Наследие Пламени и Пепла

И тогда возник самый страшный вопрос, тихий и бездонный: а знала ли она его? Истинного его? Не отца, а Правителя. Маршала. Того, чья подпись могла обречь целые деревни на огонь и забвение.

Элара (нет, в этот миг это была только Эллиана, сжавшаяся в комок боли у чужой повозки) прошептала в ледяную ночь, глядя на безразличные звёзды:

– А знала ли я тебя, отец?.. Такова цена правителя? Твоя любовь… была ли она просто ещё одним мостом через бездну, которую ты сам создавал?

Слёз не было. Был только холодный, всепроникающий ужас от понимания, что человек, которого она любила всей душой, и чудовище, которого ненавидел весь этот лагерь, могли быть одним целым. И её собственная жизнь, её безопасность, её «золотая клетка» в Сильверспаре могли быть выстроены из костей и пепла тех, кого сейчас называли «семьями» ЛСВ.

Она вспомнила его последние слова у потайной двери: «Забудь, кто ты». Теперь они звучали не как инструкция по выживанию, а как пророчество. Чтобы выжить здесь, среди жертв его решений, ей и правда нужно было забыть. Помнить только цель. Только правду, какую бы чудовищную она ни несла.

Но как забыть тепло его руки на своей голове? Как забыть гордость в его голосе, когда он говорил: «Ты – будущее, Элли»?

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль вернула её в настоящее. В запах лошадей, земли и страха. В роль Элары.

Она глубоко, с трудом вдохнула. Звёзды погасли в её глазах, затянутые пеленой новой, страшной решимости. Боль не ушла. Она ушла внутрь, превратившись в холодный, тяжёлый камень на дне души. Теперь у неё было две правды: правда дочери и правда лагеря. И ей предстояло либо найти третью, настоящую, либо разорваться между ними.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, снова став Эларой – целительницей с опущенным взглядом. Но внутри что-то сломалось и перестроилось. Сочувствие к Дариэну перестало быть абстрактным. Оно стало личным долгом. Она должна была узнать, что её отец сделал на самом деле. Не для того, чтобы оправдать. Чтобы понять. И чтобы решить, может ли дочь когда-нибудь снова посмотреть в глаза тому, кто дал ей жизнь, ценою, возможно, отобранной у других.

Часть третья: Вода, смывающая маски

Через два дня они вышли к озеру. Небольшому, с чёрной, зеркальной водой, окружённому вековыми соснами. Лира объявила короткую передышку и «время для бани» – редкую роскошь.

Женщины шли к озеру отдельной группой. Даже самые суровые воительницы на мгновение сбрасывали маску – в их глазах появлялось обычное женское облегчение. Элара шла с ними, чувствуя себя чужой. Её тело, несмотря на недели лишений, не было измождённым, как у других. Мускулы под кожей были упругими от лет тренировок, осанка – прямой, движения – отточенными. Она старалась сутулиться, двигаться неуклюже, но это было неестественно. Задумавшись, Элара отстала от всех и не заметила, как заблудилась. Услышав вдалеке шум ручья, она свернула с тропы и пошла вдоль воды. Через сотню шагов ручей упал с небольшого каменного уступа, образовав скрытую за завесой папоротников купель. Идеальное уединение.

Оглядевшись, она сбросила грубую одежду. Холодный воздух ознобил кожу. Она вошла в воду, вздрогнув от ледяного касания, и погрузилась с головой.

Когда она вынырнула и откинула голову, с её лица потекла чёрная вода – смесь сажи, пепла и грязи. Она провела руками по лицу, смывая маску «Элары». Потом распустила короткие, всё ещё влажные пряди волос.

Лёжа на спине, глядя на клочок неба между ветвей, она впервые за долгое время позволила себе быть. Не Эллой. Не Лианой. Просто собой. Девушкой с неподъёмной тайной, с отцом-чудовищем в глазах всего мира, с сердцем, разорванным между долгом и состраданием. Вода обнимала её, смывая не только грязь, но и наносное напряжение. Черты её лица, очищенные, обрели свою истинную, резкую выразительность. Длинные ресницы, высокие скулы, бледная кожа плеч – всё это было частью Эллианы, которую она так тщательно прятала.

