густой, слепящей крупой, то мгновенно таял на горячем от бесконечного потока машин асфальте, превращая Московский проспект в бесконечную черно-серую жижу.Стас Богданов стоял на крыльце двадцать шестой больницы на улице Костюшко и жадно, полной грудью вдыхал этот стылый, пропахший выхлопами и мокрым гранитом воздух. В легких на самом глубоком вдохе всё еще неприятно тянуло — сломанные ребра срослись, но напоминали о себе тупой ноющей пульсацией, а правое запястье, освобожденное от гипса всего два часа назад, казалось тонким, непривычно слабым и стянутым тугой эластичной манжетой.– Богданов, ты у меня доиграешься, – ворчал коренастый седобородый хирург, стоявший рядом в расстегнутом белом халате и куривший тонкую ментоловую сигарету прямо под запрещающим знаком. – Я твоему полковнику лично справку выписал: легкий труд, никаких физических нагрузок, никаких погонь и мордобоя минимум на месяц. Тебе легкое едва спасли, дренаж сняли на прошлой неделе. Если хоть одно ребро снова сместится — я тебя обратно на операционный стол положу и лично к койке ремнями привяжу. Усек?– Усек, Петр Сергеевич, – криво усмехнулся Стас, натягивая кожаную перчатку на левую руку. Светло-русые кудри майора трепал ледяной ветер, но голубые глаза уже горели тем самым знакомым, неуемным сыщицким огнем. – Я аккуратно. В кабинете посижу, пыль с папок сдувать буду.– Знаю я твое «аккуратно», – сплюнул врач, затушив окурок о край урны. – Вся порода у вас с отцом такая — бешеная, на износ. Вон, встречающий твой подрулил. Забирай его, Алёнушкин, пока он тут на крыльце новое расследование не начал!К тротуару с тихим урчанием подкатил черный «Форд Фокус». Хлопнула водительская дверь, и из машины выбрался Максим.На нем была темно-зеленая теплая куртка-аляска с меховым капюшоном, под ней виднелся плотный свитер. Выглядел он собранным, свежим, а его походка — упругая, кошачья — больше не выдавала последствий недавнего ранения. Синие глаза Максима мгновенно зацепились за фигуру майора, сканируя его с головы до ног с въедливостью опытного криминалиста.– Здорово, поломанный, – весело бросил Максим, поднимаясь по гранитным ступеням и крепко, по-мужски пожимая здоровую левую руку Стаса. – Вещи все забрал? Больничную пижаму не умыкнул на память?– Сам ты поломанный, – беззлобно огрызнулся Стас, чувствуя, как внутри разливается густая, теплая волна спокойствия. – Поехали в отдел, Макс. Я от этой больничной хлорки и манной каши уже выть готов на луну.– Домой надо, Станислав Владимирович. Врач велел…– В отдел, я сказал, – тоном, не терпящим возражений, отрезал Богданов, спускаясь к машине. – Дома я от тоски сдохну за полдня. Батя на месте?Максим на долю секунды замешкался, открывая пассажирскую дверь, и в его взгляде промелькнула едва заметная, глубокая тень. Но он тут же отвел глаза, коротко кивнув:– На месте. С утра в кабинете сидит, почту разгребает. Садись давай, печку на тройку врубил, салон теплый.***В Московском РУВД за две недели ничего не изменилось. Все тот же въевшийся в стены запах старой бумажной пыли, мокрых шинелей и дешевого табака из подвала. Разве что в коридорах стало заметно тише: после показательного увольнения Шапочкина и перевода Охмана в глухое Колпино опера вели себя тише воды, ниже травы, прекрасно понимая, кто в этом доме теперь обладает абсолютным авторитетом.Стас поднялся на третий этаж не торопясь, бережно придерживая правый бок, когда на лестничных маршах приходилось делать широкие шаги. Максим шел чуть позади, готовый в любую секунду подставить плечо, но держался ненавязчиво, не уязвляя гордость командира.Они подошли к кабинету начальника отдела. Стас коротко стукнул здоровой рукой по дубовому полотну и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.