Девушки из озера, освежённые, возвращались в лагерь , даже не заметив пропажи новенькой. Но зато их привлекло внимание другое, мимо них, с хихиканьем и азартными шёпотами, проскользнула группа самых молодых девушек. Они крались в сторону мужской части озера. Илва, проходя мимо, лишь презрительно сжала губы, но другие заметили, как её взгляд на миг метнулся в ту же сторону, в нём мелькнул не азарт, а любопытство, быстро задавленное дисциплиной.

Часть четвёртая: Встреча взглядов

Дариэн шёл к озеру с намеренным, резким шагом. Он заметил шевеление в кустах и тот приглушённый, знакомый смешок. Опять, – мелькнуло у него с раздражением. Он ненавидел эти глупые ритуалы. Ненавидел, когда на него смотрели не как на командира, а как на объект вожделения.

Резко свернув, он углубился в лес, намереваясь найти хоть какой-то укромный уголок. Его привлёк звук падающей воды – не шум озера, а более тихий, уединённый.

Раздвинув ветви плакучей ивы, он замер.

Перед ним была небольшая, почти круглая купель, подпитываемая тонкой струёй водопада. И в центре неё, в столбе света, пробившегося сквозь чащу, лежала на воде девушка.

Она была полуобнажена. Вода скрывала большую часть, но он видел линию спины – изящную, сильную, бледную, как лунный камень. Видел контур плеча, изгиб шеи, мокрые пряди тёмных волос, раскинувшиеся вокруг головы, как нимб. Её лицо было обращено к небу. Глаза закрыты. Капли воды сверкали на длинных ресницах и высоких скулах.

Это была Элара.

Но не та Элара, которую он знал. Не запачканная, не испуганная, не опускающая глаза. Это лицо… Оно было прекрасным. Не мягкой, убаюкивающей красотой, а острой, тревожной, как мелодия, сыгранная на струнах из нервов. В нём читалась глубокая, безмолвная печаль и такая же глубокая внутренняя сила. В этом лице не было ничего от служанки. Оно принадлежало равной. Той, чья душа была отлита в той же сложной, трагической форме, что и его собственная.

И тогда случилось необъяснимое. Его сердце, годами бившееся ровно, мерно, как барабан перед атакой, вдруг замерло. Пропустило один удар. В груди образовалась тишина, заполненная лишь шумом воды и этим немым откровением.

В тот же миг её глаза открылись. Она почувствовала его присутствие. Резко повернулась, инстинктивно прикрывшись руками, и взгляд её широко раскрытых изумрудных глаз встретился с его.

Он увидел в них не страх, а шок. Такой же, как у него. Шок от того, что маска сорвана, что они увидели друг друга безо всякой брони, в самом уязвимом и правдивом виде. На секунду время остановилось. Они замерли, два острова в одном потоке откровения.

Первым очнулся он. Всё его существо содрогнулось, и привычная ледяная маска набежала на лицо, но теперь она была треснувшей, и сквозь трещины пробивался смущённый, разъярённый свет. Он резко, почти грубо, отвёл взгляд, повернувшись к ней спиной.

– Лагерь выступает через час, – прозвучал его голос. Он был жёстким, командным, но в нём не было привычной ему насмешливой холодности. Была натянутость. – Вы не на своём посту, целительница.

И, не оборачиваясь, он зашагал прочь, оставляя её одну в ледяной воде с бешено колотящимся сердцем и одним непреложным знанием: он увидел. Увидел ту часть её, которую не видел никто. И в этом взгляде не было ненависти. Было потрясение. И что-то между ними, в самой ткани реальности, переломилось и сдвинулось навсегда.

Элла вернулась в лагерь, стараясь вновь втянуться в кожу «Элары». Но каждая клетка её тела помнила тот взгляд. Каждый нерв был натянут, как струна. Пока она застёгивала свою грубую куртку, она поймала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Илва стояла у повозки, наблюдая за ней. В её глазах не было прежней снисходительности. Было холодное, аналитическое понимание. Она что-то заметила. Уловила перемену в энергии, исходящей от новенькой, или просто увидела, откуда та вернулась.

А вдалеке, у командной палатки, Элла увидела его. Дариэн отдавал приказы, его осанка была безупречна, голос – твёрд. Но его взгляд, обычно прикованный к карте или к лицу собеседника, на мгновение, непроизвольно, метнулся в сторону тропы, ведущей от ручья. И так же быстро вернулся назад.

Он увидел лицо, которого не должно было существовать, – думала Элла, беря свой ящик с медикаментами. Не Эллианы. Не Лианы. Какое-то третье, настоящее. И это его… встревожило. Теперь игра ведётся на поле, которого нет на картах. И правила только предстоит узнать.

Колонна тронулась. Дариэн впереди, в седле. Элла – в строю, с тяжестью на плече. Между ними тянулись десятки метров лагерной суеты. Но в воздухе, густом от пыли и усталости, теперь висело нечто новое – тяжёлое, электрическое, невысказанное притяжение, острый как бритва и опасный как пропасть.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

Часть первая: Рассвет над заставой

Холод земли под спиной разбудил её раньше, чем первые лучи солнца коснулись верхушек сосен. Элара открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, вдыхая воздух нового дня. Под плащом, наброшенным на сено, её тело ещё помнило мягкость постели в Луминаре – тёплую шерсть одеял, гладкость льняных простыней. Но этот холод был другим. Не враждебным. Он был честным. Как правда, которую нельзя скрыть под слоями ткани и вежливых улыбок.

Она поднялась, отряхнула с колен прилипшие былинки и вышла из шатра. Лагерь уже просыпался – не с шумом и суетой, а с той молчаливой слаженностью, что рождается из необходимости. Люди двигались между повозками и кострищами, развешивая сохнуть бельё, проверяя оружие, разминая затёкшие за ночь мышцы. Над лагерем вился дым – не густой, как в Сильверспайре над кухнями дворца, а тонкий, едва уловимый, пахнущий не едой, а просто огнём. Жизнью.

Именно тогда она поняла: ей это нравится.

Не романтика приключений – она знала цену крови и страха. Не героизм – она была здесь не по выбору. А сама эта жизнь: без стен, без потолка над головой, без графика приёмов и уроков. Здесь не было расписания. Был только ритм – ритм переходов, привалов, раненых, которые приходят и уходят. Ритм, в который она уже входила, как в танец Айрис: сначала неловко, потом – естественно.

Борк заметил её задумчивость, точа нож у повозки с медикаментами.

– Нравится? – буркнул он, не отрываясь от работы. – Первый раз, когда не хочется бежать обратно к теплу и порядку?

– Вы читаете мысли? – спросила она, подходя ближе.

– Нет. У тебя и так на лице все написано .

Она не ответила. Взяла ведро и пошла к ручью за водой. Её шаги были лёгкими. Не потому что она забыла, кто она. А потому что впервые за двадцать лет она не чувствовала себя пленницей. Клетка отца была из стали и страха. Клетка дяди – из лжи и тайн. А здесь… здесь не было клетки. Была свобода – грубая, опасная, но настоящая. И она знала: вернуться в золотые стены Сильверспайра теперь будет больнее, чем умереть в этом лесу.

Часть вторая: Донесение с запада

Дариэн сидел у командного костра, склонившись над картой. Его пальцы, загрубевшие от верёвок и эфеса меча, водили по линиям рек и холмов – не нервно, а с той же точностью, с которой Элара водила иглой по ране. В этом человеке не было лишних движений. Каждый жест был расчётом.

К нему подошёл Кай – бывший дозорный Аргентиса, чьё лицо было изрезано шрамами, а глаза хранили память о том, что видели за годы службы на границе. Он бросил на землю свёрток, перевязанный шёлковой нитью – знак осведомителя из внутренних кругов Сильверспайра.

Дариэн молчал. Его пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели. Пальцы правой руки сами нашли шрам на шее – тонкую белую нить, вплетённую в кожу огнём чисток. Восемь лет назад, в двенадцать лет, он выкопал себя из-под трупов матери Марты и отца, и этот шрам стал единственным напоминанием: ты выжил. Остальные – нет.

«Дочь Вейла исчезла. Официально – отправлена на учёбу в Веридию. Неофициально – Рен Вейл играет в молчанку. Дворец в панике. Маршал…»

Кай понизил голос до шёпота:

– …Маршал обещал десять тысяч золотых за информацию о местонахождении дочери. Не за поимку, а за информацию. И ещё пять тысяч – за молчание.

Дариэн молча слушал. Его взгляд скользнул по лагерю – и остановился на фигуре Элары, моющей бинты у ручья. Она смеялась с девочкой-связной – коротко, беззаботно. Так не смеются служанки Аргентиса. Служанки боятся. Эта же… эта будто впервые дышала полной грудью.