Полковник Богданов сидел за своим массивным полированным столом, заваленным документами с красными грифами «Срочно». Перед ним остывал чай в граненом стакане в тяжелом мельхиоровом подстаканнике. Владимир Александрович поднял тяжелый, налитый свинцом взгляд на вошедшего сына. Ни тени радости, ни отцовского облегчения на его крупном, обветренном лице не отразилось. Лишь желваки на челюстях каменно напряглись.– Здравия желаю, товарищ полковник, – четко доложил Стас, вытягиваясь по стойке смирно. Внутри майора теплилось странное, неловкое ожидание: он помнил слова Максима в реанимации. Помнил, как напарник рассказывал, что отец рвался к нему в больницу, что велел передать слова гордости, что переживал. – Майор Богданов после прохождения лечения прибыл для дальнейшего несения службы. Справка от главврача…– Положи на край стола, – ледяным голосом перебил его полковник, даже не взглянув на протянутую бумагу.Стас опустил лист на полированное дерево. Пауза затянулась.– Батя… – негромко, уже без уставного тона произнес Стас, чуть наклонив голову. – Спасибо, что звонил тогда. В реанимацию. Максим передал твои слова. Я… ценю.Максим, стоявший за спиной Стаса у самых дверей, тихо, едва слышно втянул воздух сквозь зубы и замер, опустив подбородок.Полковник Богданов медленно отложил тяжелую перьевую ручку. Его густые седые брови поползли вверх, а в глазах полыхнуло такое искреннее, холодное и яростное недоумение, что в кабинете мгновенно стало трудно дышать.– Звонил? – переспросил полковник. Его голос опустился до низкого, угрожающего рокота. – Куда я звонил, майор?Стас нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок:– В двадцать шестую. Когда меня привезли… после Типанова. Максим сказал, ты на селекторе был, но рвался приехать, передал, что я…– Алёнушкин соврал тебе, – с безжалостной, хирургической четкостью отрезал Владимир Александрович.Слова упали между ними, как разорвавшаяся граната.Стас замер. Голубые глаза майора расширились. Он медленно повернул голову к Максиму. Младший лейтенант стоял у стены, не шевелясь, глядя прямо перед собой в пол. На скулах Максима ходили желваки, руки были сжаты в кулаки в карманах куртки, но он не произнес ни звука, не попытался оправдаться.– Никуда я не звонил, – продолжал полковник, тяжело поднимаясь из-за стола и нависая над сыном. – И ехать не собирался. Потому что ты, майор Богданов, повел себя на адресе как сопливый курсант-первогодка! Ты полез на балкон, не проверив комнату! Не зачистил углы, повернулся спиной к закрытому шкафу и получил удар от заурядного уголовника! Тебя вышвырнули со второго этажа как мешок с отрубями! Ты чудом не свернул себе шею, сорвал оперативную разработку и подставил под удар всё управление!– Батя… – ошарашенно выдохнул Стас. Земля под ногами майора словно качнулась. В висках застучала кровь.– Молчать! – рявкнул полковник так, что жалобно звякнул подстаканник на столе. – Я закрыл глаза на твою драку с Шапочкиным! Я спустил на тормозах твои выходки в подвале! Но делать из меня идиота я не позволю никому! Если ты еще раз — слышишь меня, Станислав? — еще хоть один раз выкинешь что-то подобное, забудешь про тактику и устав, решив поиграть в бессмертного героя, я лично сниму с тебя погоны майора. Отправлю участковым в Красное Село, будешь до пенсии пьяных трактористов по канавам собирать! Ты меня понял?!– Понял, товарищ полковник, – мертвым, абсолютно пустым голосом ответил Стас.Внутри него словно выжгли всё дотла. Та хрупкая, детская надежда на то, что отец хоть на секунду испугался за его жизнь, рассыпалась в серый прах. Полковник Богданов не менялся. Он не был отцом — он был функцией. Механизмом.Владимир Александрович тяжело опустился обратно в кресло, достал из папки толстое серое дело в картонной обложке с надписью «Следственный комитет» и с глухим стуком швырнул его на середину стола.– На эмоции времени нет, – сухо бросил он, окончательно вычеркивая тему больницы из разговора. – Город стоит на ушах. Прокуратура требует результатов. Дело особой важности.Стас с трудом заставил свой аналитический мозг включиться, стряхнув оцепенение. Он подошел к столу, здоровой рукой придвинул папку к себе и открыл первую страницу.– Серийка? – голос майора звучал глухо, с хрипотцой.– Хуже, – ответил полковник. – Ритуальные убийства. За последние шесть дней — три трупа. Все трое — бездомные, опустившиеся бродяги без документов и постоянного места жительства. Первый найден в заброшенной котельной у железнодорожной ветки на Воздухоплавательной. Второй — на пустыре за проспектом Юрия Гагарина, в теплотрассе. Третий — сегодня ночью, в подвале расселенного дома на Варшавской.Стас перевернул страницу и наткнулся на цветные фотографии судмедэкспертов. Даже его ко всему привыкший желудок опера убойного отдела сжался в тугой узел.У всех жертв была вскрыта грудная клетка. Ребра были разломаны грубо, с чудовищной силой, словно их ломали слесарным инструментом или топором. А в зияющих багровых ранах… зияла пустота.– Сердца? – тихо спросил подошедший ближе Максим. Его голос звучал ровно, но в синих глазах застыла ледяная ярость.– Сердца вырезаны начисто, – подтвердил полковник. – Изъяты на месте преступления, пока жертвы были еще живы или в состоянии агонии. Патологоанатом утверждает, что надрезы сделаны широким изогнутым лезвием, похожим на ритуальный клинок или серп. Но самое скверное — обстановка вокруг тел.Владимир Александрович ткнул пальцем в снимки общего плана.Рядом с каждым изуродованным телом чернело пепелище. Аккуратный, выложенный по кругу из речных камней или битого огнеупорного кирпича костер. В золе эксперты обнаружили остатки трав: полынь, белена, можжевельник. А на стенах вокруг — копотью и кровью выведены странные, ломаные геометрические знаки, напоминающие перевернутые руны.– Пресса пока молчит, утечку мы заблокировали, – полковник посмотрел на сына тяжелым, немигающим взглядом. – Но слухи по Московскому району уже поползли. Если поползут дальше — в городе начнется паника. На раскрытие и задержание уродов, Станислав, я даю твоей группе ровно трое суток. Семьдесят два часа.– Трое суток на серийного маньяка с ритуальным уклоном? – Стас поднял на отца потемневшие голубые глаза. – Батя, это безумие. Тут нужен перекрестный анализ по всей области, агентурная сеть, проверка психдиспансеров…– Время пошло, майор Богданов, – отрезал полковник. – Не уложишься в трое суток — пойдешь под служебную проверку. Материалы дела у тебя. Свободны оба.***В кабинете оперов хлопнула дверь.Стас швырнул тяжелую папку на свой стол так, что подпрыгнула настольная лампа. Майор медленно развернулся, прислонился спиной к сейфу, скрестил руки на груди — правое запястье тут же заныло под эластичным бинтом, — и уставился на Максима.Алёнушкин стоял посреди комнаты. Он снял куртку, оставшись в темно-зеленом свитере, и молча смотрел на командира. Ни тени страха, ни вины на его круглом, спокойном лице не было. Лишь глубокая, взрослая усталость.– Зачем? – негромко, но так, что каждое слово резало воздух как стекло, спросил Стас. – Зачем ты мне соврал, Максим?Максим не отвел взгляда:– А что я должен был тебе сказать?– Правду! – с жаром, сорвавшись на крик, бросил Стас. Ребра справа обожгло резкой болью, он поморщился, но шагнул к напарнику. – Ты должен был сказать мне правду! Что бате плевать на меня! Что он назвал меня сопливым пацаном и предпочел свой гребаный министерский селектор! Зачем ты устроил этот цирк?! «Он звонил, он рвался, он сказал, ты лучший»… Ты надо мной посмеяться решил?! Из жалости эту сказку сочинил?!