– Что именно насторожило? – спросил Дариэн, не отводя взгляда от неё.

– Ярость, – ответил Кай. – Кайрон Вейл двадцать лет строил империю на льду. Он не кричит, не бьёт по столу, а подписывает приказы и смотрит, как их исполняют. А теперь… теперь он рвёт и мечет. Сломал стол в кабинете. Уволил троих советников за один день. Это не поиск пропавшей дочери. Это… паника. Он что-то скрывает и боится, что кто-то это узнает.

Генерал сложил донесение и бросил в огонь. Пламя пожирало слова – но не его мысли. Впервые за годы он почувствовал: за этой девушкой с длинными пальцами целительницы стоит нечто большее. Не шпионка. Не беглянка. Что-то… личное. Для Вейла. Для него самого.

Часть третья: Разговор у дуба

Лира нашла его у границы лагеря, где ветви старого дуба образовывали естественный навес и протянула ему кружку с горьким отваром – не спрашивая, нужен ли он. Она знала.

– Она не служанка, – сказал Дариэн первым, не глядя на неё.

– Я знаю, – спокойно ответила Лира. – Служанки не держат иглу как хирург. И не смотрят на карту, когда думают, что никто не видит.

– Ты следила?

– Я замечаю то, что другие не видят.

Генерал рассказал о донесении, о ярости Кайрона, о десяти тысячах золотых за молчание. Лира слушала, не перебивая. Её лицо, изборождённое морщинами от ветра и времени, оставалось непроницаемым.

– Если она дочь Вейла – зачем ей прятаться среди нас? – спросила она наконец. – Её отец мог бы спрятать девчонку в десятке безопасных мест, но не в лагере повстанцев.

– Или он не знает, где она, – ответил Дариэн. – Или… она сама сбежала.

– Тогда зачем ей помогать нам? Зачем рисковать жизнью ради людей, которые ненавидят её отца?

Лира поставила кружку на корни дуба. Её пальцы, покрытые шрамами от ножей и верёвок, сложились в спокойный жест.

– Не дави на неё. Не допрашивай. Дай ей раскрыться самой. Люди, которые прячутся, рано или поздно делают ошибку. Они устают притворяться. А ты… просто будь рядом. Смотри и жди.

– А если она шпионка?

– Тогда сама выдаст себя. Шпионы всегда спешат.

Дариэн кивнул. Но в его глазах – не согласие, а сомнение. Впервые за годы он не был уверен в своём решении. Эта девушка с глазами, полными не страха, а странной, глубокой печали… она не вписывалась в его карту мира. И это пугало больше любой угрозы.

Часть четвёртая: Растворение в рутине

Элара работала.

Сначала – в лазарете. Перевязывала свежие раны, варила отвары из трав, которые собрала утром в лесу. Потом – на кухне. Резала лук, мешала похлёбку, раздавала миски голодным бойцам. Затем – стирка. Коленопреклонённая у ручья, она полоскала рубахи и бинты, чувствуя, как вода проникает в ткань, вымывая кровь и пот.

Её движения не были механическими. Они были… лёгкими. Как будто тело наконец признало: ты не притворяешься. Ты живёшь этой ложью. И в этом есть своя правда.

Люди начали называть её «наша Эла», произнося это с теплотой, которая растворяла лёд недоверия в их глазах. Девочка-связная подарила ей ленту из выцветшей синей ткани, когда-то, возможно, бывшей частью знамени или дорогого платья. «Чтобы волосы не мешали работать», – сказала она,улабаясь уголками губ. Старый боец, чью рану она зашила три дня назад, кивнул ей при встрече – коротко, но с уважением.

Илва наблюдала.

Она стояла у колодца, поправляя прядь каштановых волос, уложенных с безупречной точностью даже в походных условиях. Её красота была отточенной, как лезвие бритвы – холодной и опасной. Но в её глазах не было ревности к Эларе, как к женщине. Был страх. Страх потерять то, что она построила за три года службы: статус, влияние, право стоять рядом с генералом без вопросов.

Когда Элара проходила мимо с корзиной белья, Илва «случайно» задела её локтем. Корзина опрокинулась, бельё рассыпалось по земле.

– Ой, прости, – сказала Илва, но в её голосе не было извинения. Была проверка. – Новая здесь. Не знаешь, где можно ходить, а где – нет.