Максим резко шагнул вперед, сокращая дистанцию. В его невысокой, плотно сбитой фигуре вдруг проснулась такая дикая, сжатая в стальную пружину сила, что Стас невольно осекся.– Из жалости?! – прошипел Максим, заглядывая майору прямо в зрачки. Синие глаза Алёнушкина потемнели до цвета грозового неба. – Ты себя в зеркало видел тогда, Богданов?! Ты лежал на операционном столе, из тебя кровь литрами качали, у тебя ребра в легкое вонзились! Я тебя на руках до машины тащил, у меня самого плечо рвалось к чертовой матери! Я думал, ты до больницы не доедешь! А когда ты очнулся — первое, что ты спросил своими пересохшими губами: «Батя звонил? Он приедет?»Максим тяжело перевел дыхание, его грудь вздымалась под свитером:– Ты лежал там, весь поломанный, зашитый, и смотрел на меня как пацан семилетний, который ждет, что отец придет и скажет, что он молодец! И что я должен был сделать?! Сказать: «Нет, Стас, твой батя положил на тебя хрен, потому что у него отчет в главке, а ты, по его мнению, сам виноват, что из окна выпал»?! Добить тебя прямо там, на койке?!В кабинете повисла оглушительная, мертвая тишина. Было слышно только, как за окном свистит декабрьский ветер и гудят старые чугунные батареи.Стас стоял, опустив руки. Вся ярость, вся обида, душившая его последние полчаса, вдруг вытекла из него без остатка, оставив после себя лишь ноющую пустоту и странное, почти пугающее потрясение.Майор смотрел на Максима. На его упрямый подбородок, на короткий ежик волос, на сжатые в кулаки руки, готовые защищать его — Стаса — даже от правды, даже от собственного отца. Никто в жизни не закрывал Богданова собой так, как делал этот купчинский парень. Ни мать, пока была жива, ни армейские друзья, ни женщины.Стас медленно поднял здоровую левую руку, протянул ее вперед и тяжело, крепко опустил ладонь на затылок Максима. Пальцы майора зарылись в жесткие темные волосы, притягивая Алёнушкина ближе.– Дурак ты, Дин, – хрипло, со сбившимся дыханием выдохнул Стас, упираясь своим лбом в лоб напарника. – Набитый, упертый купчинский дурак.Максим шумно выдохнул, напряжение в его плечах спало. Он не отстранился. Напротив, положил свою ладонь на здоровое плечо Стаса, слегка сжав пальцы:– Какой есть, командир. Другого в убойный не завезли.– И слава богу, – тихо отозвался Стас.Они простояли так несколько секунд, деля одно дыхание на двоих в пыльном полумраке казенного кабинета. Граница между ними, та самая невидимая черта устава и званий, окончательно стерлась, уступив место чему-то нерушимому, спаянному кровью и верностью.Стас медленно отпустил его, тряхнул кудрявой головой и кивнул на стол:– Ладно. Сопли в сторону. У нас семьдесят два часа, чтобы не отправиться пасти коров в Красное Село. Давай бумаги.***Следующие четыре часа прошли в бешеной интеллектуальной гонке.Стас расчистил большую магнитную доску на стене и принялся выстраивать аналитическую схему. В центре появились фотографии трех жертв: неопознанный мужчина лет пятидесяти (кличка «Сиплый»), бродяга с Варшавской по имени Генка-Хромой и пожилая бездомная женщина, известная местным как «Мать Тереза».Максим сидел за компьютером, с поразительной скоростью пробивая базы данных, картотеки закрытых религиозных сект и форумы неоязычников.– Смотри, Стас, – Максим повернул монитор к майору. – Я связался со специалистами по этнографии из Музея религии. Эти знаки на стенах — не славянские руны. Это стилизация под скандинавские «гальдраставы» и символы древнегерманского культа Черного Солнца и Вотана в его самой темной, хтонической ипостаси. По их верованиям, перед зимним солнцестоянием границы миров истончаются. Чтобы получить абсолютную силу, здоровье или власть над душами, адепты культа должны принести в жертву «отверженных» — тех, чья жизнь для общества не имеет ценности.– Бездомные, – мрачно кивнул Стас, крутя в здоровых пальцах маркер. – Никто не заявит о пропаже, никто не кинется искать на следующий день. Идеальный расходный материал для психов.– Именно. Но жертв должно быть определенное количество, – Максим ткнул пальцем в распечатку текста из старинного трактата. – Четыре стихии. Четыре стороны света. Четыре сердца. Первое — Огонь (котельная на Воздухоплавательной). Второе — Земля (пустырь на Гагарина, теплотрасса). Третье — Воздух (расселенный дом на Варшавской, верхний этаж под крышей).– Значит, осталась Вода, – глаза Стаса хищно сузились. Мозг майора заработал как швейцарский хронометр. – Четвертая жертва должна быть принесена у воды. И замкнуть ритуальный круг до дня солнцестояния! А солнцестояние когда?– Через двое суток, – тихо произнес Максим. – В ночь с двадцать первого на двадцать второе декабря. Ровно к исходу нашего дедлайна.– Где у нас вода в Московском районе? – Стас шагнул к карте. – Район сухой, это не Васька и не Петроградка. Каналов нет. Есть пруды в парке Победы и парке Авиаторов. Есть река Волковка на границе с Фрунзенским. И система старых пожарных резервуаров и подземных коллекторов бывшего мясокомбината имени Кирова на Московском шоссе.– Поехали на Варшавскую, – Максим поднялся, застегивая куртку. – Третий труп нашли только утром. Эксперты закончили, но мы там еще не были. Место преступления всегда говорит больше, чем протоколы.***Дом на Варшавской представлял собой угрюмый памятник советскому конструктивизму: пятиэтажка с выбитыми окнами, заколоченными подъездами и облупившейся серой штукатуркой, ожидавшая сноса посреди новостроек.Они поднялись на чердак по полуразрушенной бетонной лестнице, подсвечивая путь мощными тактическими фонарями. Воздух здесь был ледяным, пахло промозглой сыростью, птичьим пометом и тем самым сладковато-приторным, металлическим духом свежей человеческой крови, который ни один опер не спутает ни с чем на свете.Тело женщины уже увезли в морг, но на полу чердака отчетливо виднелся меловой контур. Рядом чернел круг ритуального костра, выложенный из кусков старого кирпича. На балках перекрытия бурыми разводами застыли рунические символы.Стас осторожно опустился на одно колено, стараясь не напрягать правый бок. Его фонарь медленно скользил по доскам пола.– Работали двое, – негромко произнес майор, указывая лучом света на следы в вековой чердачной пыли. – Смотри, Макс. Вот здесь — тяжелые берцы с глубоким протектором, размер сорок четвертый-сорок пятый. Шаг широкий, уверенный. Он держал жертву, заламывал руки. А вот второй след — размер сорок первый, аккуратная подошва дорогого зимнего ботинка без каблука. Он не боролся. Он подошел, когда жертва уже была обездвижена, и сделал надрез.Максим подошел к кострищу, присел на корточки и кончиком карманного ножа аккуратно разворошил серый пепел.– Травы те же. Полынь, белена, – пробормотал Алёнушкин. Вдруг лезвие ножа обо что-то звякнуло. – Опа. А это что такое?Максим осторожно подцепил пинцетом из кармана небольшой предмет, запекшийся в угле, и поднес к свету фонаря.Это был обгоревший металлический кругляк размером с пятирублевую монету. На очищенной от сажи поверхности тускло блеснуло серебро: оскаленная морда волка в кольце из рунической вязи.– Клубный жетон, – Стас прищурился, разглядывая находку. – Или пропуск. На обратной стороне есть гравировка?Максим перевернул кругляк:– Латинские буквы: «L.V.». И номер: 014.