Элара молча наклонилась и начала собирать бельё. Не с унижением. Не с гневом. С достоинством. Когда она подняла голову, её взгляд встретился с взглядом Илвы – и в нём не было страха. Было понимание: ты не враг. Ты – отражение того, кем я стану, если позволю лжи поглотить себя.

Илва отвернулась первой. Её пальцы нервно теребили край ремня – жест, выдающий внутреннее напряжение. Она боялась не Элары. Она боялась перемен.

Часть пятая: Прикосновение и граница

Дариэн стоял у колодца, наполняя флягу. Илва подошла к нему – легко, как всегда, но в её походке была навязчивость, которой раньше не было.

– Ты слишком много внимания уделяешь новенькой, – сказала она, поправляя волосы. – Она – никто. Просто девчонка с удачными руками.

– Эти «удачные руки» спасли троих вчера, – ответил он, не глядя на неё. – У нас нет роскоши выбирать, чьи руки нам нравятся.

– А если она лжёт? Если она не из Луминара?

– Тогда её ложь спасает жизни. А правда тех, кто её послал – убивает.

Илва замолчала. Потом положила руку ему на плечо – лёгкое, почти незаметное прикосновение. Но её пальцы задержались дольше, чем нужно. Она искала подтверждение: ты всё ещё мой. Ты помнишь, кто я.

Дариэн не сбросил её руку. Но его взгляд поднялся – холодный, безжалостный, как лезвие. В нём не было гнева. Была граница. Чёткая, непреодолимая.

«Это не к чему», —говорили его глаза.

Он ушёл, оставив её одну с пустой рукой и горячей волной унижения на щеках. Её не отвергли – её поставили на место. И это было больнее отказа.

Часть шестая: Сон в Разломе

Ночь опустилась на лагерь тяжёлым одеялом. В общем шатре все спали – храпели, ворочались, шептали во сне имена погибших. Элара лежала с открытыми глазами, глядя в темноту брезентового потолка. Её тело ныло от работы, но разум не давал покоя.

Она закрыла глаза – и провалилась в сон.

Она стоит на краю бездны. Не Руин – настоящего Разлома. Там, где реальность рвётся, как ткань. И в этой трещине – фигура матери. Изара стоит в сиянии, но её лицо искажено болью. Она кричит – но звук не доходит. Только губы, движущиеся в беззвучном отчаянии:

«Скрывайся! Они идут за тобой!»

Элара пытается подойти – но ноги не слушаются. Медальон на груди вспыхивает ослепительным светом – не синим, а белым, как солнце. Из Разлома тянется рука – не человеческая, а из теней и шёпота…

Она проснулась с криком – но крик застрял в горле.

Шатёр был полностью тёмным. Все огни погашены. Люди лежали неподвижно, затаив дыхание. Воздух густел от напряжения.

Борк шепнул из темноты, кладя руку ей на плечо:

– Тихо, «Солдаты Аргентиса», —прошептал Борк. – Патруль проходит в миле отсюда. Шли не тропой – напрямик через чащу. Как будто знали, где мы остановимся. Если увидят дым или огонь – конец.

Элара лежала в темноте, сердце колотилось. Но паники не было. Её тело, выдрессированное четырьмя годами тренировок, мгновенно переключилось в режим выживания: дыхание замедлилось, мышцы напряглись, разум заработал на пределе.

Они ищут меня, – поняла она. Не лагерь. Меня.

Но в тот же миг она осознала: если она останется хладнокровной – её раскроют. Служанка не может так спокойно принимать угрозу смерти. Служанка должна бояться.

Она сделала вдох – и позволила страху прорваться наружу. Её пальцы задрожали. Дыхание сбилось. Она прижала ладони к лицу, пряча слёзы – настоящие, от осознания, что она снова в клетке, пусть и невидимой.

– Я… я не хочу умирать, – прошептала она, и голос её дрогнул так, как будто страх был её собственным.

Борк погладил её по плечу – коротко, по-отечески.

– Не умрёшь, девочка. Держись.

В темноте шатра она почувствовала чей-то взгляд. Не враждебный. Не жалостливый. Просто… знающий. Она не обернулась – но знала: это Дариэн. Он стоял у входа, наблюдая. Видел её пробуждение. Видел, как она сжала медальон. Видел переход от хладнокровия к страху.