Стас замер на секунду, а затем его лицо озарила хищная, торжествующая улыбка:– «Lupus Venator». Охотничий волк. Закрытый стрелковый клуб на Лиговском проспекте! Они позиционируют себя как элитное сообщество любителей исторического холодного оружия и практической стрельбы. Год назад по оперативным сводкам проходила информация, что там собираются отмороженные ультраправые фанатики и оккультисты, но доказательств не было.– Если жетон номерной — у них есть список членов, – подхватил Максим, поднимаясь на ноги. – Четырнадцатый номер… Это руководство или старый костяк.– В машину, – скомандовал Стас. – Время не ждет.***Вторые сутки расследования превратились в адский марафон без сна и отдыха.Официально нагрянуть с обыском в элитный клуб полковник Богданов запретил: у заведения была серьезная «крыша» в городском комитете по законности и правопорядку.– Без прямых улик вас самих там положат мордой в пол, – бросил полковник по телефону. – Ищите связь жетона с конкретным человеком. У вас осталось тридцать шесть часов.Стас и Максим не спали больше суток. Глаза майора покраснели, правое запястье дергало от сырости, но мозг продолжал выстраивать безупречную комбинацию.Через старые связи Максима в Центральном районе и хакерские базы данных они вскрыли закрытый реестр стрелкового клуба. Жетон под номером 014 принадлежал некоему Воронову Кириллу Андреевичу, тридцати шести лет. Владелец сети частных медицинских клиник, практикующий хирург-кардиолог, кандидат медицинских наук. Коллекционер средневекового оружия.– Кардиолог… – выдохнул Стас, глядя на досье Воронова на экране монитора в три часа ночи. – Господи, ну конечно! Кто еще может за две минуты в полевых условиях анатомически чисто вскрыть грудную клетку и извлечь сердце?! Для него это привычная операция!– А второй — исполнитель, – добавил Максим, открывая страницу окружения Воронова. – Его личный водитель и начальник охраны, бывший боец ЧВК с позывным «Молот». Сорок пятый размер ноги, рост под два метра, судимость за нанесение тяжких телесных.– Где они возьмут четвертую жертву? – Стас подошел к карте города. – Вода. Время — следующая ночь, пик солнцестояния.– Мясокомбинат на Московском шоссе, – уверенно произнес Максим, ткнув пальцем в южную окраину района. – Там огромный заброшенный комплекс водоочистных сооружений и подземных резервуаров с ледяной водой. Идеальное место: глухое, закрытое, туда часто забредают на ночлег бездомные, спасаясь от морозов у теплотрасс. Никаких случайных свидетелей.Стас посмотрел на часы. До полуночи третьих суток оставалось двадцать часов.– Едем на место, – сказал майор, проверяя обойму табельного ПМ. – Сделаем засаду заранее. Брать будем с поличным, на месте ритуала. Чтобы ни одна прокурорская крыса не смогла их отмазать.***Ночь зимнего солнцестояния накрыла южные окраины Петербурга глухим, беспросветным мраком. Мороз ударил под минус пятнадцать, сковав ледяной коркой раскисшую грязь вокруг циклопических, полуразрушенных корпусов заброшенного мясокомбината.Внутри подземного резервуара водоочистной станции царил могильный холод. С потолка свисали длинные сосульки, под ногами на полуметровой глубине плескалась черная, маслянистая ледяная вода, затянутая тонким ломким ледком. В центре зала возвышался бетонный постамент — техническая площадка насосной станции, куда вела ржавая железная лестница.На площадке уже пылал костер. Пламя от сухих дров, пропитанных горючей смесью, отбрасывало пляшущие, зловещие тени на облупленные стены резервуара. Воздух был напоен удушливым, дурманящим запахом горящей белены и горькой полыни.На бетонном полу, связанный по рукам и ногам толстой альпинистской веревкой, лежал пожилой бездомный. Во рту у него был кляп, глаза бродяги были расширены от смертного ужаса: он видел то, что готовилось на алтаре.Над ним возвышались двое.Один — огромный, плечистый громила в черном камуфляже без знаков различия, державший в руках тяжелую металлическую дубинку. «Молот».Второй стоял у самого костра. На нем был длинный черный кожаный плащ, под которым белел хирургический костюм. На лице — серебряная маска волка, закрывавшая верхнюю половину черепа. В руках Кирилла Воронова тускло мерцало широкое, изогнутое лезвие ритуального жертвенного серпа из дамасской стали.– Вода принимает последнюю дань, – глухим, вибрирующим от религиозного экстаза голосом нараспев произнес Воронов. – Четвертый узел завязан. Сила древних возвращается в кровь избранных…Хирург шагнул к лежащему бродяге, занес клинок над его грудью, выбирая точку между третьим и четвертым ребром…– БРОСИТЬ ОРУЖИЕ! ПОЛИЦИЯ!Голос Максима Алёнушкина разорвал гулкую тишину подземелья, как выстрел крупнокалиберного орудия.Максим возник на краю освещенного круга словно из ниоткуда. Без куртки, в одном свитере, с табельным пистолетом, направленным точно в переносицу Воронова.План, который они разработали со Стасом, был безумным и смертельно опасным: Максим отвлекал внимание на себя, вызывая огонь на открытом пространстве, пока Стас, ограниченный травмой ребер и не способный на рукопашную схватку, занимал скрытую огневую позицию на техническом мостике под самым потолком резервуара.– Стоять, ублюдки! – крикнул Максим, делая шаг вперед по щиколотку в ледяной воде. – Руки за голову, оба! Шаг в сторону — стреляю на поражение!Воронов от неожиданности отшатнулся, опустив серп. Но гигант «Молот» среагировал мгновенно, как дрессированный боевой пес.С глухим звериным рыком амбал выхватил из-под камуфляжной куртки помповое ружье двенадцатого калибра и вскинул его к плечу, целясь прямо в грудь Максима. Дистанция была убойной — картечь разнесла бы Алёнушкина в клочья за долю секунды.Максим даже не дрогнул. Бесстрашие купчинского парня в эту секунду граничило с безумием: он не стал прыгать в ледяную воду в поисках укрытия, а нажал на спуск своего ПМ. Пуля выбила щепу из цевья ружья, но «Молот» успевал передернуть затвор…*БАХ!*Сухой, раскатистый винтовочный грохот разорвал темноту под сводами резервуара.Это был Стас.Лежа на узком металлическом мостике на высоте шести метров, превозмогая адскую вспышку боли в сломанных ребрах от отдачи оружия, майор Богданов стрелял левой рукой — расчетливо, выверено, с филигранной снайперской точностью, помноженной на его феноменальную реакцию.Пуля калибра 9х18 вошла точно в правое плечо «Молота», перебив сухожилие. Ружье со звоном выпало из ослабевших пальцев громилы и булькнуло в черную воду.– Твою мать! – взвыл Воронов.Поняв, что ритуал сорван, хирург-фанатик впал в слепую, бешеную ярость. Он с размаху опустил ритуальный серп вниз, намереваясь во что бы то ни стало вонзить его в горло связанного бездомного, чтобы завершить кровавую жертву!Но Максим уже преодолел разделявшие их десять метров.В невероятном, стелющемся прыжке Алёнушкин взлетел на бетонный постамент, сбил Воронова с ног всем весом своего тела, и они покатились по камням прямо сквозь угли костра. Огненные искры брызнули во все стороны, запахло паленой шерстью свитера.Воронов, обладавший жилистой, сумасшедшей силой фанатика, полоснул клинком наотмашь. Острое лезвие рассекло рукав Максима, оцарапав предплечье, но Алёнушкин лишь глухо зарычал. Правой рукой он намертво перехватил запястье кардиолога, впечатал его кисть в бетон, выбивая оружие, а левой — коротко, страшно, со всей пролетарской купчинской ненавистью врезал Воронову точно в серебряную маску.Металл маски треснул, брызнула кровь из сломанного носа хирурга. Воронов обмяк, потеряв сознание.В этот момент раненый «Молот», зажимая плечо, попытался рвануть к выходу через дренажный тоннель.Сверху раздался металлический лязг.