И впервые за всё время ей не захотелось притворяться. Хотелось поднять голову и сказать: «Да. Я не та, за кого себя выдаю. Но я не твой враг».

Но она промолчала. Потому что слова – это начало конца. А молчание… молчание ещё могло спасти.

Через час лагерь ожил. Огни не зажигали – двигались в темноте, на ощупь, как призраки. Люди сворачивали шатры, грузили повозки, строились в колонну. Элара взвалила ящик с медикаментами на плечо – тяжёлый, но знакомый вес.

Колонна тронулась, Элара шла в строю, глядя перед собой на спины впереди идущих. Её шаги были твёрдыми. Её спина – прямой.

Она знала: клетка отца была из стали. Клетка дяди – из лжи. А клетка, которую она строила сейчас для себя, была из страха.

Но даже страх можно превратить в оружие. Главное – не позволить ему съесть тебя изнутри.

Колонна скрылась в зелёном полумраке леса, оставив после себя лишь примятую траву и тишину, которая вскоре сомкнётся, как вода над местом кораблекрушения.

Глава 6

Глава 6: Три правды

Рассвет, пробиваясь сквозь густую листву вековых сосен, застал Элару уже на ногах, развешивающую выстиранные бинты на верёвках, натянутых между стволами деревьев, когда из глубины шатра донёсся стон – низкий, полный боли, заставивший её бросить влажную ткань и броситься внутрь, где воздух, густой от запаха пота, крови и горьких трав, обволакивал двадцать корчащихся на соломенных тюфяках тел, большинство из которых металось в лихорадке, с лицами, пылающими нездоровым румянцем, с глазами, метавшимися под закрытыми веками в бессвязных кошмарах, с губами, шепчущими обрывки забытых имён.

– Седьмой, – проворчал Борк, вытирая тыльной стороной ладони пот, стекающий по морщинистому лбу, – сегодня уже седьмой с этой проклятой лихорадкой.

Элара подошла к больному – юноше лет восемнадцати, чьё тело трясло так сильно, что зубы его стучали, словно на лютом морозе, а кожа, сухая и горячая, отражала внутренний огонь, пожиравший его изнутри.

– Сколько дней? – спросила она, прикладывая ладонь ко лбу парня, ощущая под пальцами пульсацию чужой боли.

– Третий. Вчера ещё мог говорить. Сегодня – только стонать.

Опустив мокрую тряпку на лоб больного, наблюдая, как тот вздрагивает, но не открывает глаз, она почувствовала на себе взгляд Борка, долгий и вдумчивый, после чего он неожиданно спросил, отложив в сторону котелок с отваром:

– Как Пустые поменяли твою жизнь?

Вопрос застал её врасплох не своей странностью, а личной направленностью, ибо в лагере подобные вопросы считались табу, каждая рана носилась молча.

– Я не видела их, – ответила она осторожно, продолжая поправлять компресс на лбу юноши. – Только слышала. В Луминаре говорили, что они нападают на караваны у границы Веридии. Забирают голос и память. Но я… я никогда не видела их собственными глазами.

Борк кивнул, его взгляд скользнул по её лицу – не с подозрением, но с той усталой мудростью, что приходит лишь после многих лет, проведённых среди умирающих.

– А родители? Где они?

Элара опустила глаза, чувствуя, как пальцы сами собой сжимают край рубахи, и ответила той ложью, что была частично построена на правде:

– Мать умерла, когда мне было четырнадцать. От серой лихорадки – болезни, что забирает голос первым, потом память, а в конце оставляет лишь тень человека, смотрящую на близких с пустотой в глазах.

Она замолчала, мать действительно умерла, когда Эларе было четырнадцать, но только ее жизнь унес пожар, а не лихорадка.

– А отец? – спросил Борк, и в его голосе прозвучала не любопытство, а сочувствие.

– Ушёл, когда я родилась. Так говорила мама. Сказал, что не готов к ребёнку. Может, вернулся в Аргентис. Может – погиб в первых вспышках Пустоты. Не знаю. Не помню его лица.

Это была почти правда: отец физически не уходил, но после смерти Изары построил вокруг себя стену из приказов и молчания, так что Эллиана, видя его каждый день в коридорах Сильверспайра, не знала, кто он на самом деле – человек за маской Маршала или сама эта маска, ставшая плотью.